Я ненавижу тебя, только не бросай меня

«Он был презрен и умалён пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни». — Исаия 53:3 Олег любил подолгу задерживаться в гостях у своего лучшего друга Димы. Как и в этот зимний холодный вечер, дрожа всем телом от пронизывающего ветра, Олег крутил в руках сигарету, выкуривая одну за другой. Дым смешивался с паром его дыхания, таял в морозном воздухе. Он почти не замечал холода, с напряжённым интересом выслушивая рассказ Дмитрия. — И потом она мне говорит: «Если ты мне не хочешь помогать, тогда я найду другой способ вернуть своего Олега». Видишь, на что она ради тебя готова? Может, ты погорячился с ней? Тот лишь в ответ на это покрутил пальцем у виска, медленно, нарочито демонстративно, и посмотрел прямо в глаза спутнику с лёгкой надменностью. В его взгляде читалось не просто несогласие, а почти презрение: мол, «ты серьёзно?» Уголок рта чуть приподнялся в ироничной усмешке, подчёркивая пренебрежительное отношение. — Если найдёт способ, то пусть возвращает. Мне-то что… — бросил в ответ Олег. — А если не ко мне, так к другому обратится и сделает то, что задумала? Как выкручиваться будешь? — спросил друг с настороженностью. Он постоянно беспокоился за него и считал своим долгом предупредить о надвигающейся опасности, даже если это вызовет раздражение или упрёки. Для него было важнее знать, что он сделал всё возможное, чтобы уберечь близкого человека. — Я вообще во всём этом угрозы для себя не вижу. Приворот — это та же порча, а моё отношение к этому ты знаешь… И Дима лишь тяжело вздохнул: спорить с ним было бесполезно. Его позицию он принял давно. Олег верил в магию, но при этом порчи для него не существовали. По его мнению, большинство людей сами себе придумывают это всё, оправдывая нежелание что-то менять в собственной жизни. Для Димы магическая сфера была лишь увлечением, его же страсть лежала в другом русле: он хороший музыкант, и Олег часто приходил на его концерты, активно поддерживая творчество друга. Он приходил заранее, занимал место поближе к сцене, а после выступления первым начинал аплодировать. Эта поддержка значила для Димы больше, чем он готов был признать вслух. — У меня, кстати, на днях концерт будет. Приходи и захвати кого-нибудь с собой, — пробормотал Дима, поджигая сигарету другу. Он явно намекал, что Олегу не помешало бы найти новую компанию: после исчезновения Полины из его жизни он долго ещё ни с кем не пытался завести отношения. Олег на это лишь отвернулся — вечные недомолвки заметно выводили его из себя. Общение с другими людьми его очень сильно выматывало, единственный, с кем он по-настоящему сблизился и проводил время, был Дима. Началось всё со школы и продолжалось по сей день. Олег мог долго задерживаться в гостях у друга, лишь бы не возвращаться домой, а теперь, когда родители уехали и оставили квартиру его брату, чтобы не возвращаться к нему. — Вы, кстати, с Сашей так и не помирились? — не удержался от вопроса друг, когда они уже поднимались с крыши многоэтажки. В груди неприятно защемило, и Олег даже на минуту остановился, словно задумавшись над тем, что сказать. Он сжал кулаки в карманах, сделал глубокий вдох, будто пытаясь унять внутренний дискомфорт. Взгляд на мгновение скользнул в сторону, а затем он резко выпрямился, будто принял окончательное решение. Быстрее зашагал к выходу и уверенно заявил: — Я не хочу с ним сейчас общаться. Поэтому нет. Дима с пониманием кивнул и предложил: — Может, тогда у меня останешься? Как обычно? Олег бы и рад остаться, но пропущенные звонки от Саши, который вечно беспокоился, что с его младшим братом могло что-то случиться… Чтобы лишний раз не нарываться на очередную ссору, проще просто прийти и молча закрыться у себя в комнате, как он делал обычно, чем ждать, когда в гениальную голову брата придёт идея чего похуже: начать названивать Диме. — Нет, давай до завтра. Я обязательно приду к тебе на концерт. По поводу того, чтобы прийти с кем-то, не обещаю, но раз для тебя это так принципиально… В глазах Димы загорелась надежда — зрачки расширились, брови чуть приподнялись, на губах дрогнула едва заметная улыбка. Но тут же быстро потухла после продолжения начатой фразы. — Я подумаю. Но это вряд ли. Максимум — уговорю брата пойти со мной. Ради тебя так уж и быть, потерплю его компанию. Олег замолчал, грустно глядя в темноту и задумавшись о своём. Ветер за окном слегка покачивал ветви дерева, отбрасывая на стену дрожащие тени. