Тебе и не снилось

Влас

Проснувшись с похмельем и стреляющей болью в башке, хочу выразить ответственный дизреспект тому, кто придумал алкоголь. Вот никогда на моей памяти еще не заканчивалась добром мысль, будто выпил я всего ничего. То, что вчера текила закончилась Германом… приятное исключение из кошмарного правила. Но в следующий раз мы обойдемся без отчаянных пьяных шагов, да? Мурашки, разбегающиеся по телу от этой мысли, уже никак не связаны с похмельным ознобом. Прижимаюсь к горячей спине, зарываюсь носом в растрепанные волосы на затылке и балдею, блин, от запаха. Как он умудряется так вкусно пахнуть? Не сомневаюсь, что мое амбре сейчас составит конкуренцию открытой и брошенной на солнце бутылке выдохшегося пивка. Фу. Зачем я об этом подумал? — М-м… — недовольно сопит Гера, когда я выбираюсь из-под общего одеяла, сажусь рядом и пытаюсь понять, где взять сил дойти до туалета. Мы вчера так и не открыли шторы, но торшер на столе не выключили. И в мягком тусклом свете плечи и шея лежащего на животе Геры предстают передо мной во всей красе. — Бля… — вырывается из меня тихое на выдохе. Когда я успел наставить ему четыре, пять… семь засосов? И я еще его не переворачивал, хотя есть подозрение, что сейчас это нереально. Дело, наверное, не в нежной коже, а в том, что кому-то, не будем показывать пальцем, не помешает намордник. — Сука-сука-сука… — я переползаю через Геру, добиваясь еще одного страдальческого «М-м!» из глубин подушки, в которую он уткнулся лицом. Пока бестолково кружу по комнате, трижды забывая, что собирался взять щетку и пасту из сумки, мне удивительным образом становится легче. По крайней мере, забитые после уборки леса и вчерашнего окончания вечера мышцы вспоминают, что умеют работать. Холодная вода из-под крана укрепляет веру в предстоящий день. А вот волосы… ничто так не бодрит по утрам, как попытки причесать свалявшуюся копну. Больно, тяжело и хочется крайностей вроде смены имиджа на элегантную лысину. Кое-как распутав кудри пальцами и расческой, стягиваю их в маленький хвост на затылке. Заодно с резинкой для волос нахожу во внутреннем кармане сумки пластырь с динозавриками, доставшийся от мелкой сестры Дэвида. Возвращаюсь к Гере и, присев возле кровати, пытаюсь исправить злодеяние. — Чт-ты-делш? — бормочет Гера, не открывая глаз. Ну, он был просто покусанный, а теперь покусанный и с пластырем с динозавриками поперек здорового лилового засоса под подбородком. Я, блин, теперь не знаю, как его вести в основной дом на завтрак. У него, случаем, нет никакой водолазки? — Нет, — зевая, отвечает Гера, когда возвращается из ванной. Подорвался он туда неожиданно бодро для человека, только что валявшегося ничком без намека на мотивацию двигаться. — Зачем? Он оставил пластырь под подбородком и немного разгладил края. Хотя смысла в нем ноль. И Герин перед выглядит еще более вызывающе, чем зад. Особенно раздраконенные соски. — Как ты будешь ходить? — спрашиваю хрипло, еле глаза убирая с его гладких мускулистых сисек. — Ногами? — фыркает Гера с неуверенным смешком. Он тоже залипает на мне, машинально продолжая крутить затекшим запястьем. Стоим и пялимся друг на друга как дураки. — Туров, бля, — я сейчас еще раз его укушу, клянусь. — Я про то, что ты уходил чистым, а вернешься… — взмахом руки указываю на него всего, — пятнистым. — И? — ладно, готов сделать ему скидку, это я проснулся на полчаса раньше и обо всем успел подумать. — И кто тебя еще мог так, — подсказываю с намеком, — если мы ночевали вдвоем? На лице Геры отображается сложный мыслительный процесс. — О, — наконец говорит он, потерев пальцами уголок пластыря. — Да. Наверное… Могу просто никуда не ходить? Принесешь мне че-нить пожрать, скажешь, что я заболел. Судя по еле заметной ухмылке, Гера тоже видит немало смысла в том, чтобы остаться в домике. — Отличная идея, — хмыкаю и иду к его сумке. — Правда? — Нет! — откапываю толстовку с капюшоном и