Покровитель.

Путь от павильона до цитадели Эшфорда занял вечность, хотя замок находился в нескольких сотнях шагов. Бейлор шел сам — он наотрез отказался от носилок, считая их позорным напоминанием о недавней немощи. Но каждый шаг отдавался в его черепе гулким ударом молота о наковальню. Голова не просто болела; казалось, внутри неё ворочается раскаленный уголь, оставленный пальцами жрицы. Зрение подводило его: яркое утреннее солнце резало глаза, превращая белые плащи гвардейцев в ослепительные пятна. ​Его вели под руки сир Ролланд и сир Доннел, чьи лица за забралами были серыми от суеверного ужаса. Вокруг них расступалась толпа. Слухи в лагере летели быстрее воронов: шепот «Восстал!», «Чудо!» и «Неведомый отпустил его!» катился по рядам межевых рыцарей, сменяясь гробовой тишиной, стоило Бейлору приблизиться. ​Принц Мейкар ждал у подножия замковой лестницы. Он был в том же измятом доспехе, в котором сражался вчера, от него разило вином и застарелым потом. Увидев брата, Мейкар пошатнулся. Его тяжелое, угрюмое лицо исказилось в гримасе, которую можно было принять и за молитву, и за проклятие. ​— Бейлор? — голос Мейкара был хриплым, сорванным. Он сделал шаг вперед, но тут же замер, словно боясь, что перед ним лишь злой морок. — Я... я слышал хруст. Твои кости... я видел, как вынимали шлем. ​Бейлор остановился, тяжело опираясь на плечо сира Ролланда. Боль вспыхнула с новой силой, заставив его на мгновение зажмуриться. — Хруст был настоящим, брат, — тихо ответил он, и его голос, непривычно глубокий и вибрирующий, заставил гвардейцев вздрогнуть. — И кровь была настоящей. ​Мейкар смотрел на него, и в его глазах боролись облегчение и подозрение. Он был человеком прямолинейным, не терпящим недосказанности, и то, что он видел, не укладывалось в его мир. — Как? — выдохнул он. — Септон сказал, что ты мертв. Мейстер подтвердил это. Ты был холодным, Бейлор. Я касался твоих рук, они были как лед. ​— Возможно, Семеро решили, что твоя вина была бы слишком тяжелой ношей для королевства, — Бейлор попытался улыбнуться, но шрам на затылке стянул кожу, вызвав резкую судорогу. Он пошатнулся, и Мейкар, забыв о страхе, бросился вперед, подставив свое могучее плечо. ​— Ты горишь, — прорычал Мейкар, почувствовав жар, исходящий от кожи брата даже сквозь шерсть одежд. — Ты весь в огне, Бейлор. Что это за болезнь? ​— Это не болезнь, Мейкар. Это цена, — Бейлор открыл глаза и посмотрел брату прямо в лицо. — Веди меня в замок. Темнота... мне нужна темнота. И найди ту женщину в алом. Если она еще в лагере, не причиняй ей вреда. Она... она вернула мне долг, о котором я не просил. ​Мейкар помрачнел, его брови сошлись у переносицы. — Красная жрица? Эти костерные крысы из Волантиса? Бейлор, если ты связался с черной магией ради спасения... — он не договорил, но его рука невольно сжалась на локте брата. ​— Я ни с чем не связывался, — отрезал Бейлор, превозмогая тошноту. — Я просто проснулся. Веди. Больше я не выстою. ​Они начали подниматься по каменным ступеням — два принца крови, один из которых нес на себе печать убийцы, а второй — пугающий дар воскрешения. Над замком Эшфорд развевались знамена, но тень, упавшая на них, была длиннее и чернее, чем любая туча. Слухи расползались по Вестеросу со скоростью лесного пожара. В каждой таверне от Дорнийских Марок до Шепчущего леса шепотом передавали историю о принце, который умер в грязи и восстал на рассвете. Но если простолюдины говорили о «чуде», то в замке Эшфорд это слово произносили с опаской, точно оно было отравлено. ​Септы и септоны, чьи белоснежные одежды казались серыми в тени замковых сводов, сбивались в кучки в углах двора. — Нежить, — шипела старая септа, крестясь при виде окна, за которым лежал принц. — Семь ликов отвернулись от него. То, что поднялось с тех носилок, не имеет души. В нем нет крови, только колдовской огонь, а глаза... вы видели его глаза? В них больше нет света Семерых, только угли преисподней. Шепотки эти, подобно паутине, опутывали замок. Говорили, что Бейлор не ест, а лишь пьет ледяную воду в неимоверных количествах, и что в его покоях камины горят так ярко, что камни начинают трескаться, но принц всё равно жалуется на