Абсолютно всерьез

Лед на тренировочной арене был другим. Не тот, что на соревнованиях: парадный, идеально ровный, с эмблемой Милан-Кортина посередине. Этот был рабочий: чуть неровный по самым краям, у бортов, с едва заметными следами предыдущей тренировки. Илья всегда чувствовал эту разницу, казалось самым лезвием конька. Он сделал круг, потом еще один. Гуменник уже был на льду. Разумеется, он пришел раньше Ильи. Петя на всех тренировках и прокатах появлялся вовремя, а то и чуть раньше. Это было его тихим и последовательным видом превосходства, которое невозможно было оспорить. Они не разговаривали. На льду вообще мало разговаривают, если это не любительские катания где-нибудь у елки в Сочельник. Илья сразу уходит в прыжки. Журналисты и прочие наблюдатели появились минуте на пятнадцатой. Журналистов было трое: с камерами, с аккредитациями на шее, в форменных пуховиках. Это были те люди неопределяемого возраста, на лицах которых застыло полное отсутствие интереса к происходящему, но в силу своей профессиональной привычки, объектив они поднимают, когда на лед выходит кто-то интересный. Все остальные зеваки устроились у бортика максимально деликатно, негромко переговариваясь и не особо мешая. Знают, что они здесь ровно до тех пор, пока кто-нибудь не обратит на них внимание и не укажет на выход. Илья покосился на репортеров с самой середины льда. Объектив камеры смотрел прямо на него. Малинин недолго думая зашел на четверной лутц. Чисто, с запасом высоты, с тем самым внутренним ощущением успеха, когда еще в воздухе знаешь, что все сделал правильно. Смотреть в камеру после чистого приземления — моветон, который Илья себе не позволял. Почти никогда. Елизавета Туктамышева возникла у правого борта так естественно, незаметно и органично, будто была там всегда. С широкой улыбкой, с телефоном в руках и с выражением лица человека, который снимает исключительно для себя, хотя все присутствующие отлично понимали, что это не так. Она снимала Петра. Это было максимально очевидно, объектив ее айфона следил за ним через весь каток. Когда он делал дорожку шагов, заходил на флип, разворачивался на выезде или останавливался у бортика попить воды. Лиза снимала с выражением абсолютной невинности на лице, что делало ситуацию немного комичнее. Елизавету Туктамышеву Илья знал уже несколько лет, смотрел ее прокаты, был подписан в инстаграме. Видел ее уже много раз на этой Олимпиаде. Она вместе с тренером Петра была всегда рядом с ним. Делала прическу ему на произвольную, комментировала соревнования для российского телевидения, поддерживала Гуменника и ходила с ним гулять по Милану. Нет, Илья конечно же тщательно не следил за их с Петром инстаграмами. Ну может иногда. И не очень пристально. Сам Петя стоял у противоположного от Ильи борта и пил воду маленькими глотками. И смотрел. Но не в ту сторону, где Туктамышева с телефоном, а в ту, где Илья поправляет сбившиеся на шее цепочки. И было в этом наблюдении что-то похожее на изучение животных в дикой природе. Илья запихнул запутавшиеся цепочки под черный рашгард и вышел на лед. Ника Егадзе легко подъехал к Петру между заходами на прыжки. Так легко подъезжают обычно хорошо знакомые друг другу люди, так обычно в их сборной делает Алиса. Просто скользит. А потом раз! И вырастает у тебя перед носом. Ника говорит что-то Пете, слегка наклонившись вперед, а тот улыбается и что-то отвечает. Илья заходит на четверной риттбергер. Приземляет его чисто. И отъезжает на другой конец катка. Через минуту к Гуменнику подъезжает уже Литвинцев. Вова остановился рядом, сказав что-то короткое. Петя кивнул, они постояли рядом у борта плечом к плечу, так, как стоят люди, которым необязательно что-то говорить или делать, чтобы просто быть рядом. Илья заходит на четверной аксель. Один из журналистов у борта восхищенно охает и принимается снимать. В камеру после чистого приземления Илья, конечно же, не посмотрел. Миша Шайдоров появился на льду позже всех и сразу завладел всеобщим вниманием. Это было его природное обаяние, которое было также безапелляционно, как гравитация на Земле. Миша нравился всем. И Илье тоже. Они вообще-то были