Океан и Кинжал. Теневая Вуаль.

WHO WILL SAVE US NOW by David Chappell.

***

Агония — термин, который означает терминальное состояние организма, предшествующее наступлению смерти. Оно связано с активизацией компенсаторных механизмов, направленных на борьбу с угасанием жизненных сил организма. Термин происходит от греческого слова agonia, что значит «борьба». Агония не всегда сопровождается болью — на последней стадии умирания активность мозга снижается, и восприятие боли притупляется.

***

      Марцелл родился под конец войны с Нетомарианами. Успел он побывать в одной стычке, и выйти из неё героем, продержавшись до подхода подкрепления. Дар проявился в бою, когда огромный инсектоид пытался сожрать его. Марцелл ухватил хроно-волну, нажал на точку в пространстве, вобрал в себя всю силу, которую только мог, исторг синий дым, окутавший почти всю планету, и замедлил время. А после, в ярости своей, состарил армию инсектоидов и вернул жизнь всем погибшим товарищам.       Ему было девятнадцать. Он стал героем своего родного мира, планеты с летающими островами и каскадными водопадами, на которых строились мраморные дворцы. Мир, где небо извечно золотое, а на закате видны кольца астероидов, горящие в золотом закатном солнце, что окрашивает воду водопадов в жидкий огонь, которые могли пить лишь короли древности и сам Марцелл, ставший живым героем своего народа, потерявшего весь цвет молодёжи в последние годы войны.       Его нарекли Марцел-Ланом. «Тот, кто поборол страх». Да только сам Марцелл не считал это заслуженным. Всего лишь один бой, в то время как его собратья прошли войну длиною в три сотни лет.       Его дар помогал многим, когда война перекинулась на дальние рубежи. Время для его народа стало лишь словом. Он помогал чинить храмы, лечил больных, давал старикам второй шанс. Синий дым был его спутником, что невесомым плащом ложился на его плечи, возвращая людям молодость и второй шанс.       Марцелл и сам не боялся искажать хроно-волну, когда замечал на своём лице морщины. Когда волосы его седели, мышцы обвисали, колени хрустели. Всякий раз, как тысяча лет уходила за его плечи, он омолаживал себя, с горечью замечая, как тускнеет небо, как жухнет летняя трава и как умирают водопады. Хроно-волна требовала всё, чтобы исказить пространство и время.       Марцелл первые пару тысяч лет не думал о том, что ради морщинки придётся пожертвовать жизнью самой земли. Не задумывался, почему тускнеет золотое небо в лучах закатного солнца.       Однако в своём отражении он находил ответ.       Он боялся. Ещё тогда, на той проклятой пограничной планете боялся смерти. И не просто ужасной погибели в пасти инсектоида, а долгой и мучительной старости, кою проживали ветераны на том блокпосте.       Марцелл с ужасом для себя понимал, что каждый изъян в своём теле он лечил за счёт родной планеты, что состарилась быстрее положенного. Ночами он разглядывал своё тело в поисках неправильной пропорции. Боялся, что поседеют его золотые кудри и угаснут голубые, как бесконечные воды океанических миров, глаза.       Марцелл стал искать способ увековечить себя в памяти вселенной. Народ его был обречён из-за его же силы. Его планета состирались, и дар пришлось прятать, путешествуя по столичным мирам дальних секторов, находя успокоение в искусстве.       В картинах, чьими сюжетами он заключил тысячелетия истории в холстах, украшавших бесконечные галереи богатых императоров. В песнях, передавшихся и поколения в поколениях.       Но вершиной его искусства, существовавшего столько же, сколько и сам Марцел-Лан, были статуи.       Мрамор в его руках был мягким. Тела атлетов становились вечными достояниями долгой и упорной работы штихелей, кирок и долот. Тела красавиц, что обнажались пред ним, украшали дворцы и площади. Бюсты генералов и полководцев навечно оставались в почтённых галереях.       Но время не щадило даже искусство. Время порождало войны. Войны порождали жажду власти. Власть уничтожала всё прекрасное в людях. Марцеллу нужно было что-то иное.

