Покровитель.

Бейлор на мгновение замер у самого выхода. Он не обернулся к рыжей женщине, не удостоил её даже взглядом, но тишина в шатре сделалась такой густой, что её, казалось, можно было резать ножом. — Пусть судят Семеро, — бросил он. Короткая фраза упала, как монета в глубокий колодец. С этими словами наследник престола покинул свой шатёр, оставив Лиссандрию одну в окружении теней и запаха застоявшегося дыма. ​ Жрица рванулась было за ним, но вовремя сжала челюсти так, что зубы скрипнули. Её пальцы впились в края стола. Ей оставалось лишь наблюдать. Сквозь щели шатра, сквозь ярость и дым, она провожала взглядом его спину, закованную в тусклое железо. ​ На Эшфордском лугу воздух был пропитан не только весенней сыростью, но и липким предчувствием беды. Атмосфера была мерзкой, как протухшее вино. Для Дункана Высокого этот день стал уроком предательства: Стеффон Фоссовей, тот, кого он считал другом, тот, кто обещал меч и щит, переметнулся на сторону противника. Дунк стоял в центре поля, чувствуя себя голым и брошенным, пока суд неминуемо превращался в казнь. ​ И тогда из золотистой пыли обоза вынырнул всадник. ​ Его конь не был покрыт шелками, а доспехи были простыми, побитыми жизнью и дорогой, лишенными всяких гербов. Когда незнакомец поднял забрало, по рядам зрителей, от лордов на помостах до простых крестьян, пронесся единый вздох, подобный шелесту сухой травы. Это был Бейлор Сломи Копье. Принц не мог надеть свои королевские доспехи с трехглавым драконом — это значило бы, что корона идет войной на закон. Он одолжил помятую сталь в обозе, прикрывшись щитом без имени, став просто рыцарем среди рыцарей. ​ Принц Мейкар, чье лицо под шлемом наверняка побагровело, взревел в ярости: — Брат, ты забыл, кто ты? Ты забыл свой дом?! Бейлор посмотрел на брата спокойно и печально. — Я помню, что я рыцарь. И я помню, что такое справедливость. ​ Битва Семерых не была красивым турниром. Это была маленькая, грязная и яростная война. Четырнадцать всадников столкнулись на полном скаку с грохотом, который, казалось, расколол само небо. Дункан рухнул в грязь почти сразу, задыхаясь от тяжести доспехов и ударов, но краем глаза, сквозь узкую щель шлема, он видел Бейлора. ​ Бейлор взял на себя самое черное дело. Он сдерживал ярость своего брата и мастерство королевских гвардейцев. Белые плащи не смели разить наследника в полную силу, но Мейкар, ослепленный гневом и горечью, махал своей тяжелой шипастой булавой, как мясник на бойне. Грохот стали о сталь заглушал крики раненых и ржание лошадей. Бейлор двигался как вихрь, его техника была безупречной и холодной. Он не искал чужой крови — он лишь преграждал путь смерти. ​ Когда Аэрион, поверженный Дунканом, наконец выплюнул признание поражения и над лугом пропел рог, возвещая финал, поле Эшфорда представляло собой кладбище обломков и стонущих тел. ​ Победа была горькой, но честной. Дункан, едва стоя на ногах, увидел, как к нему подъезжает Бейлор. Принц пошатывался в седле, его щит был избит, а помятая сталь покрыта грязью и копотью. Он казался целым, лишь немного уставшим. — Вы хорошо сражались, сир Дункан, — произнес Бейлор. Голос его был странным — приглушенным, далеким, будто он доносился из глубокого подземелья. ​ Дунк с ужасом заметил, что пальцы принца, судорожно сжимавшие луку седла, побелели. — Мой принц, вы ранены? Кровь? — Нет... — Бейлор качнул головой, и этот жест показался неестественно медленным. — Просто удар... Мейкар задел меня булавой по затылку. Шлем погнулся. Помогите мне снять его, сир. Застежки... я не чувствую собственных рук. ​ Дункан подошел к нему, хлюпая сапогами по кровавой каше. Его собственные пальцы дрожали, он возился с кожаными ремешками под подбородком Бейлора, но те заклинили, вмятые