озноб. ​Бейлор действительно был в беде. Каждое слово, произнесенное слугами, долетало до него, раня сильнее, чем булава брата. Он чувствовал, как его власть — власть мудрого и справедливого Десницы — тает, заменяясь суеверным ужасом подданных. ​Мейкар же, снедаемый виной и подозрением, не находил себе места. Он лично возглавил поиски. — Найдите её! — рычал он на гвардейцев, мечась по лагерю на своем тяжелом скакуне. — Красный шатер, запах серы, алые шелка — она не могла просто испариться! ​Но алый шатер на окраине луга был пуст. Угли в жаровне еще дымились, на столе лежала забытая чаша с остатками чего-то горького, но Лиссандрии не было. Она исчезла, точно утренний туман над рекой. Мейкар приказал перерыть весь обоз, допросить каждого торговца и проститутку, но жрица словно провалилась сквозь землю. ​Тем временем в покоях Бейлора царил полумрак. Принц сидел в кресле, глядя на свои руки. Они были теплыми, даже слишком, но он не чувствовал привычного биения пульса — лишь ровный, пугающий гул в жилах. Он понимал: если Мейкар не найдет жрицу и не заставит её дать объяснение, которое удовлетворит Веру, его объявят проклятым. Наследник престола, которого септоны назовут порождением тьмы — это был приговор не только ему, но и всей династии Таргариенов. ​— Где же ты, ведьма? — прохрипел он, вглядываясь в пляшущие языки пламени в камине. И на мгновение ему показалось, что в самом сердце огня он видит знакомый профиль с тонким шрамом на брови и золотистые глаза, которые смеются над его страхом. Слухи в замке и лагере не утихали, но теперь они сменились тяжелым, липким ожиданием. Лиссандрию так и не нашли. Мейкар возвращался с поисков чернее тучи, его плащ был покрыт дорожной пылью, а глаза горели яростью бессилия. Красная жрица исчезла, словно её и не было, оставив после себя лишь запах гари и человека, который перестал узнавать самого себя. ​Бейлор сидел в покоях при закрытых ставнях. Свет дня стал его врагом — он резал глаза, проникая в самую глубь мозга, где пульсировала живая, голодная боль. ​Головные боли накатывали волнами, такими сильными, что Бейлор непроизвольно сжимал подлокотники кресла, пока дерево не начинало трещать. Но страшнее боли была пустота, которая начала пожирать его память. ​— Принесите мне... — он замолчал, глядя на слугу. В голове возник образ длинного, заостренного пера и чернил, но само слово «перо» ускользнуло, растворилось, как дым. Он открывал рот, но язык казался неповоротливым куском сырого мяса. — Принесите... то, чем пишут. Быстрее. ​Слуга поклонился, стараясь не смотреть принцу в глаза, и выбежал вон. Бейлор закрыл лицо руками. Это было не просто истощение. Травма, нанесенная булавой, или та цена, которую взяла жрица, начала менять саму его суть. ​А ночи стали еще хуже. Стоило ему забыться тяжелым, лихорадочным сном, как к нему приходила она. Лиссандрия. В этих снах она не была человеком — она была самим пламенем, жарким и всепоглощающим. Она стояла посреди пепелища, её алые одежды вились на ветру, который пах кровью и серой. ​— Ты ищешь слова, Бейлор? — шептала она в его сне, и голос её звучал прямо внутри его раздробленного черепа. — Зачем тебе слова людей, когда у тебя есть голос огня? Смотри... смотри на то, что грядет. ​И он видел. Видел лед, наползающий на мир, видел тени с синими глазами и драконов, падающих в бездну. В этих снах он видел свою смерть — настоящую смерть, холодную и окончательную, — и каждый раз просыпался в холодном поту, крича слово, которое забывал в ту же секунду, как открывал глаза. ​Мейкар вошел без стука. Он посмотрел на брата, на его осунувшееся лицо и лихорадочный блеск в глазах. — Ты бледнеешь с каждым часом, Бейлор, — угрюмо сказал он. — Мейстеры говорят о лихорадке, но септон требует, чтобы тебя окропили святой водой. Они боятся тебя. ​Бейлор поднял на него взгляд. На мгновение он забыл, как зовут человека перед ним. Брат? Убийца? Принц? — Я... я в порядке, — с трудом выдавил он. — Просто... голова. Она всё еще... разбита внутри. ​Он хотел сказать что-то еще, хотел спросить о Дункане, о государстве, о своем отце-короле, но слова снова рассыпались. В его сознании вместо мыслей теперь плясали искры, а