cmon, angel

16 июня, 1986 год

Назойливый стук пробирается под кожу, зудит сначала где-то внизу, у самых лодыжек, ползёт выше и заставляет мышцы сокращаться в попытке спрятаться. Шорох одеяла не ощущается спасением, он только крепче хватает тело и тянет к реальности, как осознание неизбежности того, чего не хочется больше всего. Кажется, предплечье прогревается сильнее, когда разум начинает проясняться, а ресницы вдруг неосознанно дрожат. Майку легко распознать лучи солнца из окна на коже, их точное расположение и то, как жарко сегодня может быть, но все проблемы начинаются со слегка сжимающейся руки в его волосах. Он не дёргается, боясь открыть глаза и увидеть кого-то не того, он в ужасе от того, как тело шустро набирает температуру под ощутимой тяжестью. Но знакомый вздох у груди заставляет тело расслабиться, а язык скользнуть по губам. Взгляд, отчасти неверящий и прищуренный, опускается с изголовья кровати ниже, мажет по макушке и расширяется. Майк не выживет сегодня. Чувствовать Уилла приятно даже если он нагревается во сне до жуткого похожим на раскалённый металл. Одна его рука ласково, вполне естественно обнимает рёбра Майка, редко дёргается и касается кожи на пояснице подушечками пальцев, пока вторая выступает подушкой под собственным виском; собственнически и от того не менее приятно нога закинута на середину бедра, так что он оказывается немного скрюченным, пяткой прижимая Майка под коленями тесно к себе; никакого отсутствия воздуха Уилл не испытывает, он только сопит и редко причмокивает, быстро хмурясь. Наверное, это один из лучших дней Майка Уилера, потому что он засыпает обратно и позволяет себе обнять Уилла крепче, чем когда-либо, и ткнуться плоским поцелуем в его волосы. По-дружески. Всё ещё по-дружески, ведь вчера он так и не поговорил с ним, а уверенно полез к члену в штанах друга и наговорил глупостей. Нет, это худший день Майка Уилера, потому что он тупой. Даже дважды, потому что он проснулся в комнате старшей сестры и ему весь день придётся делать вид, что между ним и Уиллом Байерсом всё, как и прежде.

***

«эй Уилл,

привет. точнее доброе утро

я проснулся раньше и не стал тебя будить потому что ты так мило спал и мне было жаль хотел чтобы ты выспался. если захочешь ты можешь поспать ещё но пожалуйста не мог бы ты уйти в мою комнату? это странно но Нэнси убьёт меня если в её комнате что-то будет не так так что я думаю оставить окно открытым на весь день. в моей комнате никого нет ты можешь даже переодеться сходить в душ и чувствовать себя как дома. или просто спускайся

п.с. Майк хотя кто ещё это мог быть лол. не в смысле что ты можешь ещё спать с кем-то или просыпаться. просто Майк ладно»