в металл страшной силой удара Мейкара. Дунк рванул сильнее, возился, потел, пока наконец пряжка не поддалась. Он осторожно, боясь причинить боль, потянул шлем вверх. ​ Железо соскользнуло подозрительно легко. ​ Вместе с погнутым шлемом поднялось и то, что должно было остаться под черепной коробкой. Секунду Бейлор Сломи Копье стоял прямо, глядя незрячими глазами на заходящее солнце. Он стоял, когда половина его головы уже перестала существовать, удерживаемая лишь силой воли и шлемом. Затем его колени подкосились. ​ Самый благородный принц, которого когда-либо знал Вестерос, рухнул в грязь. Кровь, густая и темная, смешалась с землей Эшфордского луга, и в этот миг над полем воцарилась тишина, страшнее любого крика. А в тени своего шатра Лиссандрия почувствовала, как её рубин на шее внезапно стал ледяным, а маяк, который она зажгла в пустоте, мигнул и захлебнулся в нахлынувшей тьме. На лугу Эшфорда воцарилась тишина, которую не смели нарушить даже стоны раненых. Это была тишина погребального кургана. Мейкар Таргариен стоял над телом брата, и его лицо, обычно суровое и застывшее, теперь напоминало треснувшую маску. Булава, которой он так гордился, выпала из его рук, оставив глубокую вмятину в окровавленной грязи. Потери такого масштаба Вестерос не знал со времен Танца Драконов: погиб не просто рыцарь, погибла надежда на мирное будущее. ​ Глубокая ночь накрыла лагерь тяжелым саваном. Эшфорд, еще вчера кипевший жизнью и звоном золотых монет, теперь казался призрачным городом. В главном павильоне, на возвышении из черного бархата, покоилось то, что осталось от Бейлора Сломи Копье. Его омыли от дорожной пыли и запекшейся крови, облачили в черные шелка с рубиновыми пуговицами в форме драконьих голов, но никакая роскошь не могла скрыть того, что череп под парадным обручем был безнадежно разбит. ​ В лагере царил хаос, замешанный на густом трауре. Мейкар заперся в своем шатре, и звон кубков, разбивающихся о стол, был единственным признаком его жизни; принц глушил горе вином так неистово, словно хотел утопить в нем саму память о своем ударе. Королевские гвардейцы, чьи белые плащи казались серыми в неверном свете факелов, стояли у входа в павильон со спущенными забралами, скрывая слезы, недостойные защитников короны. ​ Именно в этот час к павильону приблизилась высокая фигура, закутанная в серое. ​ Лиссандрия скрыла свое лицо под тяжелым капюшоном и глухим платком Безмолвной Сестры. В этом обличье она стала лишь еще одной тенью среди теней, служительницей Неведомого, чья задача — подготовить плоть к тлену. Гвардейцы пропустили её, не издав ни звука; даже самые храбрые воины отводили глаза, когда мимо проходили те, кто касался смерти руками. ​ Внутри павильона пахло воском и смертью. Лиссандрия подошла к ложу, и её пальцы, скрытые длинными рукавами, задрожали. ​ — Ты обещал найти мой свет, — прошептала она, и её голос, скрытый тканью, прозвучал как шорох песка в песочных часах. ​ Она опустилась на колени у его изголовья. Её руки, пахнущие не благовониями септы, а горьким дымом Асшая, коснулись его висков. Дыра в голове принца была страшной — кость превратилась в крошево, мозг замер под давлением запекшейся крови. Лиссандрия закрыла глаза, и рубин на её шее, скрытый под серым платьем, начал пульсировать, медленно нагреваясь, пока ткань не начала тлеть. ​ Она не молилась Семерым. Она пела. Низкий, горловой речитатив на языке древней Валирии заполнил пространство между шелковыми стенами. Лиссандрия прижала свои ладони к его ранам, и из-под её пальцев потянулся тонкий, едва заметный золотистый дымок. Она буквально вплавляла свою волю в его разрушенную плоть, заставляя кости срастаться, а разорванные сосуды — искать друг друга в темноте. ​ Это была не