неплохими приятелями, частенько разделяли пьедестал на стартах и празднование после. Даже в смешных телешоу участвовали вместе. Правда там Илья скорее спелся с корейским Ча Джунхваном, но и с Шайдоровым они много болтали. Петя слушал Михаила с очевидным удовольствием: слегка наклоненная голова, легкая складка между бровей, небольшая улыбка в самых уголках губ. Илья стоял на другом конце катка, смотрел на свои желтые шнурки в коньках и чувствовал что-то новое, чего обычно на льду никогда не чувствовал. Малинина окликнул его агент — Ари Закарян. Илья кивнул ему в качестве приветствия, разговаривать сейчас не хотелось. Сейчас вообще непонятно чего хотелось. Илья снова посмотрел на группу у противоположного бортика. Петя, Ника, Шайдоров и Литвинцев — все говорят по-русски, смеются, у них есть что-то общее. И это что-то явно большее, чем просто соперничество на льду. Илья подумал, что мог бы подъехать и влиться в разговор. Технически это было возможно. Физически никаких препятствий, максимум метров двадцать гладкого льда. Но вместо этого Илья зашел на каскад. Четверной лутц — тройной тулуп. Оба приземления чистые, выезды длинные и плавные. Журналист у борта снова охнул и поднял камеру, Лиза тоже на пару секунд перевела объектив на Илью и снимала его прежде, чем вернула свое внимание к компании фигуристов. Это было уже что-то. Или просто работа. Через некоторое время Гуменник подъехал к нему сам. Без приветствий и предисловий. Они и так недавно виделись. — Аксель сегодня хорошо идет, — говорит и смотрит прямо в глаза. — Угу, — Илья пожимает плечами и смотрит на лед под ногами. Прямо перед ним небольшая выемка, видимо кто-то плохо приземлился и вспорол зубцом прозрачный лед. — У тебя правое плечо на выезде, — начинает Гуменник и Илья все-таки поднимает на него взгляд, — немного тянет. Илья резко ощетинился, хотел сказать, что ничего у него не тянет и вообще! Потом подумал, что вообще-то все-таки немного тянет. Петя разумеется, прав. И когда только заметил. — Знаю, — вместо возмущений ответил Илья. — Угу. Они постояли рядом в тишине еще немного, может секунд десять. Оба смотрели на лед. Ника что-то закричал Шайдорову через весь каток, после того, как тот чисто приземлил тройной аксель. Журналисты тихо переговаривались где-то вдалеке. Лиза перестала снимать и что-то печатала в телефоне. — Про норвежцев, — начал было Илья. — Я помню, — говорит Петя и широко улыбается. Улыбается. Ему. Илье. — Нет, я просто ... — Малинин, — усмехается, но очевидно по-доброму. — Ну чего? — Илья сверкает голубыми глазами из-под челки. — Иди прыгай, — говорит Гуменник и отталкивается в сторону центра льда. — И плечо держи! Илья смотрит ему в спину секунды три, потом разворачивается и заходит на риттбергер. Плечо держит. *** Комната отдыха на арене была устроена по принципу «главное, чтобы было»: несколько диванов, стол, кофемашина с характером и малюсенькое окно с видом на парковку. Никакой эстетики, никаких претензий. Зато тихо, и сюда не пускали посторонних. Илья сидел на диване с ногами и смотрел в экран телефона с выражением, которое Эмбер научилась считывать за годы совместных сборов. Это было не просто «что-то не так», это было «что-то не так и я об этом думаю уже давно и сейчас вот-вот скажу». Она налила себе кофе и приготовилась. Алиса уже была здесь — сидела на подоконнике с яблоком и книгой, хотя книгу не читала, что тоже было отдельным жанром ее выступлений. Максим Наумов дремал в кресле у стены с видом человека, которому всё равно не дадут доспать. — Его нет в списке, — наконец-то озвучил Илья, переставая гипнотизировать экран телефона. Никто не спросил, кого нет и в каком списке, потому что интонация была исчерпывающей. — Показательные? — все-таки уточнила Эмбер. — Показательные, — подтвердил Малинин и положил телефон на колено экраном вверх, как будто телефон был вещественным доказательством. — Финальный список. Его там нет. Алиса откусила яблоко с показательно громким хрустом, но промолчала. — Может, сам отказался? — пожала плечами Эмбер, делая глоток из своей чашки с ужасным кофе из автомата. — Зачем ему отказываться? — Ну, — Алиса вздохнула и неопределенно