Анемия. Та, что жаждет.
19 февраля 2026 г., 18:39
Shankar Sharma — Moments Before an Apocalypse
***
Анемия (синоним — малокровие) — состояние, при котором в крови снижается уровень гемоглобина и эритроцитов. Гемоглобин — это белок с железом, он переносит кислород по организму. Когда его не хватает, органы и ткани получают недостаточное питание. Анемия не является самостоятельным заболеванием — она возникает на фоне других проблем со здоровьем. В зависимости от причины может быть временной или хронической
***
Она родилась на заре тёмной эпохи, в годы, когда война Империи Древних против Ульев нетомариан только-только разгорелась. В дни, когда первые пограничные миры сгорали в огне бесконечной поры и беженцы неустанным потоком бежали к столичным мирам секторов, в надежде спастись от орды инсектоидов, не знавших ни страха, ни боли, ни пощады. На свет она появилась не с криком, не с плачем, и даже не с требованием — с вопросом, будто разум её уже сформировался в теле малютки. Акушерка, принимавшая роды, потом говорила её родителям: «Я принимала тысячи детей. Но впервые видела новорождённого, который так смотрит на мир» Она знала, кто её мать, кто ей отец, знала, когда нужно было молчать, и никогда не требовала к себе излишней заботы. — О чём ты думаешь, солнце моё? — Как-то раз, в ночь по времени на орбитальной станции, спросила мать. Тогда девочке исполнился год. Она так и не ответила, потому что ещё не умела говорить. Но в её глазах уже была всепожирающая бездна. Её хотелось покинуть детский манеж, узнать, что за горизонтом, почувствовать сладкий вкус сахара на обветренных губах и солёные слёзы. Сибилла. Так её нарекли родители. На их языке имя это означало: «неутомимая». И как же они были правы. Ничто в этом мире не могло утолить жажду этой девушки. Ничто и никто.***
Война с нетомарианами шла долго. Империя Древних втянула себя в изнурительную бойню. Всё ближе фронт подбирался к центральным мирам, предвещая поистине кровавую схватку. В то время, когда гудело затишье перед бурей, когда Сибилле исполнилось пять лет, она спросила у матери: — Мама, зачем мы живём? Мать, занятая логистическим отчётами, за которые получала драгоценные пайки, замерла, сидя за столом, что был завален бумагами. Это был не детский вопрос — слишком взрослый, слишком тяжёлый, слишком пустой. — Чтобы быть счастливыми, доченька. — Ответила мать, оторвавшись от работы и посадив ребёнка себе на колени. — А если я не знаю, что такое счастье? — Вновь спросила дочь, от чего её мать почувствовала, как сжимается её сердце, как слёзы на глаза вот-вот должны были политься в три ручья. — Тогда ты будешь искать, солнце моё. Как я когда-то искала твоего отца, так и ты когда-нибудь найдёшь то, ради чего жить. — Мама улыбнулась, прижала дочь к тёплой груди и погладила её по макушке. — А если я устану искать? — Не унималась дочка. Мать не нашла ответа для своего дитя. Слишком рано она задала этот вопрос. Сибилла же кивнула, будто ожидала именно такого исхода. И пошла играть, как ни в чем не бывало.***
Дар, преподнесённый Пустотой, проявился в двенадцать лет. Она сидела на золотом берегу лазурного моря и смотрела, как волны набегают на песок, — час, два, три, так прошло почти день. Бесконечное повторение одного и того же движения, будто это было зачатком безумия. Вода приходила, уходила, приходила снова. — Зачем? — Спросила Сибилла у моря. Море не ответило. Оно никогда не отвечало, как и Пустота, даровавшая ей участь быть псиоником. В этот момент из её пальцев потёк дым. Бледно-голубой, выцветший, словно ткань самого неба над головой пытались обесцветить, но ни как не могли оставить чисто белый. Дым её был цвета летнего неба, когда солнце ещё не