Тебе и не снилось

Влас

— Давай по фактам, ну что может случиться? — произношу удивительно спокойным тоном, на ходу пролистывая Герин курсач. Гера на секунду притормаживает, чтобы окинуть меня придирчивым взглядом. Ага. У меня поджилки трясутся с прошлого вечера. Понимаю, что повод смешной, учитывая, что я сам планировал этот разговор, но… я думал, Боря прилетит не раньше новогодних. Есть существенная разница между крепкой моральной подготовкой и «О, кстати, раз ты тут. Есть одна новость». Отдаю Гере курсач, похвалив заключение. Через десять метров, не сговариваясь, останавливаемся оба. Мы целую тысячу лет не были у «нашего» подоконника на пятом. Сегодня в этом коридоре непривычно людно. В преддверии конца семестра в универе не остается ни одного, пожалуй, тихого угла. На многочисленные защиты и первые зачеты выползают заочники и даже вечерники. Все куда-то бегут, напряженно зубрят материал, толкаясь у дверей аудиторий, кто-то сидит на полу, обложившись распечатками. Но у подоконника пусто, и когда мы опускаемся на него, бросая в ноги Герин рюкзак и мою сумку, гул вокруг будто становится тише. Какое-то место силы, серьезно. Гера откидывается затылком к холодному стеклу и вскользь улыбается, тоже вспоминая, наверное, сколько перерывов мы здесь промотали. И в течение скольких из них, уже дыша друг к другу неровно, ловили непередаваемый мандраж от случайных прикосновений. Было непросто, в перспективе рискуя дружбой, шагнуть навстречу тому, чего мы хотели. Но мы сделали это. Оба. На фоне такого паника из-за признания Боре кажется пустяком. Вчера мы временно сняли с холодоса и спрятали в корзине наши фотки и сделали Гере липовое спальное место во второй комнате. Решили, что раз Боря останется у друга в Москве или гостишке на неделю как минимум, а то и до следующего года, если ценники на обратные билеты будут слишком кусачие — а они ведь будут, — то и с разговором можно не торопиться. Прежде на матче сосредоточиться и Гериных зачетах, ведь у него, в отличие от меня, далеко не все закрыто автоматами, а уже потом рассказать о нас Боре. Познакомить его с Герой нормально. — Ты ему понравишься, — говорю тихо и вдруг, окутанный магией этого подоконника и убежденностью, что Боре надо увидеть Геру другими глазами, под тем самым углом, чтобы полюбить его так, как я хочу, предлагаю: — Может, мы все-таки не будем тянуть? Гера резко выпрямляется, отлипая от стекла. Черные глаза впиваются в меня с непередаваемой смесью сомнения и любопытства. — А если нет? — уточняет Гера хрипло, не обратив внимания на двух девушек, которые чуть шеи не сворачивают, проходя мимо нас. Он как магнит для взглядов в этом тонком-тонком, просвечивающем до татух на руках свитере. Да и всегда, в общем-то. Как это работает? Гера может затылком увидеть, что кто-то палит в мою сторону, но в упор не заметить, как при виде него люди выпрыгивают из трусов. — Если не понравлюсь? — У тебя так не получится, — возражаю, покачав головой. — Да ты предвзят просто, — хмыкает Гера, надув губы. У меня чуть глаза на лоб не лезут. — Ты охренел?! — пихаю его в бок до тех пор, пока, взвиваясь от щекотки, он не упирается плечом в оконную раму. — Да, я предвзят! Мне извиниться за свой вкус? — Да, извинись, пожалуйста, — ржет Гера, отбиваясь от меня своим курсачом. Отбесившись, мы тратим еще пару минут на то, чтобы разгладить загнувшиеся уголки бумаги. Чувствую, что Геру немного попускает. Но вряд ли он перестает переживать… глубинно, что ли? Это мой отец. Естественно, его мнение важно для меня. И как бы я ни махал помпонами в группе поддержки Геры, пока не познакомится с Борей, он вряд ли отъебется от себя с вопросом «Достаточно ли я хорош?» Герин отец ушел из семьи, когда Гере было пять. И я не требую от него безусловного заочного понимания, что на него может распространиться любовь какого-то постороннего мужика, если даже родному он большую часть жизни был безразличен. Я хочу показать ему, ничего не доказывая словами. И сейчас реакция Бори на правду обо мне где-то на втором