кидаю Гере. — Надевай. — Зачем? — Затем, — рычу раздраженно. Нет, ну какой же он невыносимо тугой и очаровательный в процессе загрузки с утра пораньше! Подхожу, хватаю его за лицо и тяну к себе, выдыхая ему в рот: — …что я не могу думать, когда ты в одних шортах. Его теплые губы и язык щиплют ментолом. Гера жадно отвечает на поцелуй, обнимая меня за шею. Толстовка по-прежнему у него в руках, но я без понятия, где мы ее спустя минуту теряем и как вообще оказываемся на кровати. Просто Гера уже сидит на мне верхом, и все мои мысли стекают в трусы, куда он лезет ладонью, не переставая бешено целоваться. — Мвх-х… — тихо тянет Гера мне в губы, когда стаскиваю с него шорты и одной рукой обхватываю возбужденный член, а другой стискиваю задницу. Ласкаем друг друга в сладко-заторможенном бреду, не спеша, как на медленном, постепенно растущем огне, но я даю, срываясь от поглаживания по головке, такой короткий залп, будто не успел ничего накопить. Гера тоже, вздрогнув под моими пальцами, совсем немного кончает мне на живот, растекается сверху и опустошенно выдыхает на ухо: — Никак… Это неважно. Наверное, в глубине души, проснувшись без будильника, я боялся, что все перевернется и пойдет наперекосяк. И мы будем на трезвую избегать друг другу в глаза смотреть, или для Геры наше ночное приключение окажется слишком экзотичным, чтобы всерьез думать о продолжении. Как было… как со мной уже было. Напряг, продиктованный опытом, глубоко впитавшийся под кожу после «Было круто, просто ты же понимаешь, что наши отношения без будущего?», от которого я не могу, хоть ты тресни, избавиться. Но Гера нежно жмется ко мне, трогая резинку в волосах, улыбается в шею, думая, наверное, что я не чувствую. Не пытается отмазаться от случившегося или сделать вид, что кончать со мной ему было на твердую троечку. И мне хочется просто сжать его покрепче и никуда не отпускать. Тем более из-за дебильного, не из-за него засевшего в груди страха. — У меня аж голова перестала болеть, — бормочет Гера, щекоча шею дыханием, и я с трудом, его весом придавленный к кровати, смеюсь. — И у меня. — Плагиатор. Встаем с кровати спустя полчаса, когда у Геры таким китом начинает завывать в животе от голода, что это уже невозможно игнорить. Часы телефона все равно показывают безбожно ранние восемь с половиной утра. Неудивительно, учитывая, во сколько нас вчера вырубило. Гера зевает и послушно позволяет, толстовку на него натянув, завязать шнурки капюшона. Видно край пластыря, но не остальную шею и богатую роспись. Пальцы подрагивают. Он настоящий такой… другой. Глядя правде в глаза, я давно уже понял, что за образом-обложкой красивого накачанного альфонса с ветром, наглостью и шелестом купюр в башке есть скрытое от глаз. Может, больше именно это, неразгаданное и спрятанное, бесило и выводило меня на эмоциональные взрывы при стычках на первом курсе, а не все остальное. Но за последние дни мое представление о Гере вообще с ног на голову перевернулось. Он… не знаю, и неожиданно чувственный, почти ранимый. И захватывающе дух честный в том, чего хочет. И он хочет меня. А я хочу его так, как никогда раньше никого не хотел. С ним передо мной как будто распахнули двери магазина желаний и сказали брать всего побольше и за бесплатно. Ого, что там на полке? Коробка с притягательной мыслью увидеть его на спине с разведенными ногами, умоляющего доказать, что я могу сделать ему лучше его игрушки? Упаковка с невыносимой тягой заласкать все его тело, не пропустив ни сантиметра, и держать его в объятиях, пока он засыпает? — Ты знаешь, — спрашиваю у него сипло на пороге, дождавшись, когда Гера зашнурует кроссы и выпрямится, — что ты невероятный, да? Черные глаза блестят. Гера набрасывается на меня, отталкивая к стене, и долго, напористо целует, поглаживая прижатые над головой запястья большими пальцами. По пути в основной дом думаю, не написано ли у меня на лбу, что я делал прошлой ночью? С