в ушах стоял неумолчный гул, похожий на рев огромного пожара. ​— Её нет, — Мейкар опустил голову. — Исчезла. Ни следа на дорогах, ни пепла от костра. Словно её выдумали мы оба. ​Бейлор посмотрел в камин. Там, среди углей, он снова увидел очертания алого платья. Она не исчезла. Она была здесь, под его кожей, в его крови, в каждом ударе его сердца, которое теперь билось в такт чужому, яростному богу. ​— Она вернется, — прошептал Бейлор, и Мейкар вздрогнул от того, как неестественно спокойно это прозвучало. — Когда огонь... догорит. Маленький Эгг, чья голова была выбрита так гладко, что отражала свет свечей, прижался к холодной каменной стене в тени коридора. В руках он сжимал деревянный меч, подарок, который теперь казался ему тяжелым и ненужным. Его кумир, его солнце, его идеал рыцарства — Бейлор Сломи Копье — больше не был тем человеком, за которым он готов был идти на край света. ​Он видел, как Бейлор выходил из своих покоев. Принц двигался медленно, словно каждый шаг по каменным плитам причинял ему невыносимую боль. Его лицо, всегда такое живое и мудрое, теперь напоминало посмертную маску из белого мрамора, на которой застыла тень вечной скорби. ​— Дядя Бейлор? — тихо позвал Эгг, делая шаг из тени. Его голос дрогнул, в нем еще звенела детская надежда на то, что всё это — лишь дурной сон, затянувшийся после битвы. ​Бейлор остановился. Он медленно, слишком медленно повернул голову. Его взгляд, прежде теплый и ясный, теперь был затянут какой-то лихорадочной дымкой. Он смотрел на мальчика так, будто видел перед собой не племянника, а случайного прохожего, чье лицо он когда-то мельком видел в толпе. ​— Ты... — Бейлор замолчал. Он мучительно подбирал слова, его губы шевельнулись, но имя мальчика соскользнуло с языка, как ртуть. — Сын Мейкара. ​Эгг почувствовал, как в груди что-то больно кольнуло, словно по сердцу провели острым кинжалом. — Это я, Эйегон, дядя. Ваш Эгг. Вы... вы обещали показать мне, как правильно держать равновесие при ударе сверху. Помните? ​Бейлор нахмурился. На его лбу прорезалась глубокая складка, а затылок под темными волосами внезапно покраснел, словно там снова открылась рана. Он прижал ладонь к голове и закрыл глаза. — Позже, мальчик. Не сейчас. В голове... слишком много шума. Уходи к отцу. ​— Но отец только и делает, что пьет и кричит на конюхов! — воскликнул Эгг, и слезы, которые он так долго сдерживал, обожгли его щеки. — Дядя, почему вы стали таким? Вы стали... холодным. Словно вы всё еще там, под дождем на лугу. ​Бейлор не ответил. Он даже не посмотрел на плачущего ребенка. Его взгляд снова устремился куда-то вдаль, поверх голов, поверх зубчатых стен замка — туда, где за горизонтом гасло солнце. Он стал молчаливым, как могильный камень, и эта тишина пугала Эгга сильнее, чем ярость Мейкара или угрозы Аэриона. ​Принц развернулся и пошел прочь по коридору, не оглядываясь. Его плащ шуршал по камням, напоминая шелест сухой листвы. Он не был злым — он просто был не здесь. ​Эгг остался стоять один, маленький и потерянный в огромном, холодном замке. Он посмотрел на свой деревянный меч, а затем с силой отшвырнул его в угол. В тот день маленькое сердце будущего короля разбилось в первый раз. Он понял, что иногда люди возвращаются с войны, но никогда не возвращаются по-настоящему. ​А Бейлор, уходя в полумрак своих покоев, чувствовал лишь одно: как внутри него, в ритме сердца, пульсирует одно-единственное имя, которое он всё еще не забыл. ​Лиссандрия. Дни в замке Эшфорд тянулись, точно липкая, душная патока. Бейлор Сломи Копье, прежде слывший душой любого совета и образцом рыцарского красноречия, превратился в безмолвную тень самого себя. Его молчание не было тишиной мудреца — это была тяжелая, свинцовая тишина человека, который заново учится носить собственную плоть. Он подолгу сидел у окна, наблюдая за тем, как облака ползут над просторами Простора, и в эти минуты казалось, что его разум блуждает где-то в иных пределах, недоступных живым. ​Слова по-прежнему ускользали от него. Он тянулся за ними, как за тонкими нитями паутины, но они рвались, едва коснувшись его сознания. Бейлор слушал — долго, внимательно, впиваясь взглядом в лица говорящих, словно