плане. На первом — как он отнесется к Гере. — В восемь? — уточняет Гера с тщательно выдержанным спокойствием, когда наступает время ему идти на защиту. — Да. Гера освободится пораньше и сгоняет в зал. Я успею вернуться с тренировки. В конце концов, Боря заедет чисто посмотреть, как я устроился. На полчаса-час попиздеть на кухне, не больше. Завтра он поедет по делам в Питер, а вернется в четверг, чтобы поболеть за меня на матче, и останется в гостишке в Москве уже до Нового года. У нас будет вагон времени на общение, но сегодня мы просто познакомим его с Герой, да? — Если не готов, — обозначаю со всей серьезностью, — не будем торопиться. — Посмотрим, — туманно отзывается Гера, соскальзывая с подоконника. Похлопывая краем курсача по подбородку, он бормочет: — Пожелай мне удачи. — Скрестил пальцы даже на ногах, — произношу и честно следую сказанному. — Мысленно поругал. — Почему не устно? — усмехается Гера, отступая назад. — Удачи, козел. Касаюсь губ, опускаю руку на подоконник, чтобы не запалила компания у двери соседней аудитории, и оттуда пальцами отщелкиваю ему воздушный поцелуй. Гера делает вид, что ловит его курсачом, как бейсбольной перчаткой, прижимает к груди и подмигивает, прежде чем уйти. В универе мы больше не пересекаемся. На семинарском по видеоконтенту мне приходит сообщение. Гера [10:18]: Пять Гера [10:18]: ахахаха Вы [10:19]: Ура! Ты МОЛОДЕЦ! Вы [10:19]: Это нервный смех?) Гера [10:19]: Да) Гера [10:20]: Я даже не защищался) Он заглянул в заключение, увидел, что я внес правки, и сказал давать зачетку) Вы [10:21]: Блин… А ты столько времени убил на правки к первой главе! Гера [10:21]: Пофиг) В этой первой главе полная жесть, если по-честному) Гера [10:21]: Так что легко отделался) Гера [10:22]: A blessing in disguise Гера [10:23]: Нет худа без добра) Вы [10:23]: Нет худа без добра?) Гера [10:23]: Ты ходил гуглить?) Вы [10:24]: Нет, это я сам такой умный и вообще из Англии) Вы [10:24]: Через вкладку инкогнито. Ты ничего не докажешь Гера потом уходит на практическое по грамматике, а мы с Дэвидом и Лидой — на сдвоенную потоковую по маркетинговым исследованиям и ситуационному анализу. Обедаем в разное время. Переживаем еще по паре, и Гера мчит в зал у дома. А я, поторчав за работой по соцсетям в рекреации на первом этаже, наконец с чистой совестью бегу на тренировку. Хорошо, что по понедельникам универские занимаются раньше нас. Здесь просится другая поговорка, и наверняка в англе найдется для нее аналог. Вспомнил говно — вот и оно. Я на полном ходу, с дубасящим в наушниках Why Does My Heart Feel So Bad из рекламы «Бонаквы», влетаю в выходящего из-за поворота Антона. — С-сука… — Бль-лин… — шипим мы оба, отшатываясь друг от друга. Антон потирает ушибленное плечо, а я подхватываю вылетевшие из ушей провода и встряхиваю чуть ноющим запястьем. Жить будем. Хотя энтузиазму, с которым мы пытаемся убиться накануне матча, можно аплодировать стоя. У Антона спал отек под глазом, теперь там просто большой светло-лиловый синяк. Мне как-то больше повезло: мой прошел за неделю почти бесследно, не считая легкой желтизны, которую можно списать на упоротые ночные подготовки к парам. Антон хмуро смотрит на меня. Не хочу даже думать, поджидал он или, как Ярик в прошлый раз, что-то забыл в раздевалке и возвращался за потеряшкой. Смерив его недовольным взглядом, огибаю Антона по широкой дуге и направляюсь к залу. В спину прилетает: — Как твоя нога? Останавливаюсь и качаю головой. Ярик, что ли, рассказал? — Нормально. Я в игре, — отвечаю прохладно, не оборачиваясь. — Не надейся. — Я просто спросил… — тон побитой собаки ему идет еще меньше, чем тон придурка, который всегда прав. Морщусь невольно, опасаясь, что он сейчас надавит на жалость или, чего хуже, признает, что в нашей ситуации прав не был. Я уже отболел той стадией, когда хотел от Антона банального человеческого «Извини». И ощущение, что все, что я испытаю, если услышу сейчас, так это испанский стыд. Меня уже от него крючит, как от боли в животе. Но в тишине