cmon, angel

Потёртая полка, свёртки на полу, будто они могут быть чем-то важным, заботливо сложенное постельное бельё, дыхание Уилла. Майк чувствует физически всё, что его окружает, и в подвале становится на удивление тесно, не так, как обычно. Его ноги беспорядочно трутся в беспокойстве чуть выше коленок Уилла и он слишком поздно замечает это, чтобы остановить — прохладные ладони ложатся на лодыжки, слабо вытягивают их в сторону, явно пытаясь успокоить, а затем подушечки пальцев невесомо гладят по коже. Если смотреть на Уилла, то невозможно даже предположить о чём он думает на самом деле, потому что он выглядит слишком беззаботным, когда касается так, слишком спокойным, будто не помнит вчерашнего или не придаёт этому значения, слишком.. обычным. — Мне нужно перевернуться. — Без проблем, — Уилл отвечает безапелляционно — поднимает руки, чуть выпрямляется. его тон нормальный, ровный и без следов хотя бы малейшего волнения. Он всё ещё старается игнорировать головную боль и прийти в себя, но чему-то хмурится. Рядом с ним Майк, который ощущается не таким, как всегда. Обычный Майк расслаблен, он не требует повышенного внимания — разве что пытается привлечь его физически, — и чувствуется мягко обволакивающим собой, своими взглядами, своим не настойчивым присутствием. Где бы ни был Уилл, он постоянно чувствовал не только себя, но и Майка. Это была привычка, въевшаяся в него несколько лет назад, но она никогда не была противной, отяжеляющей жизнь. Это была их возведённая связь, которой ни один не противился; которую они вынашивали вместе, а после позволили прорасти по всему телу, всему разуму и всей личности, как это бывает с чем-то, с чем учишься жить. Но они не учились на самом деле. Они приняли её так, будто некогда потерянную деталь жизни, а теперь она работает так же исправно, как до исчезновения и позволяет набирать воздух в лёгкие до отказа, потому что раньше это было невозможным. И эта же связь заставляет выявлять и чувствовать почти всё, что связано друг с другом, даже если это нечто грызущее маленькими укусами. Нарастающее, гадкое, щекочущее и заставляющее изнывать от нетерпения в ожидании. Первым всегда срывался Майк. Он мог молчать днями, показывать своё недовольство в отсутствии теплой ладони на коленке Уилла, или в простом рукопожатии при внеплановой встрече — если они виделись так, что случалось крайне редко при ссорах, потому что Уилл виртуозно умел избегать, а Майк отчаянно искать — вместо крепких объятий. Майк не переплетал пальцы, не укладывался на плечо, не предлагал читать комиксы вместе, не разглядывал по вечерам лицо, он тихо отстранялся и следил, как Уиллу живётся без него. И то, что он видел, всегда разливало под рёбрами что-то тягучее и мучительно приятное. Уилл принимал почти все правила, которые ему выставлял Майк. Он молчал в ответ, отворачивался, избегал кампании, оставаясь дома, не смотрел на Майка, когда он смотрел, не обращался и не трогал так, как обычно. Единственное, что он пытался сделать, это переживать молча, не мешая никому. И это выходило относительно хорошо до момента, пока он по привычке не заглядывался на кучерявый затылок, а затем ловил хмурый измученный взгляд Майка. Поэтому он «почти» принимал правила, что выставлял ему Майк, ведь после такого пойманного внимания Уилер сыпался день в день или на следующий. Это было приятно. В том смысле, что Уилл убеждался, что не только он тесно связан с чужими эмоциями, но и Майк отчётливо чувствовал его, признаваясь, что их молчание в какой-то момент становилось невыносимым. Уилл никогда не пользовался тем, что Майк шёл на контакт первым. До какого-то момента он даже не осознавал, что их молчание сказывается и на нём также, а после стал чаще пытаться быть тем, кто делает шаг к примирению. Уиллу всегда требовалось больше времени, чтобы продумать, понять и решиться, но Майк опережал его своим «нам нужно поговорить» и не оставлял выбора. До этого дня, кажется. — Наверное, нам нужно поговорить, — вырывается у Уилла, когда он чувствует, как лодыжки соскальзывают с него, а Майк неловко подбирается, по-деревянному усаживается в другой угол дивана и скрещивает ноги, опираясь предплечьем на спинку дивана. — Да? — от неожиданного предложения Майк отвечает непривычными высоким тоном, а затем прочищает горло, — Да. В смысле, да, ты прав, наверное, нам нужно поговорить. Теперь беспокойство сквозит от двоих. Тишина давит на плечи, заставляет Майка ссутулится ещё сильнее обычного, а Уилл старается смотреть куда угодно, лишь бы не наблюдать за тем, как чужие плечи опускаются под тяжестью. Чего-то жутко