Абсолютно всерьез

Кабинет был устроен так, чтобы не создавать никакого давления на того, кто оказывается в мягком кресле напротив специалиста. Никаких дипломов в кричащих золотых рамках, никаких медицинских плакатов с сомнительными заголовками типа "Суицид — не выход" и толстых медицинских справочников с тиснением на необъятных корешках. Только широкое окно, из которого открывается бесподобный вид на черепичные крыши Милана, два мягких кресла и столик с годовым запасом бумажных салфеток. Дэвид не торопился начинать. Он налил чай себе и юноше напротив и поставил кружку на край столика с таким видом, словно это и было главным делом сегодняшнего вечера. Илья свернулся в кресле калачиком, подтянув одну ногу к груди. Поза одновременно комфортная и в то же время демонстрирующая крайнюю уязвимость и необходимость закрыться и защитить то внутреннее, нежное, чувствительное. — Ты спал? — спрашивает психолог. Дэвид — хороший специалист. Он стал не так давно работать в Американской сборной, впервые выехав с ними за пределы страны на Миланскую Олимпиаду. Прошлый психолог их покинула, и с тех пор сборная долго была в поисках, потому что оказалось не так-то просто найти психолога, который комфортно смог бы работать со спортсменами. С ними же как? Не совсем также, как с нормальными людьми. Бешеная конкуренция, груз ожиданий, возложенный на плечи всей страной и какой-то кошмарно мазохистский подход к себе и тренировкам. Там, где человеку, живущему жизнь далекую от спорта, надо сказать, мол давай-ка ты не перегибай и начинай заботиться о себе, спортсмену надо воздать должное и отправить еще на пару часов в зал. — Немного, — неловко улыбается Илья, укладывает щеку на острую коленку, подтянутую к груди. — Долго не мог уснуть, — глядит на терапевта сквозь упавшую на глаза светлую челку. — Сколько — немного? Илья немного пожал плечом, постепенно переставая улыбаться. — Часа три, может четыре. Дэвид кивнул, не выражая ни осуждения, ни сочувствия. Просто принял этот ответ Малинина к сведению, как обычно, принимают показания термометра. Мол, есть и есть, что поделать. — Расскажи мне про аксель, — Дэвид был предельно спокоен и сосредоточен. Что-то в лице Ильи мимолетно проявилось и тут же исчезло — едва заметно, словно трещина на костяном фарфоре. — Что про него рассказать? Я завалил его, — Илья пожимает плечами, не глядя на психолога. Он смотрит в окно, как закатное солнце вдалеке золотит миланские крыши. — Ты завалил его или он тебя? Илья посмотрел на психолога с легким раздражением, которое всегда появляется, когда вопрос звучит как игра слов, в которых прячется второе дно, а ты слишком устал, чтобы играть, ерничать и филигранно уходить от ответа. — Это разные вещи? — спрашивает, недовольно прищуриваясь. Внутри постепенно начинают закипать эмоции. И это не тот результат, который Илья ждал от этого разговора. В течение всего этого времени после своего олимпийского проката он успокаивал себя. Он выполнил все ритуалы, все те вещи, которые могли успокоить внутренний пожар и привести в порядок нервную систему. Все приемы вроде душа в полотенце, сна в полной темноте и тишине, долгой прогулки на свежем воздухе, отказа от кофе. Он сутками напролет чувствовал себя как монах Шаолиня, практикующий внутреннее спокойствие, чтобы психолог свел на нет всю его работу за пять минут приема. — По-моему, очень разные, — легко улыбается Дэвид. За окном по карнизу прошла чайка. Прошла максимально деловито, не оглядываясь и не отвлекаясь на мелочи. — Я все думал, только не ошибись, только не потеряй темп, докрути аксель. Повторял это, как мантру. А когда прозвучали первые ноты музыки, я начал слишком резко — и уже на первых секундах понял, что перегорел. Дыхание сбилось, мышцы задеревенели. Ноги перестали гнуться, а лед стал очень скользким, — Илья постепенно погружается в воспоминания и они явно не приносят положительных эмоций. — И трибуны кричали. Они скандировали мое имя. По буквам, представляете? Еще до музыки. — И что ты почувствовал в этот момент? В кабинете на минуту воцарилась тишина, которая разбавлялась лишь тихим, приглушенным тиканьем часов на стене. — Что я им должен. Что я катаюсь не потому, что я хочу, а ... потому, что они уже надели на меня медаль. И я, знаете, ну, не должен их подвести? — И что тогда произошло? Дэвид монументально спокоен. Он дает Илье время на размышления. Он не давит, не торопит, он аккуратно берет свою чашку и делает глоток остывающего чая и тоже смотрит в окно, грея пальцы о кружку из белого фарфора. — Все сразу начало рушится. Еще до музыки, — Илья тяжело вздыхает и переводит взгляд на психолога. — Ноги будто просто взяли и перестали слушаться, будто кто-то отключил связь между ними и головой, — Илья разочарованно качает головой, но продолжает. — Я