пустого коридора Антон вдруг произносит: — Утром тебя в метро видел. С ним. Нихуя себе. Мы с Герой сегодня реально решили своим ходом ехать, чтобы рассчитать точный тайминг на будущее. Антон на другой ветке живет, но у нас общие переход и последний отрезок пути. — Вы из общаги съехали? — спрашивает Антон кисло-тоскливым голосом. Поразительная дедукция. Оборачиваюсь и морщусь снова, увидев его лицо. Несчастное выражение человека, вусмерть уставшего от дежурных масок. Это его так атмосфера, накалившаяся в команде, измочалила, беснующийся отец, мы с Герой в метро или все и сразу? — Может быть. Вряд ли он другого ответа ждал. Честного и в лоб. Потому что глубокомысленно кивает. И когда я еще несколько шагов делаю к залу, не собираясь ни прощаться, ни дожидаться, когда разродится новым вопросом, Антон интересуется чуть громче, с каким-то надрывом: — И он уже знает, как ты любишь? Меня передергивает. Не из-за того, что кто-то услышать, блядь, может, хотя из-за этого тоже, наверное. К счастью, в коридоре и за дверью зала тишина стоит мертвая. Студенты уже свалили, а для тренировки слишком рано, чтобы начали подтягиваться мои сокомандники. Не из-за того, что Антон, не дебил, догадался о нас с Герой. Может, даже раньше нас самих. Меня больше напрягает намек на прошлое. И окатывает приливом горячего стыда, не испанского, своего, родного, за то, что никогда не признавался Антону, что не любил я, сука, когда он мне на лицо кончал. Просто… ему это нравилось. А я боялся, что если много пиздеть о своих «Не хочу» в постели, меня попросят из нее на выход. Бросят, оставят одного. Как оказалось, я люблю много из того, чего с Антоном не делал. Но среди всего, в чем Антон виноват, нет моего молчания и улыбки в ответ на «Да, тебе это нравится». — Знает, — я не вру, просто не добавляю, что Гера знает по-настоящему. Но все же, застыв в дверях зала, я даю Антону непрошенный совет: — Спрашивай… ну, кто бы там ни был потом, спрашивай про нравится, ладно? Даже переспрашивай. Даже если молчат. Антон слабо вздрагивает. Что-то такое пробегает по его лицу, намекающее, что он понял куда больше сказанного вслух. И хотя у меня не было цели его уязвить, только… хрен знает, сделать получше жизнь того, с кем он будет снова ласковым, добрым и смешным? Хотя он не заслуживает от меня ни такта, ни уважения, я все равно отвратительно себя чувствую из-за правды и совета ему на будущее. Тянет отмыться от липкого ощущения этого разговора, что я и делаю, откисая в душе перед тренировкой. На площадке места для лишних мыслей не остается. Мы буквально работаем в поте лица, не щадя себя. Юра дважды бегает за распылителем с заморозкой к скамье. Догалев промаргиваться не успевает от текущего по лицу. Я к концу тренировочной игры ног не чувствую. Последствия вчерашней серии, усугубленные сегодняшней отдачей, выражаются в спазмах в икрах. Мы с командой борщим не по-детски, заряженные мыслью, что последняя тренировка будет в среду, то есть прямо накануне матча. Финишная прямая. — Все! Хорош, хорош! — машет руками тренер. — Прекратили! Впрок не наработаетесь! Каменский, Новиков, на массаж. У Юры сил нет ответить «Хорошо», поэтому он просто кивает, тяжело дыша и упираясь руками в колени. У нас есть два общих командных абонемента в центр через дорогу от универа, на который мы скинулись, как и на форму. Учитывая, что аренду зала покрывает муниципальное финансирование, сумма в пересчете на человека оказалась настолько смешной, что я и забыл, как делал взнос. Догалева на массаж тренер отправляет через раз: он к концу почти каждой трени как деревянный из-за сотки с лишним прыжков. Я туда еще не попадал. Закисляюсь обычно медленнее. И сегодня был бы рад сорока минутам на кушетке, если бы не одно но. — Николай Степаныч, я спешу, — умоляю, взглянув на часы на электронном табло. Мы и так задержались слегка. Если выскочу прямо сейчас, натянув джинсы и пуховик и минуя душ, успею домой за пятнадцать минут до восьми. — Не обсуждается, — решительно качает головой тренер, наклонившись