Писать записки, отправлять письма, общаться не телом или взглядами — недостижимое, слишком вычурное и непонятное, потому что люди любят выдумывать проблемы и вестись на свои мысли, а Майк не понимает их. Ни людей, ни мысли. Но с Уиллом всё иначе: он чувствует его настроение, желания и даже повышенное внимание к чему-либо, поэтому с лёгкостью угадывает его сосредоточенность по прищуренному взгляду, а ещё Уилл относится к любой писанине Майка до колющих импульсов ласково, не надумывая лишнего. Он может переживать, когда Майк молчит — в письмах или касаниях, — потому что это выгрызает возможность к контакту, но пока он жмётся под боком и бросает голубые стикеры перед носом у Уилла всё даже более чем хорошо. Утро не задаётся только потому, что он первым делом смотрит на розовый коврик около кровати и подрывается слишком быстро для того, кто не соображал вчера. Виски начинает сдавливать тисками, будто это неизведанная пытка из Средневековья, а перед глазами плывёт до лёгкой тошноты, что приходится перехватить тумбочку одной рукой и присесть около, прикладывая свободную ладонь к животу. То, что было вчера, кажется нереальным и лёгким бредом, но волосы пахнут Майком, а ремень болтается расстёгнутым, будто подтверждая — нет, Уилл, оно всё реально и это должно преследовать тебя до конца жизни, потому что вы были пьяные. Лоб жмётся к тыльной стороне ладони, ему хочется помыться и исчезнуть из этого дома, не встречая никого, а с тем, что Майк молча ушёл с утра — хочется исчезнуть из мира, раствориться в каком-нибудь водоёме и не слышать о себе ничего. Но он обязательно выслушает истории о том, как они с Уилером снова свалили, едва предупредив, а ещё, наверняка, напились и вели себя "слишком", как завуалировано уточняет Лукас. Не то, чтобы это было системой и чем-то постоянным, но Уилл слышал эти язвительные комментарии даже будучи трезвым и не замечая за собой ничего такого, а вчерашний алкоголь развязал его достаточно, чтобы он мог бесстыдно полезть сосать Майку. Он бы мог. Он бы хотел. Господи, как бы он хотел этого, даже мог бы предложить ему это и быть согласным, если это сделал Майк. "Эй, Уилл, хочешь, чтобы я тебе отсосал?" — Хочу, — с губ срывается необдуманно, глупо в абсолютную пустоту покрытую тишиной, а чуть ниже живота скручивает спазмом. Пора запретить подобные мысли с утра, иначе можно проснуться с членом во рту или руке Майка — Уиллу не составит труда спутать сон и реальность, а ещё вполне легко поддаться подобному, если рядом действительно будет Майк. Особенно после вчерашнего. Вчерашнее, блять. Стон отбивается от стен комнаты — вымученный и хриплый, будто Уилл уже воплотил в реальность все свои мысли, где не спрашивает Майка согласен ли он, например, отсосать. Уилл просто берёт и делает, не думая. Голова запрокидывается, чтобы взгляд зацепился за люстру на потолке и головокружение хотя бы частично сошло на нет, а вместе с тем Уилл мажет по кровати и фокусируется на стикере. Он невольно тянет уголки губ, улыбаясь, читает, перечитывает, вчитывается, пытаясь понять, что именно зачеркнул Майк, и удовлетворённо сопит, разбирая последнее слово под множественными полосами. Хотел ли Майк, чтобы Уилл знал зачёркнутое? Может быть. Делал ли Майк что-то намеренно ради этого? Определённо нет.