***

      Марцелл от скуки стал искать в себе что-то отталкивающее. Жажда любви, признания. Это, к примеру, подошло на первые сто лет. Он позировал для картин и статуй инкогнито, но так и не почувствовал отвращения к себе. Оно приходило, когда старые колени начинали болеть.       Старость выбешивала Марцелла. Он ненавидел стареть и продлевать свою жизнь, красоту и молодость за счёт других.       На десятом веку своей искусственной, безнадёжно скучной молодости Марцел-Лан встретил женщину.       Её звали Ирэн. Она была скульптором, как и он когда-то. В её трактатах говорилось, что вдохновил её сам Марцелл, когда учил её, совсем юную, этой профессии. Марцелл даже удивился. Он этого совсем не помнил. Сколько лет он уже себя омолаживает, раз память стала подводить? Ирэн прилетела с далёкой планеты, которую когда-то посещал Марцелл сразу после войны с нетомарианами, чтобы изучать древние техники обработки мрамора.       Она была старой. Марцелл почувствовал укол отвращения. Неужели её придётся омолаживать, чтобы не испытывать этого чувства рвоты под ложечкой? Но со временем Марцелл пригляделся к ней. Она не была уродливой — просто зрелой, такой, а которой мечтают юнце, что шепчутся за её спиной. Морщины на лице, седина в волосах, руки, покрытые мозолями и шрамами от десятилетий работы. Она не пыталась это скрывать. Она вообще, кажется, не замечала, что стареет, раз одевалась так вызывающе и красиво на всех приёмах, наряжаясь лишь в чёрное. Марцелл перестал хмуриться на второй день их знакомства. — Почему ты не омолодишься? Я могу сделать это по щелчку пальцев. — спросил Марцелл, когда они впервые заговорили. — У тебя достаточно дара, чтобы я счёл его уникальным, достойным моего. — Зачем? — удивилась Ирэн, пожимая плечами. — Каждая моя морщинка — это история, которую я прожила. Эту я заметила, когда развелась с мужем. Он был тем ещё пьяницей, но по молодости был очень красивым. Эту — после того как стала бабушкой, мои дети нарожали мне с десять внуков, а внуки вскоре принесут ещё с десяток правнуков. А вот эта, под правым глазом, появилась, когда я стала впервые прабабушкой. Каждый шрам — урок, который я усвоила. Этот — она указала на открытую ключицу — когда решили, что пьяной могу водить машину и то был в далёкой молодости, этот — она открыла разрез платья, обнажая раненое бедро — когда решила показать первому мужу, на что способна ради любви к нему. А вот этот — не стесняясь, Ирэн обнажила правый бок, выставив напоказ огромный рваный шрам — когда ещё юной девой пошла на войну против Нетомариан и в первой же битве получила в бок его распроклятую лапу! Зачем мне отказываться от собственной жизни? — Потому что… — Марцелл запнулся. — Потому что это некрасиво.       Ирэн посмотрела на него с состраданием, от которого ему захотелось провалиться сквозь землю. Прямо как его матушка, которая постоянно напоминала ему, что его красота не будет вечной. — Ты боишься не старости, мой хороший — сказала она, хлопнув его по плечу, перед этим опрокинув бокал вина. — Ты боишься, что без красоты тебя перестанут любить. — Это одно и то же. Старый я никому не нужен. — Обиженно выдал Марцелл, вспоминая, как он ваял бюст Ксант-Арата, представляя, что он превратиться в безумного учёного, лысого старика, затерявшегося в лаборатории. — Нет. Красота привлекает. Любовь держит нас подле красоты и помогает увидеть её даже в состарившемся лице. Ты никогда не любил? — Спросила Ирэн. Марцелл не нашёлся, что ответить. Он не понимал, что значит любить человека всю жизнь. Все его любовницы состарились слишком быстро. Вэлар-Иран, к примеру, вообще одну любил всю жизнь, как он сам Марцеллу рассказывал. Этого Марцелл тоже не понимал. Как можно любить давно позабытый образ угасшей нежности?

***

      Он остался с Ирэн на десять лет. Прожить с ней последние мгновения её необыкновенной жизни не как извращённый любовник, а как верный ученик, даже не помышляющий о том, чтобы оскорбить любимую учительницу своими помыслами. Он учился у Ирэн жить и сама Ирэн училась у Марцелла тому, о чем мечтала всегда: жить и творить.       Она учила его работать с мрамором по-новому. Тысячелетний камень, который не заботится о красоте или безобразии — он просто есть. Задача скульптора не навязать ему форму, а освободить ту, что уже скрыта внутри. — Ты пытаешься высечь себя заново каждый день, — сказала Ирэн однажды. — Но мрамор не бесконечен. Рано или поздно от камня ничего не останется. — Я знаю. Придёт время и всё это будет разрушено природой или ещё хуже, нашими потомками.- Помрачнел Марцелл. — И ты поэтому не хочешь ваять новые скульптуры? — Да. Потому что это становится бессмысленным. Почему мы перестаём ценить красоту? — Вопрошал он, в гневе разбивая неудачную статую. Ирэн кивнула. Она не осуждала. — Потому что мы должны своим искусством учить сохранять всё то, что считаем красивым, не идеальным, не прекрасным или божественным, а красивым, способным вызвать в нас чувства даже под старость лет. — Ирэн исказила хроно-волну и восстановила мраморную глыбу, после чего ваяла неделю, пока глыба не приняла форму старухи, опирающейся на трость.       Марцелл почувствовал, что страшится стать таким же стариком. Но решил, что он может попробовать сделать что-то, что вызовет в нём такой же страх, как и грядущая старость, из-за которой он опять состарит звезды раньше срока.