решило, вставать ли ему сегодня. — Что это? — Спросила мать, увидев свечение и то, как Сибилла вонзает псионные иглы в рыб, а после с плясом пускается в море и по полчаса задерживает дыхание, словно дар Пустоты забирал у рыб возможность дышать под водой и отдавал его Сибилле. — Это я! — Весело ответила Сибилла. — Когда я искажаю иглы, когда я вонзаю их, я становлюсь ими! Мать со страхом и дрожащими руками уговорила дочь не нырять в море надолго, и после каждый день умоляла дитя своё не вонзать иглы в людей. Но Сибилла в порыве детской радости стала искажать волну Истощения и обращать волну в иглу, вытягивая тонкую линию пси-силы в острую нить с острым концом, чтобы потом превратить её в соломинку. Так бы Сибилла могла играть целыми днями и даже не уставать. Да только чем дольше играла Сибилла, тем меньше жили её любимые питомце и тем чаще болели друзья.***
В юности она попробовала заполнить образовавшуюся пустоту творчеством. Она не могла ничем насытиться. Ни играми, ни горем, ни радостью. Ей просто было мало. Иглы истощения, дарованный Пустотой, помогали ей не спать неделями, но все, кто окружал Сибиллу, старели слишком быстро. Матушка, не прожив и полвека, была уже старой, уставшей, немощной женщиной, а отец превратился в старика на коляске, что еле дышал, пытаясь встать с постели. Быстро Сибилла смекнула, что она творит со своими родными и ушла, не попрощавшись, лишь изредка возвращаясь, чтобы со слезами на глаза увидеть, как без её присутствия родители молодели, но горевали без бе родной и единственной дочки. Годы спустя, убегая от войны, Сибилла решила забыть в искусстве. Она рисовала. Картины получались идеальными — каждая линия, каждый цвет, каждая тень на своём месте. Их выставляли в галереях, их покупали коллекционеры, их хвалили критики. И никто не задавался вопросом, куда пропадали те, с чьей натуры Сибилла рисовала. Почему красавицы и короли пропадали, оставаясь лишь в силуэтах скульптур и на картинах. — Ты гений! — Говорили ей, не переставая аплодировать. — Я ремесленник, — Отмахивалась Сибилла, скрывая враньё за улыбкой. — Гений вкладывает душу. Я вкладываю труд. — И ведь никому она не говорила, что высосала почти все чувства и силы из тех, когда навечно запечатлела в своих работах. Она бросила рисовать через десять лет. Когда ей надоело иглами своими тратить жизни людей и желать после каждой иглы новых эмоций. Она ужаснулась, когда ей понравилось пить силу юноши, желавшего стать учителем. Сибилла почувствовала, как она живёт его жизнь. Его псионной силой, как она упивается его радостью, страданиями, а после презренно смотрит на бездыханное тело и со скукой созерцают картину, которую она писала три дня. — Почему? — спросил как-то покровитель, один из имперских дворян, бежавших от войны. — Мне надоело. — Шептала Сибилла. — Не хочу об этом думать. Это всё неправильно.***
Спустя пять сотен лет пришла наука. Она досконально изучила астрономию, физику, биологию. Пыталась найти ответ в устройстве вселенной. Сколько звёзд? Бесконечно много. Могла ли она забрать их силу? Навряд ли. Сколько галактик было в этом мире? Бесконечно много. Могла ли она посетить их все? Сибилла не знала. Сколько смысла было в её существовании? Смысл Сибилла не видела ещё со времён, как мать постарела у неё на глазах. — Ты разочарована? — Спросил её Ксант, недовольный её усталостью. — Я пресытилась наукой, — ответила Сибилла-ин. — Вселенная огромна. Мы в ней — пыль. Пыль не может иметь смысла. — Ты либо будешь работать, либо станешь моей подопытной. — пригрозил ей Ксант-Арат, проверяя пробирки. — Да мне плевать на твои пробирки. Она бросила науку через двадцать лет.***