махнула рукой с книгой, — люди иногда отказываются. — Петя — нет, — сказал Илья с уверенностью человека, который знает это точно, хотя формально никакого разговора на эту тему у них не было. Максим приоткрыл один глаз. — Гуменник? — спросил он. — Гуменник, — ответила за Илью Эмбер. — Хм, — сказал Максим и закрыл глаз обратно. Это означало, что он участвует в разговоре, просто горизонтально и молчаливо. Илья снова взял телефон. Перечитал список ещё раз. Методично, сверху вниз, как будто действительно рассчитывал, что имя появится само, если смотреть достаточно внимательно. Оно, конечно же, не появилось. — Он шестой на Олимпиаде, — сказал Илья. — Аделия тоже шестая, но ее пригласили. И его нет в показательных. Как это вообще ... — Илья, — Эмбер позвала его мягко, привлекая внимание. — Что? — Ты сейчас очень громкий, — снисходительно, как мама несмышленому малышу делает замечание. — Я нормально говорю! — Ты говоришь громко и ходишь по потолку, — говорит Эмбер, ласково улыбаясь, — только физически сидишь на диване. Алиса на подоконнике пытается спрятать улыбку за яблоком. Прячет, откровенно говоря, плохо. — Я просто, — Илья делает неопределенный жест рукой. Широкий, расплывчатый, который должен был обозначить масштаб несправедливости. — Это объективно неправильно! — вздыхает Малинин. — Это не про Петю даже, это вообще про принцип. Человек выступил, хорошо выступил! Занял место, и его... — Ага, — перебивает его Алиса, — не про Петю. — Не про Петю, — соглашается Илья, не чувствуя подвоха. Эмбер пытается не улыбаться. — Совершенно так и есть, — продолжает иронизировать Алиса. — Так и есть, — подтвердил Илья и глянул на девушку с лёгким подозрением, потому что интонация у неё была точно не та. — Что? — Ничего, — улыбается Алиса абсолютно невинно. — Просто ты уже третий раз назвал его по имени. — И что? — удивляется Илья и начинает наконец-то за всем своим негодованием чувствовать атмосферу в комнате отдыха. — Ты обычно говоришь «Гуменник». Пауза. Эмбер в кресле уже даже перестала делать вид, что занята кружкой с кофе и прямо смотрит на Илью, который постепенно начинает смущаться. — Я говорю по-разному, — говорит Илья, понимая, что он на охренительно тонком льду, с которого по-хорошему надо сдергивать как можно быстрее. — Конечно, — соглашается Эмбер с такой интонацией, что даже дерево бы учуяло этот сарказм в голосе. К этому моменту Максим окончательно проснулся. Видимо даже сквозь некрепкий сон почувствовал, как что-то в воздухе изменилось, и его внутренний прибор это зафиксировал. Он сел в кресле, посмотрел на Илью, потом на Эмбер, потом на Алису, которая уже совсем не скрывала улыбку. — И что я пропустил? — спросил он таким тоном, будто он снежный барс, который подбирается к своей жертве. — Илья переживает за Гуменника, — сдала Малинина с потрохами Алиса. — За принцип, — поправил Илья. — За Гуменника, — повторила Алиса с интонацией человека, который просто констатирует факт. — Это разные вещи, — Илья все еще пытается настаивать на своем, но кажется развязка этого противостояния близка. Как он вообще ввязался в этот разговор? Вот кто его тянул за язык? — Бывает, — усмехается Алиса, — бывает, что совпадают. Максим смотрит на Илью с выражением искреннего сочувствия, которое очевидно приправлено тонной веселья. — Ты написал ему? — спросил он. — Кому? — Гуменнику. — Нет, — отвечает Илья немедленно, даже не думая — зачем мне ему писать. — Ну, — Максим пожал плечами, — раз ты так за него переживаешь. — Я переживаю за справедливость. — Справедливости не пишут в личку, — заметила Эмбер. — Никто никому не пишет в личку! — Илья понимает, что снова начинает говорить громко, и снизил голос. — Я просто... Это неправильно! Он должен быть там. Вот и все. Алиса спрыгнула с подоконника и бросила огрызок от яблока в урну с точностью, которая выдавала годы спортивных тренировок даже в бытовых жестах, и плюхнулась на диван рядом с Эмбер. Они сидели теперь напротив Ильи. Одинаково прямо, с этим одинаково снисходительным выражением на лицах, которое он не любил, потому что оно означало, что сейчас скажут что-то, от чего ему будет некомфортно. — Илья, — начинает