И никаких стикеров, Йегер

      Этот разговор состоялся в первый день сотрудничества Эрена и Леви:              — У меня одно требование, Йегер.              — Да? — улыбнулся он. — А Ирвин напугал меня, что будет сложно, сказал, Вы предоставите кучу правил…              Леви хмыкнул, выставив перед улыбчивой физиономией Эрена палец.              — Одно правило, Йегер. Одно.              Юноша пару раз моргнул с любопытством глядя на мужчину.              — Какое?              — Делать всё идеально.              — Всего-то, — было видно, что он немного занервничал. — Я-то испугался, что Вы попросите что-то невыполнимое, — почесал затылок, притворившись олухом, но было понятно, что юноша иронизирует над требованиями начальника.              — Я ещё могу позвонить Ирвину и отказаться… — проворчал Аккерман, доставая телефон.              — Нет, нет, нет! Не надо! — перехватил его руку Йегер, миролюбиво улыбнувшись. — Идеально, так идеально. Спасибо за лаконичность. Я… я запишу! — он достал пачку стикеров из кармана и ручку. Почему у него в кармане была пачка стикеров, даже предполагать не хотелось…              Под скептическим взглядом Аккермана юноша написал:              Трудовой контракт. Правила:       1) Делать всё идеально.       К.о.н.е.ц.              Эрен повесил стикер на стену, и обернулся, посмотрев на помрачневшего Леви. Ту гробовую, напрягающую тишину, в которой они пребывали следующие пять минут, было не описать никакими земными словами…              «Не беда, просто не совпал вкус на шутки», — не унывая, подумал Йегер, драя унитаз в тот день.              «Не может быть всё так плохо…»              ***              — Эрен, я знаю, что у вас конфликты, но ради семьи давайте посмотрим на ваши отношения по-новому. Жан, это касается и тебя, — в голосе Альфреда послышалась строгость. — Вы видите только недостатки друг друга, тогда как полны хороших качеств. Жан, а Эрен очень любит сестру, и поэтому волнуется.              — Но это же полный бред, Альфред, — нахмурился Эрен. — Ты понимаешь, что он…              — Я тоже не в восторге, — шикнул Жан. — Знал бы я с самого начала, что это ты — тот проблемный пасынок…              Эрен зацепился за возможность показать Жана в невыгодном свете:       — Тогда у тебя есть последний шанс свалить и оставить мою сестру в покое, — юноша сделал угрожающий шаг к нему. — Легких денег за брак захотел? — ещё шаг.              Леви уже было подумал, что Йегер вмажет парню, но помешала ему Микаса. Сделала она это быстро и с присущей ей хладнокровностью. Бескомпромиссно преградила Эрену путь ладонью и, строго сказала:              — Я вижу тебя насквозь.              В глазах Йегера проскользнуло удивление. Аккерман же вздёрнул бровь, все ещё силясь разобраться в ситуации. Хотя оно ему было надо? Он же вроде разобрался уже. Или нет?..              — Не настолько ты его ненавидишь, как хочешь показать, — добавила девушка. Эти слова рассердили юношу:              — При чем тут я?! Он женится на тебе. Он! Ты понимаешь, вообще, что это значит?              — А ты понимаешь, Эрен? — их взгляды встретились в битве. Аккуратные брови Эрена опустились, лицо нахмурилось, отчего на лбу пролегли морщинки. Невооруженным взглядом было видно, что юноша недоволен, тогда как Микаса реагировала достаточно холодно.              Молчание нарушил Ирвин:              — Мистер Крональд, можно обсудить пару вопросов наедине? — до этого он внимательно наблюдал за говорящими, и его посетила мысль, которую нужно было срочно уточнить. По всей видимости, Альфред это понял и не стал медлить с ответом.              — Да, конечно.              Ирвин обернулся к Жану, Микасе и Эрену.              — Присаживайтесь. Подождите нас пять минут, — Смит опустил жалюзи на стеклянной стене, чтобы клиентам было комфортнее. Потом подошёл к Леви, который задумчиво глядел на самодовольную мину Йегера, понимая, что она была слишком чужда его лицу. А сам же юноша намеренно не смотрел на Аккермана, сосредоточившись на Жане и Микасе.              — Леви, прошу, пойдём со мной, — тихо попросил Ирвин, тот кивнул, подумав, что в ситуации не всё так просто, как казалось, и они покинули помещение.              