И никаких стикеров, Йегер

       «Не рисковал бы ты Так часто поворачиваться ко мне задом, Йегер»        Эрен засмеялся, аккуратно сложив записку, и спрятал её в карман. — Это не риск, это искушение, мистер Аккерман, — утёр слёзы веселья Эрен.        Его смех внезапно прервался, лицо посуровело, а в глазах цвета летней зелени вспыхнула решительность.        — И мне очень жаль, что этим придётся пожертвовать.              ***        Судьба соткала полотно судьбы Эрена из знакомств и возможностей, что были получены за помощь, которую оказывал людям отец. Гриша Йегер был великолепным хирургом. Гением своего века. Он вытаскивал людей с того света. «Благодарность» стало судьбоносным словом для семьи Йегер. Люди благодарили Гришу так, как могли, чувствуя, что не в силах отплатить за спасение жизней родных и любимых…        Маленький Эрен, ещё не умеющий толком соображать, лишь радовался, получая от знакомых отца всё, что душе было угодно. Обмолвился при посторонних, что нравится игрушка — добрые люди дарили её на День Рождения или Новый год. Капризничал, что не нравится садик — знакомые отца, работающие в этой сфере, находили маленькому Йегеру хороший. И ведь Эрен не был избалованным, придирчивым или капризным, он просто был очень откровенным и искренним ребёнком, у которого что было на уме, то и на языке. Узнать, о чём он мечтает, для умных взрослых не составляло труда. А они горели желанием хоть как-то отблагодарить Гришу.        Тогда Эрен ещё не понимал, что полученные игрушки, хороший детский садик и многое другое — это не оттого, что он весь такой послушный ребёнок, а оттого, что отец спас несчётное количество жизней. Когда в доме Йегеров произошёл ужасный пожар, в результате которого семья осталась без кормильца, а медицина — без гениального хирурга, у шестилетнего Эрена из родных была только душевнобольная мать. Закон, конечно же, считал, что Карла не в состоянии воспитывать ребёнка. Эрен был определен в приют. И тут-то на помощь пришли связи отца, которые были настолько крепкими, что работали даже после его смерти. В ситуацию вмешался Альфред Крональд. Гриша когда-то спас его дочь. Эрен был тогда ребёнком и мог только радоваться и быть благодарным Альфреду, но по сей день в его голове иногда всплывало:        — Это меньшее, что мы можем сделать в благодарность Грише…        «В благодарность». Грех обижаться. Эрен и не обижался. Просто в один миг раскрылась другая сторона жизни, и он повзрослел. Мальчик тоже был благодарен Альфреду, и это втягивало его в чёртов замкнутый круг «благодарен за благодарность» и сбивало с толку. А ещё Эрен понимал, что живёт в этой прекрасной семье только «из благодарности», а не потому что его любили. Любовь, конечно же, пришла позже, но Эрен не мог отделаться от неприятного послевкусия.        Его продолжали благодарить за заслуги отца даже в двадцать четыре года. И он не чувствовал, что имеющиеся достижения заработаны лично им. Потому что никто и никогда не благодарил лично его.       ***        С Микасой они познакомились в шесть лет. Девочка была сдержанная. Говорила мало, но по существу. Не проявляла агрессии и зависти по отношению к другому ребёнку, появившемуся в доме и ворующему внимание родителей.        Она собирала замок из конструктора, была очень сосредоточена, и Эрен видел в серьезном личике печаль. Йегер подсел к ней, и когда Микаса потянулась к следующей детали, то подал её. Малышка посмотрела на мальчика, и Эрен улыбнулся. Светло, искренне, радостно. Несмотря на произошедшее, даже тогда его глаза сияли, как солнце.        — Тебе бы улыбнуться, — он оттянул уголки своих губ вверх, как бы показывая ей. — Так знакомятся обычно.        Девочка не изменилась в лице, но огонёк заинтересованности проскользнул в её глазах. — Мне это даётся с трудом, — в её словах не было радости.        — Ладно. Тогда буду улыбаться за двоих, — непринужденно ответил Эрен.        — Ты странный.        — Не без этого, — пожал плечами он.        