Потом Сибилла пыталась найти себя религия. Она перепробовала все культы, все секты, все философские школы известной вселенной. Молилась богам, которых никто не видел. Медитировала в храмах, построенных до возникновения её цивилизации. Читала священные тексты на мёртвых языках. — Ты нашла то. ради чего провела три сотни лет в робе жреца? — спросил жрец в последнем храме, который она посетила. — Я не знаю, что я ищу. Я просто живу и поглощаю знания, старик. — — Это и есть ответ? — Испуганно спросил жрец. — Он самый. — Отвечала ему Сибилла. Она ушла из храма и больше не возвращалась.***
Потом вернулась война. Ульи вновь отправили свою орду, их призвали на очередной бой и Сибилла первой оказалась на передовой. Не потому что она верила в победу. Не потому что ненавидела врага. Просто война давала ритм. Приказы, движения, цели, возможность иглами впиваться во врага и пожирать его в отместку за то, что нетомариане сами пожирали псиоников. Не нужно думать, каяться, бороться — нужно просто делать. Высасывать всю жизнь из нетомариан и убивать врага. — Ты лучший солдат, какого я видел, — сказал как ей Айзек, после первой же битвы. — Ты не знаешь страха! — Я знаю только скуку, — ответила Сибилла. — На войне не скучно. — Это… необычная мотивация. — Почесав затылок, Айзек приложился к бутылке самогона. — Это единственная мотивация, которая у меня есть. — Отвечала Айзеку Сибилла. Она воевала сто с лишним лет. Убивала без ненависти, спасала без сострадания, побеждала без радости. Просто двигалась от одной цели к другой, как волна, набегающая на берег. Она научилась забирать силы, фильтровать их, забирать всю силу, которую могла дать ей вселенная и отдавать ей, чтобы волной Заряда взрывать целые солнечные системы и волной Истощения продлевала свою жизнь. Но в один проклятый день, она решила, что войны с неё хватит. Она решила, что ей повезёт в любви.***
Элиан был идеальным кандидатом. Податливый, будто глина, из него можно было слепить всё, что её душе было угодно. Но Сибилла чувствовала, как элина знает её желание, как свои собственные. Знает, когда нужно быть грубым, а когда следует шептать нежности холодными ночами, от которых в ней просыпалось первобытное чувство, от которого Сибилла вгоняла в него псионные иглы, а после волной Заряда отдавала себя всю, лишь бы его руки сжимали её плечи, прижимали к своей горячей груди. Одного Сибилла желала теми долгими ночами: чтобы это никогда не заканчивалось. Элиан мог заставить Сибиллу кричать его имя, а иногда, забирая её страсть, стягивая спираль глушения, он и сам кричал её имя так громко, что казалось, каждый, кто мало-мальски понимал речь, знал, что происходило в ту ночь. Сибилла же заставляла его быть рядом. Поглощала всю боль, а после Зарядом пси-силы не позволяла ему останавливаться ни на минуту: всё потому что оба они не могли умереть естественным путём, слишком долго времени понадобилось бы, чтобы вместе состариться. Это Сибилле и нужно было Они были вместе сто лет? Тысячу? Сибилла потеряла счёт после десятой ночи. Разве что в глаза Элиана Сибилла видела, как он горюет, ведь цели создать нормальную семью у них не было. Ночи страсти, любви, вечных ссор и долгих, приятных примирений, не приводили к тому, что на свет появился бы сын «Мертвеца», которого родила Сибилла-Энарэ, имя, которым её нарёк сам Элиан: «Задыхающаяся». В какой-то момент Сибилла осознала степень своего отчаяния и паразитического образа жизни. Он и сама стала ненавидеть себе, но что самое главное, кое-как прятала в глубине своей души неприязнь к тому, что делила с Элианом ложе. У мёртвых нет наследия. Не может быть любви. Мертвецам это не нужно. Мертвец не может стать для паразита истинной домом. У паразита нет дома. Только жертва. Сибилла же потомства не