пытаясь по движению губ восстановить саму суть человеческого общения. Он ничего не делал. Не отдавал приказов, не подписывал указов, не упражнялся с мечом. Он «приходил в порядок», как сухо бросил Мейкар мейстеру, но в этом порядке было что-то глубоко пугающее, нечто дикое и чуждое законам природы. ​В Вестеросе магия была мертвым словом, сказкой для кормилиц или опасным безумием, которое изжило себя вместе с последними драконами. Красных жрецов, этих бродячих фанатиков из-за Узкого моря, здесь презирали и боялись. Рассказы о том, как они сжигают лики Семерых в Волантисе и Пентосе, вызывали у благочестивых лордов оторопь. И теперь этот ядовитый шепот заполнил залы Эшфорда. «Принц-еретик», — цедили сквозь зубы рыцари. «Мертвец в обличии наследника», — вторили им септоны. ​Кульминация наступила во время прощального банкета, когда лорд Эшфорд, желая развеять гнетущую атмосферу, созвал всех за пиршественные столы. Зал был полон дыма от факелов и запаха жареного мяса, но за высоким столом царил холод. По традиции, перед началом трапезы верховный септон потребовал, чтобы присутствующие принесли обет благодарности Семерым за чудесное спасение принца. ​Когда чаша с вином была поднесена Бейлору, и септон приготовился услышать слова молитвы Старице и Матери, принц остался сидеть. Его лицо, бледное и осунувшееся, в свете огней казалось вырезанным из кости. ​— Принц мой, — вкрадчиво произнес септон, и в тишине зала было слышно, как трещат поленья в камине. — Благословите Семерых за их милосердие. Преклоните колени перед Отцом, который вернул вам правосудие. ​Бейлор медленно поднял глаза. В их глубине больше не было той мягкой мудрости, которую так любил Эгг. Там тлел багровый уголь, едва сдерживаемый остатками воли. Он не взял чашу. Он даже не шевельнулся. ​— Нет, — произнес он. Слово ударило по залу, как топор по плахе. ​Мейкар, сидевший по правую руку от брата, замер с кубком у губ. Его лицо потемнело от гнева и страха. — Брат, — предостерегающе прорычал он. — Это обряд. Не время для причуд. ​Бейлор перевел взгляд на брата, и Мейкар невольно отшатнулся от того холода, что исходил от «воскресшего». — Я не стану присягать им, — голос Бейлора был глухим, лишенным интонаций, точно говорил сам камень. ​— Почему? — выдохнул ошеломленный септон, его рука с молитвенником задрожала. — Это они вывели вас из тени смерти! ​Бейлор поднялся. Он был выше всех в этом зале, и его тень, изломанная и огромная, легла на расшитые скатерти. Он обвел взглядом лордов Тиреллов, Фоссовеев и Касвеллов — все они смотрели на него с нескрываемым ужасом. ​— Они убили меня, — просто объяснил он. ​Три слова. В них не было ярости, только констатация факта, ледяная и окончательная. «Суд Семерых вынес приговор, — читалось в его глазах. — И их приговором была смерть. Шлем смялся, мозг превратился в кашу. Боги Вестероса забрали мою жизнь. А то, что вернуло её — не принадлежало им». ​Бейлор развернулся и покинул зал, не дожидаясь ответа. Его шаги звучали гулко, как удары молота в пустой гробнице. ​Как только полог за ним сомкнулся, зал взорвался шепотом. Лорды придвигались друг к другу, забыв о еде. — Вы слышали? — шипел лорд Тирелл своему соседу. — Он отрекся. Он признал, что это не воля Семерых. — Это не наш принц, — вторил ему старый межевой рыцарь,— Посмотрите на его кожу — она сухая, как пергамент. Он не ест, он не спит. Это огненный голем, созданный ведьмой из Асшая. В нем живет чужой дух. — Огненный голем, — подхватил кто-то другой. — Мертвец, которого держит на ногах лишь черное колдовство. Бейлор Сломи Копье умер на лугу, а то, что сидело за этим столом — лишь оболочка, наполненная пеплом. ​Мейкар Таргариен сидел, вцепившись в кубок так сильно, что серебро начало гнуться под его пальцами. Он смотрел на пустое место брата и понимал, что спас его жизнь лишь для того, чтобы увидеть, как рушится его душа и всё королевство. За окном выла метель, редкая для этого времени года, а в очагах огонь вдруг вспыхнул ярко-зеленым, словно смеясь над всеми, кто искал спасения в молитвах. ​Бейлор же, запершись в своих покоях, подошел к зеркалу. Он не видел в нем наследника престола. Он видел человека, чей