Она привыкла, что остальные любыми правдами и неправдами вынуждают давить улыбку. Все же легкая тень смеха проскользнула на лице малышки и, заметив это, Эрен ещё шире улыбнулся. Микаса смутилась и вернулась к конструктору, а мальчик с готовностью предоставил ей нужные детали, и они собирали замок ещё очень долго.        Сначала Микаса думала, что Йегер — просто дурачок, но одна фраза дала понять, что переживший страшный пожар Эрен — мальчик, взрослый не по годам. — Если бы не ты, то я бы не жил в этом доме, а моя мама не лечилась в такой хорошей больнице. Микаса, спасибо, что выжила тогда…        Удивившись, девочка подняла на него глаза. Он благодарил за такие простые вещи…              *** Как оказалось позже, Альфред был строг в вопросах воспитания дочери. Он хотел вырастить достойную наследницу бизнеса. Микаса как проклятая занималась с репетиторами с самого раннего возраста. Её день был расписан поминутно, и это лишало её свободного времяпрепровождения, которое должно было иметься у детей, чтобы они наслаждались детством. Теперь Эрен не удивлялся, почему взгляд девочки часто был таким сдержанным и опечаленным одновременно. Она словно была бойцом, на которого возложили серьезную миссию, и не могла жаловаться. Не могла и не хотела, потому что понимала важность будущего. Эрен, конечно, тоже дурака не валял, но ему прощали многое и разрешали гораздо больше. Мистер и миссис Крональд, честно говоря, очень волновались за психическое состояние мальчика после произошедшего пожара и старались не наседать на него, балуя и оставляя много свободного времени для отдыха. Они знали, что Карла страдает «душевным» недугом и боялись, что если Эрена поместить в экстремальную среду, то генетическая предрасположенность к психическим заболеваниям (подогретая произошедшим) может показать себя. Эрен всё прекрасно понимал. Понимал, потому что видел, какими глазами они на него смотрели, и догадывался, почему не оставляли наедине с Карлой, которую он навещал. Уже тогда Эрен почувствовал, что его стопорят невидимые цепи предубеждения и ожиданий, связанных со статусом матери. Но и обижаться было бы глупостью, ведь родители Микасы волновались, потому что привязались, и то «из благодарности» стёрлось. Да и Эрен был бы рад забыть, если бы что-то периодически не напоминало о заслугах отца. То был и Ирвин, решивший провести психотерапию Карле, потому что Гриша оказал ему неоценимую помощь. То мистер Пиксис, обещавший, что когда Эрен вырастет, то определит его в свой университет и сделает из него достойного врача в память старшему Йегеру. И многие другие. Вся жизнь вертелась вокруг «Мы так благодарны твоему отцу» и ни разу «Мы благодарны тебе». Да и бог с этим эгоистичным «тебе». Почему никто не говорил «Мы сочувствуем вам», «Вам, наверное, тяжело?». Все сокрушались о смерти Гриши, но никто не поинтересовался, что переживают мальчик, потерявший отца и жена покойного супруга.        Наверное, поэтому Эрен (поначалу) болезненно-сильно привязался к Микасе. Ведь она была единственным человеком, кто не знал его отца, хотя и была одной и тех, кого он спас. И она никогда не поднимала эту тему, потому что была очень проницательной. Очень умной. Понимающей. Хотя ужасно нелюдимой. Единственное, что она спрашивала — это:        — Ты в порядке, Эрен?        И этого ему хватало, чтобы вновь улыбаться. Он любил сидеть в её комнате, наблюдая, как она учит, читает или пишет. Девочка постоянно что-то зубрила, пока дымка утомленности и изнурения не показывалась на её лице. Но она была упряма, поэтому даже усталость не могла остановить её. И голод. Или сонливость. А глаза всё равно были грустными. И Эрен понял, что хочет подарить ей радость, ибо это — меньшее, что он мог сделать в благодарность ей. Тогда поведение Эрена изменилось. Он стал очень капризным. Очень надоедливым и упрямым. Его импульсивность проявилась во всей красе. Он стал говорить, что хочет гулять, причем как можно дальше от дома, например, на пляже или в лесу. Эрен сильно возмущался, когда ему отказывали. Он намеренно показывал себя несносным ребёнком, чтобы на его фоне дочь была ангелом. А ещё он хотел доказать родителям, что спорить с ним бесполезно и легче согласиться. Когда это получилось, он начал выбивать свободное время Микасе. Говорил, что пойдёт гулять только с ней. И их отпускали. Микаса никогда не говорила и не показывала, но была счастлива. Счастлива и благодарна Эрену.        