Эрен продолжал давить самодовольную ухмылку, зная, что она бесит Жана. Кирштейн хмурился и всем видом показывал, как его раздражает тут находиться, а Микаса сидела между их креслами и пила чай, приготовленный секретаршей Ирвина.              — И когда ты… на девушек переключился? — ехидный блеск из глаз Эрена не пропадал. Жан скрестил руки на груди.              — Сразу после тебя, Йегер. Настолько же всё было ужасно, понимаешь.              Наигранная улыбка Эрена дрогнула. Микаса, кстати, продолжала пить чай, словно ничего не слышала.              — Или сразу после того, когда тебе сказали, сколько денег у отца Микасы? — парировал Эрен, и Жан нахмурился.              — Она меня хотя бы с отцом познакомила и не боится, что моё «тёмное» прошлое ляжет тенью на её репутацию, — хмыкнул Жан, воткнув шпильку в Эрена, а потом с презрением добавил: — В отличие от некоторых идеальных мальчиков…              Кружка Микасы с шумом приземлилась на кофейный столик. Эрен и Жан, готовые вгрызться друг другу в глотки, резко повернули головы.              — Достали, — холодно, но весьма угрожающе выдала девушка, излучая ауру, пробирающую до костей. Кирштейн и Йегер сглотнули, а Микаса перевела острый взгляд сначала на одного юношу потом на второго: — Я пришла сюда не затем, чтобы слушать это, — в глазах Эрена и Жана проскочило непонимание.              — А чего ты ждала? — взъелся Жан. — Хочешь, чтобы мы обнялись и сделали вид, что ничего не было?              — Это было бы тебе удобно, учитывая, что ты опозорил меня перед всей школой, — вплел в дискуссию Эрен, желая отбить у бывшего всякое желание связываться с его сестрой.              Жан резко повернул голову, намереваясь ответить нечто нецензурное, но Микаса опередила его:              — Эта ситуация не отпускает вас и не даёт жить дальше.              — Настолько, что некоторые даже жениться надумали, да.              — А ты думал, что я буду помнить такого придурка вечно?! — раздражился Кирштейн, и наигранная улыбка Эрена вновь на миллисекунды дрогнула.              — Придурок здесь только один — это тот, кто перед всей школой сообщает ориентацию друга, — процедил юноша.              — Или тот, кто называет любовника «другом». Горячую речь Жана вновь прервала Микаса.              — Отлично. Вам есть, что друг другу сказать, — она встала, прошла к выходу, и неуловимым движением взяла ключ от кабинета, который Ирвин оставил на тумбочке, потом обернулась к недоумевающим юношам и слегка пугающим тоном произнесла: — Пока всё друг другу не выскажете — отсюда не выйдете, — показала ключ и, прежде чем парни успели возразить, скрылась за дверьми, закрыв замок.              Первым к двери ломанулся Жан. Подергал её, позвал Микасу, но та никак не отреагировала. Эрен задумчиво глядел на чай.              Видимо, времена, когда в его театр верили, прошли. Ни Микасу, ни Альфреда было не провести. И сегодняшние старания показать себя ревнивым братцем были пущены коту под хвост. Да и идея с самого начала была дурацкой, чего уж удивляться. Всё, чего он добился, играя в героя — это выставил себя идиотом перед Аккерманом… Ирвин… Зная его, Эрен предполагал, что тот раскрыл его спектакль с первых секунд. Возможно, даже по голосу, когда они созванивались, настолько мужчина был проницательным.              А Микаса… Была ли она на той, кому нужна помощь? Смотря на оставленную девушкой кружку с недопитым чаем, Йегер понимал, что запутался. Может, это была не намеренная игра в придурка, а его истинные эмоции, вырвавшиеся наружу из-за разбередившейся раны? Играл ли он или говорил Кирштейну то, что хотел?.. То, что когда-то не высказал.              Эрен поднял голову, встретившись глазами с Жаном. И о чём говорить, когда все моменты упущены?       Но, может, стоит попробовать?              ***              — Значит, тебя всё устраивает? — через некоторое время спросил Жан, смотря на Йегера, который в прострации попивал чай.              — Уточни. Меня устраивает то, что отец моей сестры приказал ей жениться на гее или то, что я нахожусь в запертом помещении с бывшим? — только под конец речи, Эрен оторвал взгляд от кружки, и Жан не увидел на лице юноши той бесячей язвительности, что была до этого. Казалось, Эрен решил продемонстрировать всю его идеальность.              