неприятного. Сейчас это начинает пугать. — Как спалось? — Уилл интересуется искренне, чуть отвлечённо, но старательно пытаясь разглядеть стены давно изученного подвала. В одном углу, над столом, Майк собрал некоторые его рисунки, и это приятно — он так трепетно относится ко всему, что Уилл делает, а также горделиво отзывается об этом, когда кто-то спрашивает. Но сейчас Майк хмурится. С полным непониманием переводит взгляд на Уилла и смешливо выдыхает. — Хорошо, знаешь, правда ночью ты так навалился на меня, что пришлось стаскивать тебя с себя. По лицу вдруг обдаёт кипятком, будто выплеснули воду из только что вскипевшего чайника — Уилл, на самом деле, не помнит ничего с ночи. Момент ухода из подвала, кухню, желание попить и подъём в комнату — да, но никак не то, как он спал. — Извини, я немного перебрал со всем этим, — он начинает оправдываться, вытягиваясь на месте, поворачивается к Майку и с беспокойством оглядывает его лицо, — Мне очень жаль, Майк. И теперь это чуть расслабляет, потому что Майк не расстроен, более того, он поджимает губы, морщит нос и больше не сдерживает улыбку. Его поза заметно меняется, становится открытой — одна рука укладывается на спинку дивана, пока вторая перетекает на бедро и теребит край шорт. Это успокаивает совсем немного, но он всё равно чувствует давление под челюстью. — Перестань извиняться, всё нормально, тебе не нужно думать о том, что это доставило мне дискомфорт или типа того. — Я убрался в комнате Нэнси, — и это звучит как попытка выпросить прощение, не обратив внимание на чужие слова. «Смотри, Майк, я не настолько безнадёжен и умею не только напиваться и лезть к тебе в штаны», — Привёл её в нормальный вид. Я прочитал твою записку, кстати. — О, — Майк кивает, — Спасибо. Не хотел тебя будить шумом, поэтому решил разобраться с этим потом, — напряжение снова забирает себе чуть больше, когда он вспоминает, что написал на стикере. Точнее, то, что зачеркнул. Уилл недолго разглядывает сложное лицо, успевает смутиться от него и прочистить горло. Нужно немного больше уверенности и столько же решимости, чтобы двигать внезапно отяжелевшим языком. — Я хотел поговорить по поводу ночи. Ну, вечера, — выдавливает едва слышно Уилл, опуская взгляд на свои зажатые друг другом руки, — Кухни? — уточняет он не к месту, на что Майк давится воздухом. — Слушай, я повёл себя как мудак. Уилл неразборчиво булькает. — И да, я знаю, что друзья так не делают. Друзья не лгут, Уилл, — Майк срывается. Он бормочет, сбивается с мысли, прокручивает в голове разговор с Робин, снова задыхается, делает долгую паузу, — Но я не могу по-другому. Хотя, это, конечно, нельзя назвать ложью, но это дико по отношению к тебе, — он придвигается ближе, пока отвлекается от мысли, чтобы покачнуться чуть в сторону и привлечь внимание, — Уилл? Вот как, значит. Дико. Руки будто ошпаривает, когда Майк тянется к ним своими, а Уилл дёргается и переводит взгляд к лицу. Он старается не рассматривать то, на чём обычно зависает, но губы Майка жмутся слишком трогательно, а кудри у лица распушились настолько, что завиваются в более мелкие. — Ты считаешь произошедшее диким? — хмуро замечает Уилл, задавая вопрос скорее себе. — Боже, разумеется, — Майк почти взрывается, когда отвечает. Он жестикулирует активно: поднимает, потирает руки, проигнорировав реакцию Уилла, ведёт плечами, клонит голову и проявляет больше десяти эмоций едва не за эти два слова. Ответ — такой очевидный для Майка, но приглушённый для Уилла — становится натягивающейся леской между ними, которая болезненно впивается под одно из рёбер Уилла. Майк продолжает лепетать, силится не вцепиться в чужие запястья, чтобы захватить внимание полностью. — ..Я не должен был набрасываться на тебя, это неправильно. В смысле, обычно у людей, которым кто-то нравится, не так, а я, знаешь, просто сошёл с ума, а ты был такой.. такой Уилл, которого я только представлял, так что.. Я знаю это, потому что мы болтали с Нэнси, а она была близка со Стивом и он, ну, никогда не настаивал, а теперь.. — Что? — Нэнси встречалась со Стивом, — медленнее поясняет Майк, кивая, хотя делает это с явным непониманием — Уилл не мог не знать. — Нет, боже, причём тут Нэнси? — Она моя сестра. — Я знаю, — напористо вырывается у Уилла, когда сердце пропускает удар, — Я спрашиваю о другом, до этого. — Я сказал, что сошёл с ума. — Не ты один. Чёрт, Майк, до этого. Что ты сказал до этого? Мозг Майка кипит, в нём не помещаются собственные мысли, а слова Уилла вытесняют всякий рассудок. Ему приходится прокрутить свою речь ещё раз, прежде чем до него дойдёт и теперь