затылок был отмечен багровым шрамом, похожим на корону из терновника. Его сердце билось медленно, тяжело, и с каждым ударом он чувствовал, как внутри него растет пустота, которую не заполнит ни вино, ни власть. ​— Лиссандрия, — прошептал он в темноту, и его единственное оставшееся слово согрело воздух, оставив на стекле зеркала облачко горячего пара. — Что ты... со мной... сделала? ​Он знал, что теперь он изгой. Принц без богов, король без будущего. Огненный голем, который должен был сгореть, но почему-то продолжал идти сквозь холод этого мира. ​Какое мощное развитие! Бейлор фактически объявил войну всей идеологии Вестероса.Страх — вещь заразительная, он ползет по лагерю Эшфорда подобно серой хвори, невидимый и неотвратимый. В ту ночь, когда Бейлор Сломи Копье покинул пиршественный зал, оставив после себя лишь холод и эхо своего кощунства, лорды и простолюдины поняли: мир, в котором они проснулись, больше не принадлежит им. ​Таргариенов всегда считали иными. В жилах простого люда текла красная кровь, пахнущая солью и землей, а в жилах валирийских владык — расплавленное золото и древнее пламя погибшей империи. Они спали со своими сестрами, они говорили с драконами, они возводили башни, задевающие облака. Их терпели, их боялись, им поклонялись как богам, сошедшим на землю, но их никогда не считали людьми. И доселе эта инаковость была их щитом. Но теперь, когда один из них вернулся из чертогов Неведомого, щит этот треснул, обнажив нечто темное и противоестественное. ​В туннелях под замком Эшфорд, где ютились слуги, и в шелковых шатрах, где лорды глушили тревогу крепким арбором, шепот превратился в ропот. ​— Вы видели его кожу? — шептал сир Касвелл, чье лицо в неверном свете свечи казалось восковым. — Она натянута на скулах, точно старый пергамент на барабане. И он не моргает. Клянусь Семерыми, я наблюдал за ним всю службу — он не моргнул ни разу. Разве живой человек может так смотреть? ​— Его дыхание... — вторил ему другой, межевой рыцарь, чьи доспехи были покрыты ржавчиной, а душа — суеверным ужасом. — Вчера я стоял в карауле у его дверей. В коридоре было холодно, у меня изо рта шел пар. Но когда принц прошел мимо, воздух вокруг него задрожал от жара. Словно мимо пронесли открытую жаровню. Но пар из его собственного рта не шел. Мертвецы не дышат, сир. Они лишь имитируют жизнь. ​Страх перед Таргариенами всегда подпитывался их безумием. В народе говорили, что когда рождается новый Таргариен, боги подбрасывают монету. Но Бейлор был той редкой монетой, что упала на ребро — мудрый, справедливый, идеал рыцарства. Именно это делало его нынешнее состояние столь невыносимым. Если уж самый благородный из них превратился в «огненного голема», то что ждать от остальных? Что, если их «драконья кровь» — это не метафора, а проклятие, позволяющее им цепляться за этот мир даже тогда, когда боги велят им уйти? ​В септе замка Эшфорд горело семь сотен свечей, но мрак в углах казался лишь гуще. Септоны проводили часы в молитвах, окропляя пороги святой водой, но каждый понимал — против этого молитвы бессильны. Верховный септон в Королевской Гавани еще не прислал ворона, но в воздухе уже пахло кострами. Для Веры Бейлор Сломи Копье перестал быть наследником престола. Он стал живым богохульством, насмешкой над Кузнецом, который выковал человеческое тело, и над Старицей, которая зажигает свет в конце пути. ​— Семь богов — семь ликов, и один из них — Смерть, — наставляла старая нянька маленького пажа, который дрожал от каждого шороха. — Когда Неведомый кладет руку тебе на плечо, ты должен идти. Но принц укусил Неведомого за руку. Он вырвался. А те, кто вырываются, приносят с собой частичку той тьмы, что царит по ту сторону. Ты видел его глаза? Раньше они были карими, как добрая земля Простора. Теперь в них плещется золото, но это золото не из казны, а из самого пекла. ​За пределами замковых стен, в лагере, где тысячи воинов ждали приказа выступать, воцарилось странное оцепенение. Люди перестали точить мечи и чистить сбрую. Они собирались у костров, но не пели песен. Они смотрели на огонь с новым, болезненным интересом, словно пытаясь разглядеть в пляшущих языках лик того бога, которому