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов. Это означало одно: их разговор подошёл к концу. Олег глубоко вздохнул и потёр виски, будто пытаясь стереть усталость. Ничего другого Дима и не ожидал. После смерти отца Олег стал особенно отстранённым — будто замкнулся в себе, отгородился невидимой стеной. Раньше в нём жила какая-то жизнь: он смеялся громче всех, шутил, спорил до хрипоты, верил, что его мнение важно. В нём был маленький проблеск веры в то, что он что-то из себя представляет, что его можно любить. Теперь же взгляд потух, движения стали механическими, а улыбка — редкой гостьей на его лице. Когда он был ещё маленьким, а его брат уже взрослой, сформировавшейся личностью, гордостью семьи, контраст между ними казался непреодолимым. Брат блистал в учёбе, спорте, легко находил общий язык с людьми. А он, наблюдая за этим, постепенно понимал, что такое конкуренция за место под солнцем: ему придётся работать в разы усерднее, чтобы хотя бы приблизиться к тому уровню, который для брата был естественным. С этим осознанием и пришло понимание: вся его жизнь будет требовать усилий, постоянных, изматывающих, но необходимых. Он не хотел мириться с ролью сына, чей талант упорно не замечали — просто не хотели видеть. Мать была слишком увлечена карьерой старшего брата и помощью ему во всём, а отец это только подкреплял. Он чувствовал себя невидимкой в собственной семье, будто его успехи были чем‑то само собой разумеющимся, а неудачи — его личной проблемой. За исключением редких случаев, когда они оставались наедине и Олег во всей красе показывал, на что способен, его увлечения поддерживал самый близкий человек — отец. В такие мгновения всё менялось: суровый взгляд отца теплел, на губах появлялась редкая улыбка. Он внимательно следил за действиями сына, кивал, иногда давал короткие, но ценные советы. Для Олега эти часы были дороже любых похвал на публике, он чувствовал, что его видят, понимают и принимают таким, какой он есть. Пусть это было и нечасто, эти воспоминания крепко засели в голове. Он всегда считал: дело не в нём, просто все вокруг не способны оценить прекрасное. После смерти отца он лишился того, что желал больше всего: единственного источника подтверждения своей ценности. В доме стало непривычно тихо: больше не было тех редких, но таких важных минут наедине, когда отец смотрел на него с одобрением. Олег почувствовал глубочайшее разочарование, словно из‑под ног выдернули опору, на которой держалось всё его ощущение себя. Теперь он остался один на один с миром, где его талант, похоже, никого больше не интересовал. После этого он уже не мог верить в то, что, обретя важное, оно не исчезнет. Ни словам друзей, ни словам своих девушек он больше не верил. Всё это казалось ему посредственным. Ему льстили комплименты по поводу внешности и того, как он подаёт себя в обществе. Ему нравилось знать, что для других он не пустое место. Но настоящего удовлетворения он не чувствовал никогда. И больше всего боялся стать уязвимым. Возвращаясь от друга, он проходил мимо местного кладбища и с ужасом озирался по сторонам. Серые надгробия тянулись рядами, кое‑где проглядывали увядшие цветы, а ветви старых деревьев словно пытались схватить за одежду. Холодный ветер шевелил сухие листья у ног, и каждый шорох заставлял вздрагивать. Всё, чего он хотел, поскорее покинуть это место, оставить позади гнетущую тишину и ощущение, будто чьи‑то глаза следят из‑за могильных плит. Потому что вся эта тёмная обстановка не успокаивала, а только сильнее мучила подсознание. Он часто слышал голоса мёртвых, находясь рядом с теми, кто лежал под землёй, — это досталось ему от брата. Но