***

— Робин просто слишком чувствительна, когда выпьет, — замечающим тоном произносит Викки, сгребая в мешок пустые банки со стола. Почему-то вчера казалось, что их не так много, а теперь насчитывается слишком много. — И не в смысле сентиментальна, — хихикающим добавляет Робин, погружая подвал в молчание, — Что? — Это у тебя юмор такой? Иногда лучше молчать, — с непонимающим восклицанием отзывается Стив, собирая коробки от пиццы и какие-то остатки мусора. Ему легче переключиться обратно к полному погружению в уборку, чем выслушивать эти смешки Бакли — она иногда реально не осознаёт, что болтает. Вчерашним вечером никто не пострадал и ни одна вещь не была уничтожена, так что переживать и действительно волноваться оставалось только за нынешнее состояние, потому что как минимум Лукас переносил похмелье в особо тяжёлой форме и мог разве что разлечься в гостиной под приятный сквозняк с кухни. Макс, в свою очередь, тихо находилась рядом, отсыпаясь под боком, хотя, в общем-то, по мнению Стива могла и помочь — состояние Синклера вряд ли имеет на неё большое влияние. Но он только махнул и ожидаемо промолчал, также как и по поводу Дастина, что настолько сладко засопел на матрасе в подвале, что будить его казалось особым преступлением. Входить в свой же подвал, когда там шумно, стало привычкой — ещё при знакомстве и первых кампаниях с Лукасом и Дастином у Майка сложилось чёткое понимание, что так будет довольно часто и смысла переживать за сохранность чего-то там бессмысленно. Все действительно важные вещи он хранит в комнате, а внизу оставляет то, что было бы не стыдно показать или огласить всем. Так и сейчас, пока трое снуют и переговаривают между собой, Майк вползает лениво и неслышно, оказывается замеченным только после того, как падает на диван и молча машет рукой, кажется, Робин. Майк находится будто под толщей воды, он едва слышит разговор и не планирует вклиниваться, потому что для этого нужно встать или хотя бы перевернуться, а его прибило так, словно на лопатках груз по типу огромного железного якоря. Он не реагирует, когда Робин и Викки беззастенчиво целуются за спинкой дивана; молчит на двусмысленные шутки Стива и все недовольства, что касаются планировки и расстановки мебели в подвале; остаётся слушателем и тогда, когда Бакли болтает о Байерсе и шутливо отзывается о том, что он слишком мил и невинен, когда выпьет. — Или нет? Я видела его таким чувствительным один раз и это буквально было вчера, — ей приходится подтянуться к Майку ближе, чтобы речь слышалась всем, — Майк, он всегда такой с тобой? Она щурится, склоняясь, и Майк более чем уверен, что она насмехается. Без злобы, но поддевает, и либо она что-то видела или слышала из вчерашнего, либо очень хочет узнать. Вообще-то, он ставит на то, что ей хочется услышать что-то, что произошло вчера между ними — если это что-то вообще было, — и отнимает лицо от дивана. — Уилл не часто пьёт, Робин, поэтому вчера он, — Майк прикусывает губу, бегает взглядом по пустому столу, что обычно заставлен фигурками, бумагой и картами, — Немного перебрал от незнания. — Но ты помог ему, как лучший друг, — тон изменяется на последних словах, так что теперь Майк уверен: Робин знает. — Да, я не мог оставить.. — Друга в беде. Уилл почти сползает по лестнице, придерживаясь за перила, будто если он отпустит хоть какую-то опору, то покатится вниз с очевидным грохотом. Он слышал последнюю часть разговора и удачно вклинился, не оставляя возможности продолжить его. — Со мной всё в порядке, можете не переживать. После душа точно стало легче, — он говорит это слишком уставшим, наверное, больше от состояния, чем от того, что ему приходится перемещаться, а не просто лежать. Уилл проходит к дивану, тихо шепчет "Извини, можно?" и касается лодыжек Майка всё ещё влажными, прохладными от воды пальцами. Он садится в угол, закидывает ноги Уилера на свои бёдра и косится на булькающий звук с его стороны. Майк млеет, вздыхает, нагревается сильнее, его скулы судорожно начинают то кипеть, то остывать и он задерживает дыхание. Майк Уилер находится разумом не здесь, его отсылает к ночи на кухне от того, как Уилл трогает его и выглядит. Он всё ещё слегка мокрый — наверное, не вытирался, как и всегда — после душа, в некоторых местах одежды проступают впитавшиеся капли и расплываются в пятна, а одежда совсем не вчерашняя. Бред. У Майка плывёт перед глазами, когда он моргает несколько раз и различает свои шорты, свою футболку и своё.. — Мы как раз думали над тем, как ты выбрался из такого состояния, — наконец отзывается Стив, падая в кресло, — Но всё обошлось. Дети напоены и чувствуют себя после этого хорошо, так что я выполнил своё обещание и не чувствую никаких угрызений совести. — Ты бы ощущал себя иначе, если всё было по-другому? — Викки ухмыляется и отходит от дивана, садясь на матрас, и Майк благодарен ей. — Нет. Разговоры длятся ещё недолго, потому что скоро всем нужно расходиться, а раз хотя бы Уилл и Майк в трезвом рассудке, то за остальных можно — частично — не переживать. Майк благодарит их за уборку, не сдвигаясь и не поднимаясь, объясняя это "возможным сбоем ориентации", на что Робин шутливо фырчит и заставляет его ткнуться в подлокотник теперь уже от неловкости. Она ещё какое-то время стоит около Уилла и они шепчутся, но Майк не может различить даже первые и последние слова, прежде чем хлопнет дверь и шорох отдалится настолько, что вскоре затихнет. Язык Майка неуверенно скользит по зубам, волочается во рту и он не может издать ни звука, кроме попытки прочистить горло и шуршания, будто его положение самое неудобное. — Ты хочешь пить? — Уилл первым прерывается молчание и слишком явно замирает, осознавая сказанное, — Не в том смысле, как.. Эм, вчера. И от этого упоминания Майк дёргается, хочет перевернуться, но только оборачивается через плечо на Уилла и смотрит этим своим неверящим взглядом. Его ресницы дрожат, глаза распахнуты настолько, что, кажется, вот-вот покатятся по полу прямо к ногам Уилла. — Э-э.. — выпаливает Майк и разглядывает в руке Уилла банку колы. Идиот. Какой он идиот. Конечно, не как вчера, и Уилл не имеет в виду дрочку на кухне, он имеет в виду алкоголь! Это выбивает из себя. — Я оставлю тебе немного, — завершает Байерс, расценивая ответ Майка как согласие, поэтому тянется сделать ещё несколько глотков и ставит банку на столик, придерживая свободной рукой колени Уилера. Это нужно прекратить сейчас, иначе через минуту Майк взорвётся, потому что теперь он просто слишком озабочен Уиллом Байерсом.