теперь, по слухам, присягнул их принц. ​— Принц-еретик, — сплевывали в грязь северяне, чьи боги были древними и молчаливыми. — У нас на Севере знают: то, что умерло, должно оставаться в земле. Иначе оно вернется голодным. ​Этот голод — не плотский, а духовный — ощущался во всем. Бейлор почти не ел, он лишь пил, и слуги клялись, что вода в его кубке закипает через минуту. Он забывал слова, и лорды видели в этом не травму, а то, что его человеческая память выгорает, освобождая место для чего-то иного. Что может помнить существо, созданное из пепла и воли чужеземного бога? Помнит ли он присяги? Помнит ли он любовь к жене и детям? Или в его голове теперь только рев пожара и шепот жрицы, которую так и не нашли? ​Мейкар Таргариен чувствовал этот страх острее других. Он видел, как гвардейцы отводят глаза, когда он проходит мимо. Они видели в нем не только братоубийцу, но и того, кто открыл дверь для этого ужаса. В глазах подданных Мейкар нанес удар, а Тьма воспользовалась этим, чтобы войти в мир в облике Бейлора. ​— Мы всегда были для них чужими, — думал Мейкар, глядя на заходящее солнце, которое сегодня казалось зловеще-красным. — Но мы были их королями. Теперь же... теперь мы для них чудовища. ​Страх рождал жестокость. В лагере уже поймали и избили до смерти двоих торговцев из Мира только за то, что у них были красные плащи. Люди искали виноватых, они искали ту самую жрицу, но, не находя её, переносили свою ненависть на всё, что было связано с огнем. В ту ночь в Эшфорде никто не гасил светильники. Люди боялись темноты, но еще больше они боялись того света, который исходил от Бейлора. ​Это был момент затишья перед бурей. Королевство затаило дыхание. Все понимали: наследный принц, который отрекается от Семерых и несет в себе чужое пламя — это искра, брошенная в стог сухого сена. И неважно, насколько мудр был Бейлор Сломи Копье прежде. Теперь он был символом всего, что Вестерос ненавидел и презирал: магии, иноземщины и попранной смерти. ​Бейлор сидел в своих покоях, окруженный тишиной, которая была громче любого крика. Он чувствовал этот страх. Он вдыхал его вместе с дымом камина. Он знал, что за дверью его ненавидят. Он знал, что его собственный брат боится его коснуться. И самое страшное было не в том, что люди считали его монстром. ​Самое страшное было в том, что, глядя на свои руки, которые теперь никогда не мерзли, Бейлор сам начинал в это верить. Он был Таргариеном, в чьем роду безумие и величие всегда шли рука об руку. Но то, что пульсировало в его затылке сейчас, не было безумием. Это была цель. Огненная, беспощадная цель, ради которой его вырвали из небытия. И этот огонь не нуждался в словах. Он нуждался в жертвах. ​Вечерний туман окутал Эшфорд, и в этом тумане огни лагеря казались глазами огромного, притаившегося зверя. Страх пустил корни. И когда придет время жатвы, никто не вспомнит о справедливости. Все будут помнить только тот хруст шлема и тот первый, неестественный вдох принца, который должен был остаться мертвым. Слухи о том, что принц Бейлор не притрагивается к пище, поползли по замку Эшфорд быстрее, чем крысы по сточным канавам. Сначала это были лишь перешептывания на кухнях, где повара с недоумением смотрели на возвращавшиеся нетронутыми подносы. Золотистый фазан в меду, нежная ягнятина с травами Простора, горячий хлеб, от которого еще шел пар — всё оставалось нетронутым, холодным и безжизненным, точно само тело принца за день до этого. ​— Он не ест, — шептала кухарка, крестясь жирными пальцами. — Я сама видела, как сир Ролланд выносил блюдо. Клянусь Семерыми, принц даже не надломил корку. Вино в его кубке не убывает, а вода... вода в кувшине остается чистой, но теплой, будто её грели на углях. ​Для простого люда Вестероса еда была единственной константой жизни, священным актом, отделяющим живое от мертвого. Если человек не ест, значит, внутри него нет той пустоты, которую боги велели заполнять хлебом насущным. Значит, его чрево больше не знает голода. А раз нет голода, значит, нет и жизни — той, человеческой, привычной, что пахнет потом и жареным мясом. ​— Он не пьет, — вторил ей конюх у колодца, оглядываясь по сторонам. — Мой брат служит в павильоне. Он