сейчас меньше всего хотелось слушать о проблемах того, кого никогда не будет в живых. И поэтому он собирался уже уйти, пока не услышал звук, который заставил его резко обернуться. — Господь тебя слышит, Олег. Да будут открыты пути твои. Аминь. Где-то сзади послышался чёткий, хорошо поставленный мужской голос, который как будто шептал ему в спину, хотя на деле говорил на довольно большом расстоянии. Звук странно искажался: то становился гулким, будто отражался от могильных плит, то вдруг обретал пугающую близость. Олега бросило в дрожь, но он не показал виду, пытаясь всем видом изобразить, что услышанное не произвело на него никакого впечатления. В груди тяжело билось сердце, отдаваясь глухими ударами в висках. Он сделал медленный вдох, считая про себя до пяти, и лишь после этого позволил себе чуть кивнуть, сохраняя на лице маску безразличия. — Откуда имя моё знаешь? Чего тебе надо? — как можно грубее отозвался Шепс. Этим неизвестным был Влад — ещё бы, кто в столь позднее время, помимо чернокнижника, станет проводить время на кладбище? Лунный свет выхватывал из темноты его силуэт: неподвижная фигура у старой ограды, бледные руки, сжимающие какой‑то странный предмет. Казалось, даже ветер затих, боясь потревожить колдуна в его таинственных делах. Череватый лишь подошёл ближе, полностью сокращая расстояние между ними. И, не веря своему счастью, задал глупейший вопрос: — Ты реальный? Раньше он думал, что образ Олега, живущий в его голове, был идеальным — таким, что перехватывало дух. А в реальности, не в фантазии, он оказался ещё лучше — настолько, что на мгновение он потерял дар речи. Живой Олег был не просто воплощением мечты, а чем‑то большим: в нём чувствовалась сила, глубина, та самая искра жизни, которая превращает идеал в нечто по‑настоящему завораживающее. Его кудрявые волосы красиво развевались на ветру, а он нервно перебирал кольца на пальцах, слегка закусывая кровоточащую губу. Эта картина и вся обстановка сильно завораживали Влада. Он невольно залюбовался игрой света в тёмных локонах, контрастом бледной кожи и алой капли на нижней губе. Движения пальцев, скользящих по металлу, казались почти ритуальными — будто каждое кольцо имело своё значение, свой тайный смысл. — Вопрос остаётся тот же. — Олег смотрел на парня сверху вниз, пытаясь понять, что тот от него хочет. Но чуть позже стал более детально всматриваться в его образ. Влад был чуть выше. На его шее красовалась татуировка — крест, обвитый двумя змеями, по которому Олег прошёлся взглядом не раз. Этот символ означал двойственность бытия и сотворение мира, и Олег невольно задумался, сколько смыслов тот вкладывает в этот знак. Одет он был хорошо — в чёрном пальто и тёмных джинсах. Ткань пальто слегка шелестела при каждом движении, подчёркивая уверенную походку. Весь его образ кричал о чём-то запретном и тёмном, но вместо страха Олег почувствовал притяжение, странное, почти гипнотическое, будто невидимая нить тянула его ближе. Но быстро придя в себя, Олег снова начал смотреть прямо в глаза парню напротив. Взгляд Влада прожигал, заглядывая куда-то вглубь. — Почувствовал твой страх. Он сказал мне, что тебя сейчас что-то особенно тревожит и не даёт покоя. Олег потерял дар речи. В горле пересохло, он долго не мог вымолвить ни слова, что его очень удручало: ему было непривычно осознавать, что тело так отреагировало на какого-то чужака с кладбища. Наконец Шепс набрался смелости и с придыханием проговорил: — Он это… кто? — Мой помощник, демон, — чистосердечно сказал Влад. — Он мог и ошибиться, — сказал как отрезал Олег и повернулся, чтобы закончить бессмысленный, как он считал, диалог, хотя парень его очень впечатлил, и, если бы была возможность, он бы хотел встретиться с ним вновь. — Мы ещё встретимся, Алех. Такие встречи никогда не случайны, — вторил ему вслед Влад полушепотом, коверкая имя, но так, чтобы юноша мог это услышать. Олег не обернулся, только быстрее уходил вперёд, но тело всё ещё чувствовало напряжение. А сердце предательски стучало, пробуждая внутри новое, запретное чувство.