Алиса, улыбаясь так широко, что пирсинг аж сверкает на ее зубах. — Нет, — Илья собирается отрицать вообще все. — Ты даже не слышал, что мы хотим сказать, — хихикают девушки. — Я слышу интонацию. Алиса переглядывается с Эмбер. Это был быстрый взгляд, секундный, но в нём было всё — и вопрос, и ответ, и решение. — Ты влюблён в Гуменника, — ставит диагноз Алиса. В комнате устанавливается тишина. Кофемашина в углу издает какой-то звук умирающего кашалота, как это обычно бывает не вовремя и не к месту. И все снова замирает. Максим Наумов изучает потолок, как великое чудо света. — Я, — начанает Илья и понимает, что слов у него в целом нет, а вот щеки начинают гореть. — Смотри, — Алиса загибает первый палец, — ты знаешь его расписание. Второй: ты знаешь, что он не стал бы отказываться от показательных. Третий: ты называешь его по имени, когда нервничаешь. Четвертый: ты сейчас готов писать жалобы в федерацию за человека, с которым в раздевалке даже не разговариваешь. — Это не значит ... — Илья пытается, но ему не поможет уже ничего. — И, — Алиса загибает последний, пятый, палец, — ты покраснел. — Я не покраснел! — Эмбер? — Алиса игриво смотрит на сокомандницу. — Покраснел, — подтверждает Эмбер с видом честного свидетеля. Илья смотрит на Максима и умоляет его одними глазами о поддержке. Максим же рассматривает свои руки с видом человека, который здесь случайно и вообще только что пришёл. — Максим, — зовет его Илья, глядя так жалобно, как он только умел. — Я пятый в этом разговоре, — говорит Максим, — технически. — Нас четверо, — недоумевает Малинин. — Я считаю себя нейтральной стороной! — вздыхает Наумов и поднимает руки над головой, признавая капитуляцию. Илья вскочил с дивана полный негодования и желания защитить свою честь. Это было, конечно, не очень продуманным решением, потому что вставать было некуда; комната до того маленькая, что он просто оказался стоящим посреди неё с телефоном в руках и без очевидно продуманного следующего шага. — Это не то, что вы думаете, — в итоге говорит Илья, тяжело вздыхая. — Это обычно говорят мужьям неверные жены, — хихикает Эмбер. — Не надо, — шикает Илья, — я уже слышал эту фразу! Хватит с нее... Эмбер и Алиса снова переглядываются. На этот раз их диалог глазами затянулся. — И от кого? — в конечном итоге спрашивает Алиса, осторожно и с нехорошим интересом. — Неважно, — Илья отводит взгляд к маленькому окошку под самым потолком. — От Петра? — добивает таки Эмбер. — Я же сказал — неважно! — От Петра, — утвердительно кивает Алиса. — Там был другой контекст! — Илья все еще смущенный и пытающийся отрицать очевидное, стоит посреди комнаты и спорит с девушками, которые выиграли эту войну всухую. — Господи, — закатывает глаза Алиса. — И какой там мог быть контекст? — Другой! Максим молча встает из кресла, и подойдя к кофемашине, начинает изучать меню с выражением человека, которому срочно понадобился кофе именно сейчас и именно здесь, и всё остальное его не касается. — Илья, — говорит Эмбер мягче, чем секунду назад ее подруга, — мы не смеёмся. — Вы смеётесь!— обиженно заявляет Малинин. — Немного, — призналась она честно, — но по-доброму. Это разные вещи. Илья постоял ещё секунду посреди комнаты, обдумывая сложившуюся ситуацию. Потом все же сел обратно на диван. Туда же, на то же место, с тем же телефоном в руке. Всё вернулось на исходную, только что-то в воздухе стало немного другим. Теперь ощущение уязвимости от собственного интереса немного притупилось благодаря сокомандникам. Девушки хихикали, но не были настроены негативно. Максиму вообще было до фонаря. Кажется все не так и плохо. Упаднические настроения понемногу отходили на второй план. — Его всё равно должны были позвать, — бубнит Илья, снова открывая списки приглашенных на показательные. — Да, — соглашается Алиса, — должны были. — Это несправедливо, — опять начинает Илья. — Да, — сказала Эмбер. Пауза. Щелкает кофемашина, Илья бездумно листает список, девушки начинают свой разговор о чем-то отвлеченном. — Напиши ему, — говорит тихо Максим от кофемашины, не оборачиваясь. — Что написать? — Что угодно, — Максим ждет, пока адская итальянская техника сделает