ним в душе. С ним в кровати. Что со мной связана не сходящая с его губ улыбка. Мысли путаются, создают пробку на входе во вновь начинающую болеть голову, и вся эта очередь давит на виски. В телефоне светится дохулиард пропущенных от Дэвида и сообщение «Алё, ты там живой? Или тебя белки утащили в лес?» Вчера не додумался предупредить его, что уезжаю за город, а мой запоздалый ответ «Сорри, аграрники позвали на базу отдыха за рекорд по мусору. Связь ловила плохо. К вечеру вернусь» выглядит просто по-свински. — Че такое? — спрашивает Гера, заметив, с каким загруженным ебалом я пялюсь в телефон, гадая, тишина после двух галочек напротив сообщения — это залет, или все же есть шанс заслужить прощение? — Дэвиду забыл написать, — вздыхаю, похлопывая себя телефоном по бедру. Мои любимые темно-красные штаны с отдыхом за городом совсем не вяжутся, но я не жалуюсь, потому что застиранные от спермы джинсы болтаются сейчас на включенном змеевике в нашем домике. Чудо, что я в принципе додумался взять хоть какую-то сменку. — Он не в курсе, где я и с кем. — Ты ему скажешь? — Гера выкладывает на стол из холодильника пачку творога, упаковку яиц, овощи, соленый сыр-косичку, бекон… Вот это волчий аппетит. Гера, как у себя дома, открывает первый попавшийся ящик и сходу находит там сковородку. — Про… — он оборачивается на дверь, но на совмещенной с гостиной кухне пусто, не считая гор одноразовой посуды и мусора, и тихо, как в склепе. Не думаю, что кто-то из тусивших всю ночь спустится на первый этаж раньше десяти, — …про нас? «Ого. Но вечером мы же будем готовиться к менеджменту??» — приходит от Дэвида. Бля, менеджмент. У меня из башки вылетела учеба. Что завтра понедельник, пары… и нам надо будет вернуться в общагу. За стенку от соседа, которого я постоянно мечтаю поцеловать. «Да», — печатаю в ответ и поворачиваю телефон экраном к Гере. — Твои ставки, — предлагаю на небольшом нервяке, — я смогу промолчать?.. Учитывая, что он всегда видит, что у меня на морде написано. — И как он может отреагировать? — уточняет Гера настороженно, включая плиту. И сам себе отвечает мрачно: — Вряд ли он это одобрит, да? — Я дам ему подышать в пакетик, все должно пройти гладко, — отмахиваюсь подчеркнуто бодро, хотя я катастрофически не уверен в исходе такого разговора. И снова что-то болезненно дергает в груди, когда я спрашиваю тихо: — Мне вообще можно? — В смысле? — Гера разогревает сковородку и принимается жарить бекон. О да. Кокетливо-пэпэшный творог на столе смотрит на него с осуждением, а я — с благодарностью. Душу сейчас продам за жирное. — Я скажу, если ты не против, — поясняю, сглатывая набежавшую от аромата слюну. — А если против, не буду. — Почему я должен быть против? — Гера переворачивает бекон взявшейся откуда-то лопаткой. И в его голосе столько реального непонимания, что меня попускает от повторного приступа напряга. Гера ворчит: — Потому что он вырвет мне член? Типа того? — Нет, — качаю головой. — Во-первых, нет, я ему не позволю. Во-вторых, потому что… — язык не поворачивается сказать. Это так тупо. Мои загоны. После всех утренних поцелуев, — забей. — Влас, — слышу, что он отходит от плиты, но не вижу, взгляд уткнув в колени. — Ты че, думал, что я дам заднюю? Гера подходит, цепляет меня пальцами за подбородок, заставляя глаза поднять к его, полным предельной серьезности и… почти что обиды. Ну вот. Именно этого я опасался. — Не знаю, — признаюсь хрипло. Но если не выложить ему как есть, Гера решит, что это из-за него. — Я в первый раз с кем-то после… ты понял, — избегаю имени Антона, как проклятия. Судя по недовольно поджатым губам Геры, он прекрасно это понимает. — И я не знал, честно, что такая тряска начнется… Оно, блин, само. Лезет в голову. Прости. Гера прищуривается, но, подумав, кивает. Кажется, что его расслабляет мой дурацкий ответ. Он наклоняется, наваливаясь и заставляя меня лопатками откинуться на край стола, и