медицина, это была алхимия боли. Каждое мгновение ритуала выпивало её силы, она чувствовала, как её собственная жизнь тонкой струйкой перетекает в эту холодную, неподвижную оболочку. ​ — Встань, — шептала она, и капля пота, соленая и горячая, упала на бледные губы Бейлора. — Встань и иди на мой запах. Не дай Неведомому забрать то, что принадлежит Пламени. ​ Она знала: если к рассвету его сердце не сделает первый толчок, она останется лишь вдовой при живом трупе, а мир окончательно погрузится во тьму. Лиссандрия прильнула к его холодным губам, отдавая свой последний вдох, тот самый «маяк», который он должен был узнать среди бесконечного холода небытия. Ночь тянулась бесконечно, словно густая смола, в которой увязло само время. Внутри павильона царило безмолвие склепа, прерываемое лишь тихим потрескиванием единственной жаровни, а за его пределами ветер яростно трепал тяжелые шелковые знамена. Звуки этих ударов напоминали хлопанье крыльев огромных черных птиц, слетевшихся на пир к мертвецу. Лиссандрия отбросила серую маску Безмолвной Сестры, едва за её спиной сомкнулись полога. В неверном оранжевом свете её лицо казалось высеченным из мертвого камня, но в глазах плясало лихорадочное, злое золото. Она опустилась на колени у изголовья Бейлора, чье лицо в посмертной маске было пугающе спокойным — слишком спокойным для человека, чьи мечты о мире были растоптаны в грязи Эшфордского луга. — Не уходи в их тихие чертоги, Бейлор, — прошептала она, склонившись так низко, что её горячее дыхание должно было ожечь его ледяную кожу. — Семь богов — это лишь тени на стене, выдумки тех, кто боится темноты. Там, куда ты идешь, нет ни милосердия Матери, ни правосудия Отца. Там только холод, вечная ночь и голодные тени. Но я здесь. Я — твой костер. Она начала петь. Это не был смиренный гимн септонов. Гортанный, рваный ритм Асшая заполнил шатер, заставляя тени в углах корчиться и сгущаться, точно живые существа. — Азор Ахай, выковавший свет... Рглор, чье дыхание дарует жизнь... Взгляни на эту искру, — её голос сорвался на хриплый вскрик. — Бейлор, вернись! Твое полотно еще не соткано до конца, твоя нить не должна оборваться здесь, под копытами коней. Она осторожно сняла с его головы парадный венец, и под ним открылась страшная правда. Удар тяжелой булавы Мейкара превратил затылок принца в кашу из раздробленной кости и запекшейся крови. Лиссандрия не отшатнулась. Она прижала ладони прямо к открытой ране. Рубин на её шее вспыхнул с такой силой, что сквозь ткань алого платья стал виден пульсирующий силуэт её собственного сердца. — Гори во мне, — приказала она боли, принимая её как старого врага. Её пальцы начали светиться тусклым, ровным жаром, от которого в павильоне запахло озоном и паленой плотью. Лиссандрия закрыла глаза, и в её сознании разбитый череп Бейлора предстал как зловещая мозаика. С тихим, омерзительным треском осколки кости начали шевелиться под её кожей. Она буквально сшивала их своей волей, грань за гранью, осколок за осколком. Это было мучение, достойное пыточных казематов. Лиссандрия чувствовала каждую трещину, каждый сгусток крови, давящий на угасающий разум принца. Она вытягивала тьму из его раны, впитывая её в себя; её лицо исказилось в судороге, а из носа на расшитые шелка потекла тонкая струйка крови. — Я отдаю тебе свой жар, — хрипела она сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как её собственное тело охватывает ледяной озноб небытия. — Я отдаю тебе свою кровь. Найди мой свет, Бейлор. Найди маяк, проклятый ты дракон! К третьему часу ночи рана на затылке принца начала затягиваться. Кожа нарастала рывками, оставляя лишь уродливый, багровый шрам, который быстро бледнел, словно старый ожог. Но Бейлор всё еще не дышал. Его душа блуждала