уже свое дело. — Что несправедливо. Что ты так считаешь. Люди иногда хотят, чтобы им это сказали. Илья смотрит в разблокированный телефон. В голове сразу начинается мыслительный вихрь, что можно написать, что лучше не писать. Список показательных выступлений так и лежит открытый: двадцать три имени, которых было достаточно для гала вечера и среди которых не хватало одного, важного для Ильи. — Он и так знает, — тихо говорит Илья, на секунду прикрывая глаза. — Откуда? — удивленно спрашивает Алиса. Илья не отвечает и не смотрит на девушек. Эмбер с тихим звоном ставит пустую кружку от кофе на стол. За окном парковка арены, февраль и олимпийская деревня, живущая своей жизнью: громкой, плотной, со своей логикой и своими списками, в которые попадают одни и не попадают другие. Илья открывает их переписку. Там было последнее сообщение от него, трёхдневной давности, про расписание раскатки. Сугубо рабочее. Абсолютно нейтральное. Малинин смотрит на него долго и даже открывает клавиатуру. Но все равно сворачивает чат и блокирует телефон. — Потом, — говорит он и слабо улыбается сокомандницам. Алиса было открывает рот для какой-то реплики. — Потом, — повторяет Илья максимально твёрдо. Алиса захлопывает рот и ухмыляется. Максим приносит кофе себе и, без предупреждения, Илье. Ставит кружку на столик рядом, ничего не говорит. Это было, пожалуй, самое точное из всего, что можно было сейчас сделать для сохранения хоть какого-то настроения Ильи. Малинин берет кружку с отвратительным кофе. Он уже закончил свои Шаолиньские практики и ходит к психологу, самовольную отмену кофе можно уже и прекратить. За окном февраль не меняется. Список не меняется. Двадцать три имени так и остаются двадцатью тремя именами. Без одного важного. Но телефон в руках Ильи был тёплым, и вот это было чем-то маленьким, казалось бы незначительным. Но чем-то очень-очень важным. *** Илья шёл на тренировку, смотрел в телефон и не смотрел в телефон одновременно, листал что-то без цели, как листают, когда нужно занять руки, а не голову. Пётр стоял у входа на арену. Просто стоял у двери, чуть в стороне от потока, с коньками в руках и с видом человека, который только что что-то решил или только что перестал что-то решать. Стратег же. Флисовая кофта застёгнута до самого верха, длинные волосы рассыпались по плечам. Всё как обычно, всё правильно, кроме того, что он стоял и не двигался. Илья наконец заблокировал телефон и поднял взгляд. Они увидели друг друга одновременно. Это было заметно, потому что оба на долю секунды улыбнулись, но тут же погасили эти улыбки. — Привет, — первым поздоровался Илья. — Привет. Они встали рядом у двери. За дверью готовили лед, было слышно, как заливочная машина идёт по кругу, значит, есть еще минут десять до выхода. — Ждёшь? — спрашивает Илья, не зная, куда свои деть руки. — Заливают, — кивает Петя. Пауза. Не неловкая, а просто пауза, из тех, что случаются, когда двум людям нечего сказать, но и расходиться пока нет нужды. — Видел список? — спрашивает Илья и глядит вбок, на Петин профиль. У того высокие скулы, прямой нос и очень чувственные губы. Вообще Илья не планировал спрашивать. Слова вырвались раньше, чем он успел их остановить, что случалось с ним чаще, чем он хотел бы признавать. Пётр посмотрел на него с небольшой улыбкой. — Видел. — И? — И ничего, — Гуменник чуть пожал плечами. — Бывает. Илья открыл рот. Закрыл. Снова открыл. И снова закрыл. Потому что всё, что он собирался сказать, было либо слишком громко, либо слишком много, либо то и другое сразу, а коридор у тренировочной арены был явно не тем местом. — Это неправильно, — сказал он всё-таки. Тихо. Еле слышно. Пётр смотрел на него долго, этим своим взглядом, в котором всегда было что-то на другой стороне стекла, но ничего не ответил. Заливочная машина за дверью перестала гудеть. Значит, можно было заходить. Гуменник первым взялся за ручку двери, потянул. Холодный воздух арены рванул навстречу: плотный, свежий, настоящий. — Малинин, — позвал он, уже шагнув за порог. — Что? — Плечо держи, — и скрылся за тяжелой дверью арены. Илья стоял в тихом коридоре ещё некоторое время, размышляя об услышанном.