тихо, вкрадчиво, с дрожью в голосе, будто вспоминает и окунается в те ощущения, произносит на ухо: — Я тебе вчера дал себя выебать пальцами… — он поворачивает голову и засасывает мои губы, прежде чем произносит, на колени опускаясь и руки в замок сцепляя у меня за спиной: — И мне так понравилось, что я хочу еще… — он целует меня, ток пуская по венам словами и прикосновениями, — и еще… — его губы легко касаются моих, а голос дрожит, и вместе с ним я. Черт. Чем я заслужил его доверие, я без понятия, но я, бля, сдохну, лишь бы его оправдать, — и еще… — Гер… Вспоминаю, как он выгибался и стонал, пока я мучил его пальцами в презике, и меня кроет. До вчерашней ночи я не подозревал, насколько это может меня завести. Целуемся, забыв обо всем, нахуй, но запах горелого заставляет нас в какой-то момент друг от друга оторваться. — Епт, — Гера подрывается переставить сковородку на холодную конфорку. Чтобы не отвлекать его собой в позе бездельника, решаю прибраться. Заодно пар выпустить и отвлечься от желания задницей Геры протереть все горизонтальные поверхности в гостиной. На запах готового завтрака с почти не подгоревшим беконом на кухню вдруг выползает опухший, заспанный Серый. — Ты что делаешь? — обалдело интересуется он, уставившись на набитый мусором и остатками снеков мешок для мусора у меня в руках. — Волонтерствую, — фыркаю со смешком, кивком предлагая сесть на освобожденный диван. — Приземляйся. Завтрак делим на троих. Когда со второго и третьего этажа начинают подтягиваться на шум постепенно просыпающиеся аграрники, Гера жарит бекон с яйцами еще паре людей, но потом Серый освобождает его возмущенным заявлением: — Сами себе делайте! Нашли повара! — Где ты научился так готовить? — спрашиваю у Геры. Улучив момент, мы сбегаем на садовые качели во дворе, чтобы еще немного побыть наедине. Не последнюю роль в капитуляции играет Кукушкина, спустившаяся на кухню счастливая, растрепанная и в компании гитариста Васи. Кажется, ночь прошла под фейерверки не только у нас, но от греха подальше и на всякий случай… — Готовить почти готовое? — саркастически уточняет Гера. Мы сидим, прижавшись друг другу плечами, и слегка подталкиваем качели, отталкиваясь от земли. — Гоша. Мама свалила готовку на него, чтобы не париться. Он свалил готовку на меня, когда я вырос и начал доставать до плиты. — Гоша — это?.. — мне реально интересно про всех этих незнакомых людей. Которые — нихуя себе — видели Геру тощим, бритым и в спортивках. Интересно, они гордятся им таким? Имею в виду не бабки и подарки от его бывших пассий. А переводы. Учебу на бюджете в столичном вузе. — Мой старший брат, — уголок губ Геры дергается, то ли улыбку изображая, то ли вымученный оскал. — И какой он? — что-то мне подсказывает, что не очень. В Гере столько — и я понимаю это сейчас очень остро — неизрасходованной тяги к теплу и банальным объятиям, будто его всю жизнь жестко обделяли. Моя мать, с какими бы фокусами и пунктиком насчет моих диет ни была, меня всегда обнимала. Что уж говорить про Борю. — Лютый, — Гера долго подбирает слово, но, судя по тому, что ничего не добавляет, считает его исчерпывающим. — Но он дал мне «Ниву» свою старую продать и сказал уебывать на эти деньги и не возвращаться. — Звучит как пиздец, — замечаю глухо, осторожно ладонь подсовывая между его спиной и подушкой качелей, чтобы провести между лопаток. — Звучит как моя путевка сюда, — возражает Гера, теперь уже улыбаясь по-настоящему. Ему так нравится, когда я его глажу. — В целом я ему благодарен… Сделай так еще. — Так? — почесываю его от лопаток к пояснице. — Да-а… — Гера запрокидывает голову и закрывает глаза. — Хочу скорее пойти к нам, — бормочет он тихо, — и поцеловать твои волшебные руки. Пиздец. У меня сердце заходится как у кролика от его откровенности. — Пойдем, — зову, — у нас не так много времени осталось. Потому что я понятия не имею, что ждет нас потом. Знаю только, что хочу дать Гере все.