Благодарна за предоставленную свободу.       ***        — Прости. Не могу устоять. Ведь какими бы послания не были: грубыми или совсем краткими, но когда читаю их, чувствую, что кому-то нужен. Ты была единственной, кто со мной дурачился, поэтому, когда ты уехала, я почувствовал, что мне этого не хватает…        — И стал мучить бедного мистера Аккермана?        Микаса неуловимо улыбнулась, словно Эрен пытался обдурить её, как наивную девочку пяти лет. — Врешь, как дышишь.        Юноша, на первый взгляд, очень правдоподобно удивился. — Ни разу не вру.        Микаса наклонила голову набок: — Ты наглый врун, Эрен Йегер. Мало того, что сестру разлюбил, так ещё и соврать пытаешься, — она несильно ударила его по ребрам, Эрен не выдержал и засмеялся, а Микаса изобразила взгляд, полный комичной суровости, и передразнила Эрена: — «Когда ты уехала, я почувствовал, что мне этого не хватает», как же. Забыл обо мне со своим Аккерманом! И не стыдно тебе? — она его била, рубя слова, а Эрен продолжал хохотать. — Собственную! — удар. — Сестру! — удар. — Забыл! — удар. — Влюбился, значит, и для тебя остальных не существует? А написать письмо по почте — не судьба?        Эрен прищурил сверкающие коварством глаза, а Микаса нахмурилась.        — Было бы резковато начинать письмо с: «Ты сразу вылетела у меня из головы, как только я увидел его», — он утёр слёзы от смеха. Скрывать правду от Микасы было глупо — она видела его насквозь.        — Опошлил самое сокровенное своим флиртом — наши записки, — она корила его, но беззлобно.        Эрен виновато улыбнулся, почесав голову. — Он был таким печальным и одиноким… Стикеры когда-то развеселили тебя, а вы с ним, правда, похожи. Похожи в своей ужасной степени угрюмости, поэтому я подумал, что и с ним прокатит, ну, а потом как-то…        — Увлекся? — усмехнулась Микаса.        — Что-то типа того, — внезапно замялся Эрен.        Микаса увидела, что обычно беззаботный братец, любящий обсуждать все свои чувства и мысли, закрылся, съежившись… словно… смутился?.. Девушка пронзительно заглянула в глаза брату, и тот сразу понял, что она требует пояснения.        — Он написал что-то, что затронуло тебя до глубины души? Эрен закатил глаза.        — Боже, и эту ванильную бурду говоришь ты… Я же мужчина в конце концов, меня таким не пройме…        — Не соскальзывай с темы, братец, — сурово пригрозила Микаса.        Йегер слегка смущенно отвел взгляд.        — Ну, ты права. Он написал кое-что интересное…        — И что это?        Эрен почесал голову, внезапно слегка покраснев. Губы едва слышно и осторожно произнесли лаконичное: «Спасибо».       ***        Произошедшее когда-то ранее:        — Хорошо. Пол и пыль, — кивнул Эрен, остудив свой пыл.        — Пыль и пол. И только в такой последовательности.        — Ладно, пыль и пол, — важно поправился Йегер.        — И никаких стикеров.        — И побольше стикеров.        Леви уже уходил.        — Удачного дня! — махнул рукой Эрен. —Покушайте там, в перерыве, а не хлебайте чай, — улыбался Эрен. Ответом ему послужила хлопнувшая дверь, и прикрепленный ко лбу Йегра стикер упал. Юноша поспешно его поднял, сдувая пыль, как с раритета средневековой давности. Любопытные глаза вгляделись в буквы идеально ровного почерка.        Юноша улыбнулся.        Пусть Леви Аккерман был хмурым, угрюмым и иногда грубым трудягой, но о благодарности он не забывал… Эрен осторожно провёл пальцами по буквам слова «Спасибо». Это первое «спасибо», что было адресовано лично ему.