в той самой пустоте, о которой она предупреждала, в тумане, где не было ни звуков, ни направления. Лиссандрия была на грани обморока. Её платье пропиталось потом и кровью, а силы вытекали из неё, как вода из разбитого кувшина. Она легла рядом с ним на погребальное ложе, обняв его холодное, окоченевшее тело, пытаясь согреть его остатками своего тепла. — Ты обещал, — шептала она ему в самое ухо, и её голос был едва слышен за завыванием ветра. — Ты сказал: «Пусть судят Семеро». Но Семеро убили тебя, Бейлор. Мой Бог — единственный, кто не лжет. Не оставляй меня здесь одну среди этих мертвых камней и лживых рыцарей... Она прильнула к его губам в долгом, отчаянном поцелуе. Это не была ласка влюбленной женщины — это был обряд передачи пламени. Она буквально вдувала искру своей души в его пустые легкие, отдавая последний резерв, который удерживал её в мире живых. — Дыши, — приказала она миру, богам и самой Смерти, вцепившись ногтями в его плечи. — Дыши ради моего Бога! За стенами павильона небо начало наливаться сталью. Первый луч солнца, холодный и бледный, коснулся верхушек деревьев Эшфорда, и в этот самый миг грудь Бейлора под её ладонью дернулась. Сначала это был лишь слабый спазм, но затем последовал первый, судорожный и болезненный вздох, похожий на всхлип утопленника, вынырнувшего из бездны. Бейлор Таргариен вернулся, но его глаза, медленно открывшиеся в полумраке, больше не отражали свет Семерых. В них горело золото Асшая. Этот поцелуй не имел ничего общего с нежностью девы или страстью любовницы. В нем не было ни капли желания, лишь горький привкус крови и пепла. Это была передача силы, древний и жуткий обряд, при котором один отдает свое дыхание, чтобы наполнить им пустые меха легких другого. ​ Лиссандрия прильнула к его губам, точно изголодавшийся вурдалак к открытой ране. Она не искала сладости, она искала ту искру, что затерялась в беспросветном холоде небытия. Через их сомкнутые губы потекла не любовь, а чистая, неразбавленная воля. Бейлор почувствовал это не как поцелуй, а как глоток жидкого пламени, ворвавшийся в его остывшее тело. Огонь прожег путь по его гортани, заставляя кровь, превратившуюся в густой деготь, вновь заструиться по жилам. ​ Его грудь содрогнулась. Это не был мягкий вдох спящего — это был судорожный, рваный рывок, словно сама Смерть пыталась удержать его за горло, а Лиссандрия вырывала его из её костлявых рук. Принц выгнулся на погребальном ложе, его пальцы, еще мгновение назад неподвижные и белые, как слоновая кость, судорожно впились в алый шелк её платья. ​ В павильоне внезапно стало жарко, как в кузнице. Рубин на шее жрицы пульсировал багровым светом, заливая их лица цветом свежей раны. С каждым её выдохом Бейлор наполнялся жизнью, но сама Лиссандрия бледнела и угасала. Она отдавала ему свой внутренний жар, свое право на солнце, свою саму суть. Когда она наконец оторвалась от него, между их губами протянулась тонкая струйка золотистого пара, быстро растаявшая в холодном воздухе рассвета. ​ Бейлор открыл глаза. В них еще не было узнавания, не было памяти о турнире или о брате, державшем булаву. В их глубине, там, где раньше царила спокойная мудрость, теперь плескалось чужое, яростное пламя. Он смотрел на Лиссандрию, и его первый взгляд был взглядом человека, который увидел дно ада и вернулся, чтобы рассказать об этом, но забыл все слова своего языка. ​ За стенами павильона протрубил рог, возвещая о наступлении утра, но для Принца Драконьего Камня старый мир перестал существовать в ту секунду, когда его сердце совершило первый, мучительный удар. Женщина с трудом отстранилась. Её дыхание было тяжелым, прерывистым, а по телу пробегала крупная дрожь — пламя внутри неё почти погасло, отдав свой жар другому. Она