пощупать мою голень. Сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не взвыть от давления его сильных, знающих, где проверять, пальцев. — Не снимешь гипертонус, завтра будешь как Буратино. Я тебя буду беречь в среду, — предупреждает тренер, метнув на меня острый взгляд, — и ты не войдешь в нужный ритм и не запустишь тело заново к четвергу. Тебе это надо? Дела подождут. — Понял, — откликаюсь, чтобы не тратить драгоценные минуты на препирательства. Уже на пути на массаж, чуть отстав от составляющего мне компанию Юры, обрисовываю ситуацию Гере по телефону и предлагаю: — Скажу Боре, что мы оба еще не дома. Или вообще перенесем до его приезда из Питера? — Да не надо, — нифига себе, как меня удивляет его расслабленное «Не надо». То ли большая часть волнения Геры утром была связана чисто с защитой курсача, то ли он за день в одинокого много чего разложил по полочкам и решил залезть на амбразуру знакомства с папой парня, пока не передумал. Но Гера заявляет мне: — Я попробовал, короче, налепить пельмени. Второй раз такой перформанс не потяну. Пусть пригоняет… заценит… Бля, лишь бы они ща в кипятке не превратились в бурду. — Ты попробовал, прости, что? — уточняю, задыхаясь на колючем морозе. — Гер, — теперь я задыхаюсь от смеха, — он так в Питер не уедет. Пропишется у нас. Он обожает домашние пельмени. — Ага. Ты говорил, — фыркает Гера со смешком. — Правда?.. — я аж останавливаюсь на секунду-другую. — И ты из-за этого?! — Ты ничего не докажешь, — пропевает Гера. На фоне у него знакомо заливается Трэвис Скотт. — Все, иди на массаж. Не ссы, я просто ему открою и предложу тебя подождать. И задобрю пельменями. Может, что-то и тебе останется. Гера бросает трубку. На массаже без конца напрягаю булки и уже слышу по голосу массажистки, требующей расслабиться, что еще немного, и она по ним в воспитательных целях треснет. Зажмурившись, стараюсь сосредоточиться на мышцах, на восстановлении, на игре, а не на том, что в эту самую минуту Боря уже в такси едет на полпути к нашему дому. Как-то мне все-таки удается сбросить с тела напряг. Немалую роль в этом играет профессиональный садизм массажистки, через не хочу разминающей мои ноющие конечности, приглушенный свет и видок Юры, уснувшего на соседнем столе и накапавшего слюнями на простыню. Без шуток, чувствую себя в конце на миллион и в порыве чувств отправляю тренеру полное благодарностей сообщение. Заново мандраж ловлю уже в метро. Лечу домой, гипнотизируя взглядом то «Скинь мне номер друга, я ему позвоню, как подъеду» от Бори, то более позднее «Все ок, мы ужинаем)» от Геры. — Да мы поняли, что ты в пути, — смеется Боря, когда я дозваниваюсь до него на выходе в город. — Волнуешься, что ли? Не волнуйся, я тебе оставлю… парочку. Не сразу, но по набитому рту допираю, что он про пельмени. Поднимаюсь на наш этаж, открываю дверь своим ключом. Эти двое, кажется, даже не слышат с кухни, что я пришел, хотя я шатаюсь, расслабленный массажем, пока ботинки стягиваю на коврике, и задеваю плечами то стеллаж справа, то шкаф с зеркалом слева. — …но там уже все днище в труху, а он сезон! — Боря повторяет с торжественным ужасом: — сезон откатал, дырки ковриками прикрывая. — Антикор, что ли, не делал? — спрашивает Гера удивленно. — Нет! Какое? Это я молчу, что у него двигатель троил, — накидывает Боря. — И вот здесь вот, видишь? — Пизде-е-ец, — тянет Гера. Они что, говорят про тачки? Я захожу на кухню и застаю их за столом, склонившимися над телефоном Бори с открытой фоткой внутренностей авто под капотом. Картина маслом. Машинным. Видимо, на фото что-то, поистине потрясающее воображение, потому что Гера вздрагивает от неожиданности, как ужаленный, когда я говорю с нажимом: — Привет. — О, смотрите, кто здесь! — Боря оборачивается. У меня в груди щемит от его улыбки. Па, блин, как давно я тебя не видел. Боря хвастается: — А меня накормили! Был бы у меня такой друг, — весело проговаривает он, поднимаясь и раскрывая руки для объятий, — я бы, может, и не женился никогда! Ну, чего встал? Иди сюда.