говорит, что за три дня принц не сделал ни глотка вина. Лорд Мейкар осушил два бурдюка, пытаясь залить свое горе и свой страх, а Бейлор... он просто сидит. Смотрит на огонь. Словно сам огонь и есть его вино. ​Эти разговоры, подобно ядовитому туману, проникали в покои лордов. Наследник престола, который не нуждается в пище — это было хуже, чем безумие. Это было отрицание самой плоти. Септы в своих молитвах начали поминать «огненных демонов» Востока, которые питаются лишь дымом и волей своих темных владык. ​Мейкар, чей гнев теперь всё чаще сменялся глухим, бессильным ужасом, однажды ворвался в покои брата, когда там стоял очередной нетронутый ужин. — Ты должен поесть, Бейлор! — прорычал он, хватая с подноса кусок остывшей дичи и едва не суя его брату в лицо. — Люди смотрят. Люди говорят! Они шепчутся, что у тебя в животе вместо кишок тлеет зола. Съешь хоть кусок, ради богов и ради твоего отца! ​Бейлор поднял на него глаза. В полумраке комнаты, где единственным источником света был камин, его зрачки казались неестественно расширенными. — Я не чувствую... — Бейлор запнулся, мучительно выуживая из памяти нужное слово. — Не чувствую... вкуса. ​— Вкуса? Да к черту вкус! — Мейкар швырнул мясо обратно на серебро. — Ты умираешь на глазах у всего королевства, во второй раз! ​— Нет, — Бейлор покачал головой, и этот жест был медленным, механическим. — Я не умираю. Я... полон. ​Это было самое страшное. Принц не выглядел истощенным. Его кожа была бледной, но под ней чувствовалось пугающее напряжение, а его сила, когда он поднимался с кресла, казалась даже большей, чем до битвы. Он не нуждался в мясе, потому что в его жилах теперь бежало нечто иное. Огненный голем, как прозвали его за глаза, не знал голода смертных. Его голод был иного рода — голод по свету, по смыслу, по той женщине, что оставила его в этом мире, забыв дать инструкцию к его новому, странному существованию. ​К концу недели в Эшфорде уже не было человека, который не знал бы: Бейлор Сломи Копье больше не делит трапезу с живыми. Он стал чужаком за собственным столом, призраком, облаченным в плоть, который смотрит на пирующих с вежливой, но бесконечно далекой печалью. И в этой тишине, наступавшей всякий раз, когда он входил в зал, отчетливее всего слышался шепот Неведомого, который всё еще ждал того, что по праву принадлежало ему. ​Это состояние Бейлора пугает всех вокруг. Он становится всё менее «человечным». Она возникла на пороге бесшумно, словно пламя, лизнувшее сухую корягу. В полумраке покоев её атласное платье цвета запекшейся крови казалось почти черным, и лишь тяжелый плащ, подбитый огненным мехом, выдавал её присутствие. Воздух в комнате внезапно стал сухим и горячим, вытесняя затхлый запах мейстерских притирок и старой пыли. ​— Вы звали меня, мой принц, — произнесла она. Это не был вопрос. Лиссандрия знала цену своей магии и знала, что нити, которыми она сшила его душу, тянутся к её пальцам. ​Бейлор сидел в кресле, погруженный в тень. Он медленно поднял голову. В его глазах, когда-то ясных и мудрых, теперь отражался лишь рубин на её шее — пульсирующий, живой свет в океане серости. Он хотел ответить, хотел облечь свою нужду в слова рыцаря или государственного мужа, но язык снова подвел его. Образы рассыпались, как пепел на ветру. «Помоги», «пустота», «холод» — эти понятия бились в его сознании, не находя выхода. ​Она была права. Мысленно он звал её каждую секунду с того момента, как открыл глаза на погребальном ложе. Он звал её, когда не мог вспомнить вкус эля, когда голоса племянников казались ему шумом далекого прибоя, когда понимал, что его собственная плоть стала для него тесной и чужой клеткой. ​Бейлор не справлялся. Принц-дракон, Сломи Копье, Десница Короля — все эти титулы были лишь сухими листьями, которые сгорали в том неестественном жаре, что теперь тек по его жилам. Ему нужна была опора, маяк в том тумане, который пожирал его память и его человечность. И этот маяк был здесь, в золотых глазах женщины, которая не боялась смотреть на мертвецов. ​Лиссандрия шагнула в круг света от единственной свечи. — Вестерос — холодное место, Бейлор Таргариен, — прошептала она, подходя ближе. — Твои