понимал, что надо двигаться дальше, нельзя замедляться, нельзя останавливаться. Но это было, как во сне, когда ты убегаешь от погони, стараешься бежать все быстрее, а ноги просто не могут быстрее. Ты хочешь, но не можешь. — Когда ты прыгаешь на тренировке, ты думаешь о тех людях, которые на тебя смотрят в этот момент? — Дэвид делает еще один глоток. — Нет, — Илья отвечает быстро и уверенно. — Может о ставках, которые делают на тебя букмекеры? — Нет, конечно, — Илья недоуменно смотрит на специалиста. — А о чем ты тогда думаешь? Илья впервые за весь прием будто чуточку смягчяется и опускает колено. Удобно уложив ногу он садится по—турецки. — О скорости, о точке выхода, считаю обороты, — загибает пальцы на левой руке. — О том, что после акселя надо не забыть увести правую руку. — Вот именно, — тихо и очень мягко замечает психолог. — О руке, о скорости. А вчера о чем? Пауза получилась такой длинной, что во время нее можно было в целом успеть откатать короткую программу. Раза полтора точно, а может и все два. — Я-я, — Илья немного запинается и волнуется, потому что планирует впервые раскрыть секрет своего падения. — Я думал, что будет, если я упаду. С самого начала. Я думал, что вот если я упаду, как быстро об этом узнает мама, ведь она не смотрит мои прокаты вживую. Что скажут болельщики, останутся ли они после такого, а какие будут заголовки, — выпаливает Илья как на духу. — С самого начала, до музыки, еще на разминке я будто наяву видел, как я прыгаю и падаю. А потом просто взял и повторил картинку из своей головы на льду, — перекошенная улыбка красуется на молодом лице. — Наманифестировал, понимаете? Илья произносит все это без надрыва. Достаточно спокойно, с очевидным изумленным вздохом человека, который впервые собрал воедино мысль, которая мучительно разъедала его изнутри все это время. — Ты не проиграл на олимпиаде, Илья, — говорит Дэвид, аккуратно отставляя кружку на стеклянный стол между ними. — Ты проиграл задолго до своей произвольной программы. Ты потерпел поражение тогда, когда надел коньки и подумал о других, а не о себе. И как ни странно, это хорошая новость. Илья крайне удивлен, он нервно теребит завязку своей толстовки и смотрит на психолога исподлобья. Внутри ворочается какая—то мысль, ухватить которую за хвост все никак не получается. От желаемого шаолиньского спокойствия ни грамма, зато есть шторм. Такой, неприятный, который не убьет, но нанесет много ущерба. — Ты не проиграл вчера, — продолжает психолог, — потому что лед был чист, коньки целые, прыжки все те же, как и соперники — все знакомое. Проблема была лишь тут, — Дэвид аккуратно постукивает указательным пальцем по виску, покрытому сединой. — А это место, в отличие от многих, хорошо поддается изменениям. Илья долго смотрит на закатное солнце, которое почти скрылось за горизонтом. Солнце не давало никакого ответа и даже не помогало в его поиске, оно просто было красивое. Как и весь вид из окна. — Все говорили, что я должен быть первым, — говорит наконец Илья. — Фанаты, Федерация, родители. Все. — Знаю, — спокойно кивает Дэвид. — А вы что скажете? Дэвид вновь берет кружку с фарфорового блюдца с характерным тихим звуком. — Я скажу, что первым ты может и должен был стать, — он сделал небольшую паузу. — Но сначала надо вновь научиться выходить на лед в одиночестве. Конец фразы "без людей и их ожиданий" — был очевиден до смешного, но так и не был озвучен. Илья ничего не ответил. Даже никак не отреагировал, но впервые за сутки его плечи расслабились, а в голове начало проясняться, а не просто успокаиваться. — Допейте чай, юноша. Жду Вас завтра после обеда, — спокойно кивает Дэвид и покидает кабинет, оставляя Илью с чашкой остывшего чая и приятным послевкусием после разговора, в котором не было ни капли сочувствия или разочарования. За окном снова продефилировала чайка. Другая серьезная птица или та же самая по второму разу. *** После приема у Дэвида Илья чувствует себя сильно лучше, чем в любой момент за последние сутки. И несмотря на то, что они вполне реально нашли проблему и наметили путь ее решения, Малинин чувствует себя вне кабинета таким потерянным, каким не чувствовал себя очень давно. "Я же бог квадов, а не бездомный щенок", — думает Илья, когда внезапно для самого себя ловит ужасный приступ растерянности и неловкости посреди шумной улицы Олимпийской деревни. Он стоит на тротуаре, и смотрит как лыжники выходят из шаттла и начинают разбирать свое снаряжение. "Кажется, норвежцы", — думает Илья, когда сосредоточенно пытается разглядеть нашивку флага на рукаве спортсменов на другой стороне улицы и без всякой задней мысли делает пару шагов вперед. И оказывается в ситуации, когда чуть не спровоцировал громкие заголовки в духе "Илья Малинин — надежда олимпийской сборной