медленно поднялась на ноги, опираясь рукой о край погребального ложа, чтобы не рухнуть на ковер измятой грудой алого шелка. ​ Бейлор лежал неподвижно, но его грудь теперь вздымалась — часто и хрипло. Он смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни тепла, ни узнавания, лишь первобытный ужас человека, который только что вырвался из пасти Неведомого. ​ Лиссандрия выпрямилась, смахивая с лица капли холодного пота. В сером свете наступающего утра её лицо казалось лицом мертвеца, в то время как мертвец на ложе обретал краски жизни. Она смотрела прямо в его золотистые глаза, не мигая и не прося прощения за то, что совершила. ​ — С возвращением, мой принц, — прошептала она. ​ Голос её был надтреснутым, лишенным прежней магической силы, но в нем звучало торжество. Она сделала то, что не под силу было всем богам Вестероса. Она вернула дракона в мир, где для него уже приготовили могилу. ​ Бейлор попытался что-то сказать, его сухие губы шевельнулись, но вместо слов из горла вырвался лишь сухой, мучительный стон. Он поднял руку — медленно, словно она весила целую тонну — и коснулся своего затылка. Там, где еще несколько часов назад была зияющая пустота, теперь была лишь гладкая, горячая кожа. ​ За стенами павильона послышались шаги гвардейцев и приглушенные голоса. Лагерь просыпался, не зная, что мир, в котором они заснули, изменился навсегда. Бейлор попытался подняться, но мир перед его глазами качнулся, точно палуба корабля в штормовом море. Железная хватка слабости сковала его члены, а в затылке, там, где магия Лиссандрии сотворила чудо, пульсировала тупая, тягучая боль. Он помнил удар. Помнил ужасающий хруст собственного черепа и то, как свет Эшфордского луга внезапно сменился абсолютной, ледяной пустотой. ​ Он посмотрел на свои руки — бледные, омытые для погребения, лишенные мозолей от меча и привычного веса перчаток. Затем его взгляд, медленный и тяжелый, перешел на женщину в алом. ​ — Ты... — его голос был подобен треску сухих листьев. Бейлор сглотнул, чувствуя во рту привкус меди и чего-то едкого, горького. — Что ты наделала, женщина? ​ В его тоне не было благодарности. Бейлор Сломи Копье был человеком чести, воспитавшим себя на заповедях Семерых и законах рыцарства. То, что он чувствовал сейчас — этот неестественный жар в жилах, этот холод в самой глубине души — не имело отношения к божьей милости. ​ — Я вернула то, что принадлежало миру, — ответила Лиссандрия, тяжело дыша. Она выглядела так, словно сама только что вышла из битвы. ​ Бейлор сел, и шелковые простыни соскользнули с его плеч. Он был обнажен до пояса, облачен лишь в погребальное одеяние, которое теперь казалось ему саваном. — Суд Семерых свершился, — произнес он, и в его глазах блеснула искра прежней королевской воли, перемешанная с глубокой скорбью. — Мейкар нанес удар. Я должен был предстать перед Неведомым. Это закон богов и людей. Ты... ты украла меня у них. ​ Он коснулся шрама на затылке. Его пальцы дрожали. Бейлор осознавал, что его возвращение — это не просто чудо, это политический и духовный кошмар. Что скажет Мейкар? Что скажет лорд Эшфорд? Если наследник престола восстал из мертвых по воле чужеземной ведьмы, трон под его отцом зашатается сильнее, чем от любого восстания Блэкфайра. ​ — Ты совершила кощунство, — Бейлор поднял на неё взгляд, в котором смешались гнев и бесконечная усталость. — Моя жизнь принадлежала государству, а моя смерть — богам. Чьей волей ты действовала? Своей? Или своего огненного демона? ​ Снаружи послышался лязг доспехов. Смена караула. Совсем скоро Безмолвные Сестры придут, чтобы продолжить обряд, и обнаружат, что их «гость» требует вина и ответов. ​ — Уходи, — приказал Бейлор, пытаясь обрести прежнюю твердость в голосе, хотя его сердце