боги — из камня и дерева, они не знают, что делать с тем, кто вернулся. Они учат тебя смирению перед смертью, но мой Бог учит господству над жизнью. ​Она положила свою горячую ладонь на его лоб, и Бейлор невольно закрыл глаза, издав звук, похожий на вздох облегчения. Боль в затылке, мучившая его днями, на мгновение утихла, сменившись ровным, гудящим теплом. ​— Ты забываешь их слова, потому что они тебе больше не нужны, — продолжала жрица, склоняясь к самому его уху. — Ты ищешь старый путь, но он завален обломками твоего шлема. Тебе нужна Его сила. Его огонь, чтобы выжечь тени в твоем разуме. ​Бейлор поднял руку и накрыл её ладонь своей. Его пальцы были горячими, как угли, но её кожа казалась еще горячее. В этот миг он окончательно понял: назад дороги нет. Он не мог вернуться к Семерым, не мог снова стать тем Бейлором, которого знал Эгг. Тот человек умер на Эшфордском лугу. ​— Помоги... мне, — с трудом выдавил он, и это были первые слова за день, которые не рассыпались в прах. — Твой... Бог... ​— Он уже здесь, — улыбнулась Лиссандрия, и в её улыбке Бейлор увидел не сострадание, а торжество. — Он в каждом твоем вздохе. Позволь мне показать тебе, ради чего мы сражались со Смертью. ​За окном протрубили к смене караула, но для Бейлора этот звук был уже не важнее жужжания мухи. В тишине покоев он присягал иному владыке, и тень алого платья накрыла его, точно крыло дракона, вернувшегося из небытия. ​ Она стояла перед ним — тонкая, хрупкая фигура в облаке алого атласа, чьи плечи едва достигали его груди. В глазах любого рыцаря Вестероса это предложение прозвучало бы как нелепая шутка: женщина, вооруженная лишь рубином на шее и странными песнопениями, обещает защиту Деснице Короля, прославленному воину, за чьей спиной стоят тысячи мечей и белые плащи Гвардии. ​— Позвольте мне остаться рядом, — повторила Лиссандрия, и её голос в тишине покоев прозвучал мягко, точно шелест пламени в камине. — И я Вас защищу. ​Бейлор посмотрел на её бледные руки. Он видел в них не силу стали, но силу иного рода — ту, что вытащила его из вязкой, беспросветной мглы, где не было ни звуков, ни имен. Он вспомнил тяжелый, пустой взгляд Мейкара, суеверный ужас септонов и брезгливый шепот лордов. Его армия, его семья, его титулы — всё это теперь было направлено против него. Они защищали Бейлора-человека, но они мечтали уничтожить то, чем он стал. ​Для мира он был огненным големом, ошибкой природы. И только эта женщина видела в нем нечто большее. ​Бейлор Сломи Копье, человек, чья жизнь была построена на логике и стальных фактах, должен был рассмеяться ей в лицо. Но смех умер в его горле еще на Эшфордском лугу. Вместо этого он почувствовал, как внутри него, в самом центре той мучительной пустоты, что пожирала его мысли, что-то дрогнуло. Это было доверие — странное, болезненное, пахнущее дымом и кровью. ​Он верил ей. Не как рыцарь верит своему оруженосцу, а как тонущий верит соломинке, которая вдруг оказалась железным прутом. ​— Защитишь? — Бейлор с трудом вытолкнул слово. Его голос был хриплым, надтреснутым. — От... них? ​Лиссандрия сделала шаг ближе, и жар, исходящий от неё, на мгновение унял ледяной озноб в его конечностях. — От них. От их страха. От их маленьких богов, что прячутся за деревянными идолами. Но прежде всего — я защищу Вас от самой тьмы, которая всё еще тянет к Вам свои тени из того места, где Вы были. ​Бейлор медленно склонил голову, закрывая глаза. В этом жесте было его окончательное поражение и его новое начало. Он принимал её защиту. Он принимал её Бога. Он принимал тот факт, что отныне его щитом будет не сталь с гербом Таргариенов, а алое колдовство Асшая. ​— Оставайся, — выдохнул он. ​Слово повисло в воздухе, окончательное и тяжелое, как удар меча. В ту же секунду за дверью послышался резкий окрик гвардейца и тяжелые шаги Мейкара, который снова пришел требовать ответов. Но Бейлор больше не боялся брата. Он смотрел на Лиссандрию, и в полумраке комнаты её тень на стене казалась крылом огромного существа, готового укрыть его от всего мира. ​От этой девушки защита могла показаться смешной. Но когда она положила руку на его плечо, Бейлор почувствовал силу, способную плавить короны.