взорвётся кожа под пунцовыми пятнами. Они расползаются от скул до переносицы и уверенность в том, что он выглядит нелепо, ещё и с этой словесной несдержанностью, возрастает. — Люди, которым кто-то нравится, так не поступают, — теперь до него доходит. Он так увлёкся оправданием, что не заметил собственное признание под невинной фразой, а сейчас не может понять, что от него требуют. Возросшее напряжение между ними ощущается коротким замыканием — от обволакивающего волнения во рту сохнет, а руки немеют, поэтому валятся на колени и, Майк клянется, его ладони ещё никогда не были такими вспотевшими. Это удивляет мало, потому что он никогда не говорил подобных слов вслух, а мог лишь придумывать за Уилла — реакцию и фразы, что плавно перетекали в нечто позитивное, заставляя ладонь проникать за резинку белья. Ему никогда не нужно было много, достаточно было представить, как губы Байерса двигаются, а с них падает короткое "ты мне тоже", и потом это не выходило никуда дальше — по мнению Майка не могло. Дрочить, представляя Уилла, фантазировать о нём — то, до чего он дошёл, и не позволял себе большего, лишь бы не давать этим ложных надежд. И, как бы долго он до этого ни шёл, разум всё время напоминал, что нельзя думать в таком ключе о лучшем друге. Разве что немного? В остальное время все его мысли были невинны и Майк даже свыкся с ними, научившись оправдывать их той же крепкой дружбой, а дрочка всего-навсего становилась пиком, когда жить с подобным становилось сложнее. — О, — издаёт Уилл, поворачиваясь к Майку полностью, но сохраняя дистанцию, — Значит, я тебе нравлюсь? — Да. Точнее нет, не так, ты мне очень нравишься и я не могу жить с этим чувством спокойно, — Майк выдыхает измученно, поникнув на крайних словах, — Мне было тяжело от того, что я не мог это принять, а теперь, знаешь, я разговаривал с Робин. Много разговаривал, мы виделись несколько дней подряд.. Стук ощущается болезненно. Передние зубы слабо покалывает, будто во рту остаётся огромный кусок откушенного фруктового льда, а на губах противоречиво тепло. До мурашек вдоль позвоночника, судорожного выдоха во что-то мягкое и медленно заполняющего осознания, расплывающегося лужей в груди и совсем немного на шортах. Уилл жмётся к губам своими, смешливо жмурится, будто боясь не успеть — решиться или заткнуть Уилера, а рукой опирается совсем рядом с ногой Майка и немного проседает из-за мягкой обивки дивана. Разговор о правильности, отношениях Нэнси и общении с Робин плавно перетекают на второй план, когда Майк реагирует импульсом быстрее, чем успевает понять — Уилл целует его. Сам тянется, сам причмокивает и выдыхает, когда затем делает вдох из-за нехватки воздуха. Руки Майка осторожно нащупывают чужие, соприкасаются одними подушечками с кожей Байерса и тянутся ниже, пытаясь обхватить хотя бы чужие колени, чтобы чувствовать реальность и опору. Он так долго этого хотел, а теперь Уилла и его близости так много, что ощущается плохорошо, ведь Майк не успел принять вчерашнее, как снова тянется навстречу, ощущает кончиком носа кожу и теперь нетребовательным боязливым жестом проходит языком между губ Уилла. — Прости, я не знал, как тебя заткнуть, — Уилл всегда шепчет так, будто делится чем-то личным, тем, что не должен знать никто другой, кроме Майка. Сейчас он даже не отстраняется, а чуть шепеляво мычит прямо в поцелуй. — Мог просто попросить, — Майк задыхается, параллельно поцелую втягивает воздух и терпит поглощающий жар по телу, пока голова кружится и под тяжестью происходящего не может принять это за реальность. — Не захотел. Диван слишком узкий, чтобы уместить двоих, как правило, обычно он использовался под спальное место для Уилла, пока остальным Майк оставлял в распоряжение пол, забирая матрас себе. На ночёвках вдвоём они всегда спали вместе — пока Уилл, тычась носом в ключицу Майка, устраивался на нём почти полностью, сам Майк едва лежал на боку, опираясь на спинку дивана, и обязательно притягивал Байерса двумя руками. Одна извечно забиралась под футболку и оставалась неподвижной между лопатками, вторая —под Уиллом, обнимая за плечи. Сейчас эта привычка выходит из строя, заставляя Майка прижиматься затылком в подлокотник, пока сверху на него приятной тяжестью опускается Уилл и не перестаёт сминать губы в очаровательной нетерпеливости. Может быть, этому стоит поучиться у него, потому что терпение подозрительно хорошо маскируется под невозможность говорить нужные слова сразу, но сейчас для Майка Уилера не существует ничего, кроме душного подвала и Уилла Байерса на нём, так что он обязательно задумается об этом позже.