колотилось в груди, как пойманная птица. — Если тебя найдут здесь, в моем шатре, рядом с живым покойником... тебя сожгут прежде, чем я успею вымолвить слово в твою защиту. Уходи, пока я не вспомнил, что я — десница короля, и не приказал взять тебя под стражу за черное колдовство. ​ Он был принцем до мозга костей — ответственным, суровым к себе и верным долгу. И даже вернувшись с того света, он в первую очередь думал о последствиях для закона, а не о чуде своего спасения. Лиссандрия не шелохнулась. Она стояла прямо, и хотя её плечи дрожали от изнеможения, в осанке всё еще сквозила надменность Асшая. Свет жаровни ложился на её лицо резкими мазками, выделяя шрам на брови и золотистый блеск глаз, которые теперь казались старше самих гор. ​ — Этого хотела не я, — её голос, низкий и вибрирующий, прорезал тяжелую тишину павильона. — Нас обоих ведут силы, что древнее твоего престола и твоих законов. Мой Бог потребовал твою жизнь обратно, Бейлор Таргариен. Он не закончил с тобой. Ты — щит, который должен преградить путь наступающей тьме, а не гниль в сырой земле Эшфорда. ​ Бейлор смотрел на неё, и в его взгляде, затуманенном болью, проступила та самая сталь, что сделала его Сломи Копье. Он был человеком слова, человеком чести, и мысль о том, что его жизнь теперь — лишь инструмент в руках чужого бога, жгла его сильнее, чем рана от булавы. ​ — Уходи, — повторил принц. Это был голос не раненого человека, а Десницы Короля. — Ты говоришь о богах и тьме, но я вижу лишь женщину, которая сотворила нечестивое дело. Если ты не исчезнешь сейчас, я не смогу гарантировать тебе даже милосердной плахи. Мой брат Мейкар... он не поймет твоего «чуда». Он увидит в этом лишь проклятие, которое я навлек на наш род. ​ Лиссандрия медленно склонила голову. Она видела, как он сжимает край погребального ложа, как белеют его костяшки, как он борется с собственным телом, которое отказывалось подчиняться мертвецу. Его каноническое упрямство и приверженность долгу были его щитом, но сейчас они стали его клеткой. ​ — Я уйду, — прошептала она, отступая в тень, где её алое платье сливалось с цветом запекшейся крови. — Но помни, принц: ты больше не принадлежишь Семи. Ты отмечен огнем. И когда наступит настоящая ночь, ты сам станешь искать мой свет. ​ Она коснулась рукой полога шатра. — Твой шлем был разрушен, Бейлор. Но то, что я восстановила, крепче любой стали. Твой путь не окончен. Живи с этим бременем, если сможешь. ​ С этими словами она скользнула в прохладу предрассветных сумерек, исчезнув так же бесшумно, как исчезает дым над потухшим костром. ​ Бейлор остался один. Он сидел на своем смертном одре, слушая, как снаружи пробуждается лагерь. Слышались крики конюхов, ржание лошадей и тяжелый, мерный шаг патрулей. Он чувствовал, как внутри него бьется сердце — чужое, яростное, слишком горячее для этого холодного утра. Он был жив, и эта жизнь казалась ему самым тяжелым поражением в его карьере. ​ Через минуту полог снова шевельнулся. В шатер вошел сир Ролланд Дакетт из Королевской гвардии, намереваясь сменить стражу у тела. Его взгляд упал на пустые носилки, а затем на сидящую фигуру принца в черном шелке. Белый рыцарь замер, его рука непроизвольно потянулась к мечу, а лицо под забралом стало белее его плаща. ​ — Мой принц? — выдохнул он, и голос его сорвался на испуганный хрип. — Помилуй нас Кузнец... Вы... Вы живы? ​ Бейлор Сломи Копье медленно поднял голову. В его глазах отразился первый луч солнца, пробившийся сквозь шелк, и в этом свете они на миг вспыхнули чистым золотом. — Принеси мне вина, Ролланд, — произнес он, и в этом простом приказе было столько привычной власти, что гвардеец едва не рухнул на колени. — И позови моего брата. Нам нужно... поговорить о справедливости.