***

      Марцел-Лан создал свой первый артефакт в пятьсот лет.       Это был крошечный кристалл, хранящий мгновение. Взмах больших светлых ресниц, блик солнца на воде, теплота рук, улыбка, которую он однажды видел и успел запомнить. Нежность губ, прикоснувшихся к его щеке. Он заморозил это мгновение в пси-структуре, в витиль-кристалле и вживил в оправу кольца. — Матушка… — всякий раз шептал он, воспоминая, как впервые мать отвела его к водопаду. Кристалл был прекрасен. И вечен. Прямо как память о матери. — И что ты сейчас чувствуешь? — спросила Ирэн, когда он показал ей работу, неизменно разливая вино по бокалам. — Облегчение, — ответил Марцел-Лан. — Впервые в жизни я создал нечто, что не нужно охранять от времени. Я могу показать это в камне, что истлеет, а могу просто вспомнить и рассказать. — Это называется искусство. — шептала Ирэн — Я думал, искусство — это красота. Но, ошибся. Удивительно. — Отвечал её Марцелл, низко кланяясь, как ученик. — Искусство — это остановленное мгновение. Красота — всего лишь способ его удержать. — Сказала Ирэн за год до своей кончины от старости.       Он смотрел на кристалл и чувствовал, как страх внутри него чуть-чуть ослабевает. Он лично построил для Ирэн усыпальницу, запечатлев в камне и кристаллах пси-силы её смех, её ругань. Её жизнь.

***

      Хранительница пришла к нему в мастерскую.       Тысяча пятьсот лет минула с тех пор, как ушла на тот свет мастерица Ирэн. Тысяча пятьсот лет борьбы с неизбежным для Марцелла стали настоявшим испытанием, тысяча пятьсот лет кристаллов, заполнивших все стены, полки, ящики. Он перестал считать мгновения. Он просто хранил их, боясь, что потеряет всё, чем дорожил, как когда-то это случилось с родным миром, что состарился раньше положенного. — Ты знаешь, кто я, — Сказала Хранительница. — Знаю. — Марцелл не обернулся. Он полировал новый кристалл, стараясь поймать идеальный угол преломления света. — Ты пришла забрать меня в свою Вуаль? — Хранительница кивнула. — Я согласен и знаешь что? Если и там мне придётся бежать от старости и маразма, то хроно-волной я просто обращу себя в скелет, добро? — Спросил он, не отрываясь от очередной работы. — Ты не боишься смерти? — Спросила Хранительница, вопросительно поднимая тонкую бровь.       Марцелл, нехотя, повернулся. — Память, вот что даёт мне моя волна. Псионика должна помнить всё, что было. Иначе, зачем она явилась к нам и дала силу? Хранительница молчала. — Я знаю, это немыслимо, — Сказал Марцел-Лан. — Я не могу сохранить всех. Но я могу создать место, где память будет вечной. Где ни одно мгновение не исчезнет. Берег. Место, куда души приходят, чтобы ждать перерождения. Если я стану частью этого места, я смогу… записывать. Вечно. Вуаль же не даст потерять эти мгновения. Ты же в курсе, что я видел будущее с помощью волны и что я с тобой говорю вот уже в тысячный раз?       Хранительница лишь кивнула. — Ты больше никогда не создашь новый кристалл, — сказала Хранительница. — Ты станешь самым большим хранилищем. — Да. Это будет искупление. — Мечтательно протянул Марцелл, вспоминая, как миры из-за воздействия хроно-волны умирали, пока он молодел. — Ты никогда не увидишь своего лица в зеркале. — Напомнила ему Хранительница. — Моё лицо — это тысячи лиц. Этого достаточно. Тем более, моя физиономия мне надоела. — Шепнул заговорчески Марцелл.       Хранительница посмотрела на него — на морщины, которых он больше не скрывал, на седину, которую больше не красил, на усталость, которую больше не считал врагом. — Ты готов? — спросила она. — Я готов, — ответил Марцел-Лан.

***

      Когда Пустота попыталась обернуть время вспять и вновь устроить взрыв, что породил её, в надежде навечно смешать два мира, на пути её, присоединяясь к Теневой Вуали, встал Марцел-Лан. Он не позволил Пустоте извечно посылать волны в Теневую Вуаль. Он закрутил мембрану, как галактическую спираль, лишив само время власти над Вуалью.       Марцелл не умер.       Тот, кто поборол страх, стал принципом. Каждая память, хранящаяся в Вуали, каждый отпечаток прожитой жизни, каждая улыбка, записанная в пси-структуре перерождения — это Марцел-Лан продолжает своё бесконечное творчество.       Его синий дым стал цветом воспоминаний. Не идеальных, не каким либо образом изменённых, не омоложенных — настоящих, со всеми морщинами, шрамами, слезами. Со всеми ошибками, подвигами и предательствами. Потому что только такие воспоминания имеют цену.       Он хотел сохранить красоту. Возвысить искусство.       Теневая Вуаль научила его, что красота — это память.       И теперь он стал вечным хранителем этой памяти.