США решил свести счеты с жизнью под колесами автобуса". От такого медийного кошмара и травм его спасает некто смутно знакомый в форме нейтрального атлета, вовремя хватая за капюшон мягкой толстовки и удерживая на месте. — Ну и куда ты, золотая надежда Америки? — не отпуская капюшон, разворачивает к себе Илью Петр Гуменник. — Еще рано, мир не увидел четверной аксель на Миланском льду, — Петя не улыбается, смотрит крайне серьезно, хотя интонация в голосе очевидно шутливая. — Я—я, я не, fuck! — вспыхивает вдруг Илья. — Это не то, что ты подумал! — Такое обычно говорят мужьям, когда их застали в постели с любовником, — Петя все также серьезен в лице, но так же ироничен в словах. — Каким любовником? — теряется Малинин. — Ну кого ты там рассматривал, — и Петя кивает подбородком в сторону лыжников, которые продолжают возиться со своими баулами с лыжами, ботинками и черт знает чем еще. — Норвежцев? — удивленно и крайне потерянно хлопает глазами Илья. — Ну я не знаю, — пожимает плечами Петя, — кто там у тебя в любовниках ходит. Илье почему—то становится обидно. Какие норвежцы, при чем тут какие—то любовники и он сам?! И с чего это вдруг Гуменник вообще намекает на мужчин? Он что, знает эту неловкую историю подростковой влюбленности на катке в Фэйрфаксе? Неужели Арутюнян рассказал, когда недолго тренировал Петра? — Да что ты! — Илья идет красными пятнами от негодования и пытается вырвать свой капюшон из хватки Петра. Но выглядит это все крайне забавно в силу их разницы в росте. — А при чем тут я? — удивляется Петя и наконец—то отпускает многострадальный капюшон Малинина. Илья делает шаг назад скорее рефлекторно, как делают шаг люди, которые внезапно теряют опору. — При том, — говорит Илья и сам слышит и понимает, что это совершенно точно не аргумент, а глупое начало фразы, у которой точно нет продолжения. Гуменник ждет. У него это хорошо получается, ждать с таким невозмутимым видом, будто у него неограниченный запас времени и вообще они не стоят посреди Олимпийской деревни, с каждой минутой привлекая к себе все больше внимания. — При том, — повторяет Илья, в голове которого наконец—то созрел план для контратаки. — Что ты первый начал. Ну, про любовников, — контратака уровня детского сада. — Я просто уточнял диспозицию, — легко улыбается Петя. — Чего? — Илья совершенно точно не знает, что значит это слово, но переспрашивать он совершенно точно не будет. — Ну, — Гуменник смотрит на него с неподдельным интересом, — Ты стоял и смотрел на людей с таким видом, будто у тебя не все хорошо и что-то происходит. Я просто поинтересовался что именно. — Ничего не происходило, — моментально ощетинивается Илья. Не надо никому знать про психолога, а уж тем более Петру. — Ага. — Я просто стоял! — Стоял, — соглашается Петя все с той же маленькой улыбкой. — И смотрел. — И смотрел, — дублирует слова Ильи Петя. — На лыжников. — Да, на норвежцев, — уточняет Петя. — Я понял. Илье, кажется, что у него сейчас пойдет пар из ушей. Он открывает и закрывает рот. Где-то в отдалении норвежцы продолжают греметь своими баулами и лыжами, хлопают дверями с абсолютным незнанием, что стали причиной крайне неловкой сцены между двумя именитыми фигуристами. — Ты невозможный, — наконец говорит Илья и качает головой, признавая этот факт. — Думаю, мне это уже говорили, — улыбается Петя. — Ни капли не удивлен, — Илья смотрит на него в упор, пытаясь разгадать загадку в духе математических олимпиад. "На чем все еще держится этот странный диалог?" Гуменник смотрит в ответ, прямо в глаза, еще пару секунд этим своим взглядом, в котором так много всего и ничего одновременно. Будто ты смотришь на стекло, которое отделяет трибуны ото льда. Вроде видишь то, что происходит на льду за стеклом, а вроде только свое отражение и видно. А потом просто кивает в сторону катка, который где-то там за жилыми корпусами. — Нам через тридцать восемь минут на лед. — Я знаю, — отвечает Илья. А сам понимает, что не знает. Он совершенно точно забыл о тренировке, пока допивал чай в кабинете у Дэвида. — Ты хоть коньки взял? — ласково спрашивает Петя, глядя на него сверху вниз. Илья тяжело вздыхает, как обычно, вздыхают люди, у которых вот еще одна капелька и чаша терпения переполнится. Но Гуменник уже развернулся и движется в сторону катка, как человек, у которого чаша терпения не переполняется никогда. — Гуменник! — выкрикивает Илья ему в спину. — Малинин, — откликается Петя, оборачиваясь. Илья стоит, задрав голову, и смотрит в уже совершенно темное миланское небо. И думает, что надо было просто промолчать. Молчать и смотреть, может сказать "спасибо". И не случилось бы никаких норвежцев, никаких любовников и никаких пылающих щек и красных пятен на шее, которые Гуменник, конечно же, заметил и занес в свой блокнотик наблюдений.