хотела. Уверяла себя в том, что таких как они вселенной больше не нужно. Но Элиан горевал вместе с ней: он хотел сына, которого бы воспитал так, чтобы он никогда не страдал и не знал ужаса войны. Сибилла же до боли в груди так же хотела родить дочку и дать ей спокойную, мирную жизнь, подальше от войны, псионики, и чтобы дочка никогда не облачалась в боевой скафандр, а только в платье ярко-алого цвета, как кровь, которую пролила её мать. Но мертвец не мог дать паразиту подобной судьбы, как и паразит не мог долго пить кровь мертвеца. Элиан-Ран не мог подарить жизнь. Лишь иллюзию, которой он был сам.***
Хранительница пришла к ней через пять сотен лет. Три сотни лет спустя, как она забрала Элиана. Пять сотен лет — столько прошло с того дня, как Элиан и Сибилла расстались хорошими друзьями. Взаправду друзьями, что время от времени находили в себе силы вновь сойтись и утопить друг в друге горе, упиваясь поцелуем и вновь убивая на утро пустым взглядом. — Ты знаешь, кто я. — Спрашивала Хранительница, когда Сибилла испуганно отшатнулась от неё, после того как Хранительница вогнала в Сибиллу псионную иглу и забрала часть силы, чтобы спокойно поговорить. — Знаю. — Сибилла-Энарэ сидела на краю обрыва и смотрела, как кроваво-красное солнце медленно тонет в бардовом море. Прямо как её дым, окрасившийся красный после расставания с Элианом; после того, как он почувствовала в оживающей Вуали волю некогда любимого человека. — Ты пришла предложить мне вечность. — Да. — Кивает Хранительница. — Я не хочу вечность. Я хочу покой. Больше ничего не хочу забирать. Не желаю больше питаться чужими жизнями. — Шепчет Сибилла. — Вечность может быть покоем. — Уверяет её Хранительница, присевшая рядом. — Тебе нужно место в этом мире. Стань частью Вуали. Направь тех, кто вновь станет жертвой собственной жажды. Иначе тебе придётся вечно смотреть, как жаждущий убивает себя, пожирая всё, что видит на пути. — Хранительница рассказывает её обо всём, не забывая упомнить, что Элиан тоже стал частью Вуали. Сибилла молчала долго. Смотрела, как последний луч солнца исчезает за горизонтом, оставляя в лучах белых звёзд окровавленное, раненое море. — Если я стану частью Вуали, я смогу исправить ошибки тех, кто будет после меня? — Как пожелаешь. Стань запретом или же советом. Каждое движение Вуали — это вопрос, на который нет ответа. Быть паразитом или же быть хранителем. — Отвечает Дитя Порядка. — Этого достаточно? Просто стать частью этой стены? — Этого никогда не достаточно. Но это всё, что есть. — Я согласна. — Не колеблясь ни минуты, ответила Сибилла.***
Она не умерла, когда Пустота вновь вмешалась в жизнь реального мира и попыталась волной истощения забрать всё, что подарила своим детям, обратно в бесконечно бурлящий океан. Сибилла-Энарэ стала принципом. Каждое движение Вуали, каждая искажённая волна, каждое колебание, каждый голодный позыв, каждая рябь, вызванная от пси-иглы, вонзённой в тело; голод, желание, страсть на её бесконечной поверхности — это Сибилла напоминает всем своим детям: «Не кусай кормящую тебя руку. Не бери кусок, который не сможешь проклотить!» Её бледно-голубой дым стал цветом, вьющийся тонкой линии с красной сердцевиной, стал напоминанием в самой структуре спирали Теневой Вуали. Она впилась в её структуру, как пиявка впивается в жертву. Она стала главной угрозой среди слоёв Вуали для тех, кто попытается проникнуть к Пустоте и её океану. Сибилла застыла в структуре Вуали как тягучая, горячая и ядовитая кровь Если кто-то попытается сразиться с Вуалью, то пусть ждёт ядовитый плевок из вен и яд этот вернётся в тело Вуали. Ибо таков её путь. Она стремилась утолить жажду, и сама стала той, что утоляют жажду каждого псионика.