Сидел ровно. Пил чай, как грёбаный аристократ. Смотрел вежливо, то есть не насмешливо и не агрессивно, а нейтрально, будто они познакомились сегодня. Но это состояние сопровождалось неприятным для Кирштейна чувством, будто Йегер делает одолжение, что не устраивает сцен, хотя Эрен покрылся алмазной коркой не для этого, а неосознанно, для защиты, боясь, что ему причинят боль.              — Я, вообще-то, имел в виду дверь, — раздраженно прищурился Жан, наблюдая за тем, как Эрен кивает и выдыхает снисходительное «А!», имея в виду «как же я сразу не понял!».              Они остались в памяти друг друга такими, какими были когда-то, поэтому теперь было сложно распознать ложь, искренность или шутки. Любая фраза или взгляд воспринимались остро и преувеличенно.              — Дверь нам когда-нибудь откроют, — спокойно ответил Эрен, отпивая чая. — Давай, что ли, правда, поговорим, раз уж встретились.              — И о чём ты хочешь поговорить?              Эрен изогнул брови, сначала пожав плечами, а потом будто бы вспомнил невзначай:              — Ну, например, какого черта гей хочет жениться на моей сестре?       Жан нахмурился, напрягшись в теле. Его не отпускало чувство, будто Йегер смотрит на него сверху вниз. Это чувство преследовало его достаточно часто, когда они встречались, и закрепилось как условный рефлекс.              — А с какой стати я должен отчитываться перед тобой? — ощетинился Жан. Спокойная маска Эрена слегка исказилась в сложночитаемых эмоциях.              — Ты её любишь? — в голосе Эрена послышалось сердитость, и Жан почувствовал облегчение от того, что у этой мраморной статуи есть эмоции.              — Я не намерен говорить о таких вещах тебе, — отрезал Кирштейн.              — Знаешь, что, — почувствовав прилив раздражения, бросил Эрен, — я тоже не имею желания разговаривать о подобных вещах с человеком, который заставил меня пережить самый большой позор в моей жизни. Но ты хочешь жениться на моей сестре, — Йегер поставил чашку на стол и прожёг внезапно разозлившегося Жана взглядом. — Поэтому сейчас же отвечай, — это был приказ, а не просьба, и Эрен не заметил, как больно хлестнуло Жана это надменное «ты», сказанное так, будто Йегер восседал на верхах, а его собеседник был отбросом.              Жан прищурился, как хищник, и стремительно приблизился к юноше, сидящему на диване. Остановившись у Эрена, он нагнулся и прошипел ему в лицо:              — Ты нехера не изменился, Йегер. Всё продолжаешь оценивать людей, боясь, как бы они твою репутацию дерьмом не обмазали.       В груди Эрена полыхнул огонь ярости, он вскочил с места, и Жан тут же разогнулся, чтобы юноша не ударил его макушкой по подбородку.              — Да что ты знаешь о репутации. Осознаешь ли ты, вообще, что мне пришлось пережить после твоего заявления в школе…       Он его перебил:              — Что я знаю? Думаешь, мне очень нравилось жить в осуждении родителей? Помнится, ты мне когда-то сказал: «Ты уже привык к такому обращению», да? — Кирштейн схватил галстук Йегера и потянул на себя, его глаза метали молнии. — Я, значит, привык, а ты нет? Или ты, вообще, ни черта никого не любил и делал одолжение, что обратил внимание на недолюбленного сыночка? Ты же такой идеальный. Всем помогал, всем сочувствовал… — Эрен почувствовал, как галстук «затягивает петлю» и перехватил руку Жана.              — Когда люди находятся в заблуждении, они выясняют подобные вопросы тет-а-тет, а не устраивают шоу, позоря другого.              Жан резко дёрнул галстук Эрена, отчего тот рванул вперед и ударился лбом о лоб собеседника. Взгляд Кирштейна почти физически убивал, а голос превратился в шипение:              — Наверное, было замечательно быть таким перспективным учеником, Йегер. Активист. Отличник. Я думал, ты был сыночком ещё более богатых родителей, чем мои, раз весь такой правильный был. Тогда мне было бы понятно, почему ты боялся огорчить мамочку и папочку своей ориентацией. А оказалось, — Жан ещё сильнее натянул галстук Эрена, — ты был просто приживалой в чужом доме. Зрачки Эрена сузились до песчинок.              — Повтори, что ты сказал, — могильным голосом произнес Эрен. Жан видя, что его слова разрушили маску Йегера, усмехнулся.              — Ты просто приживала в чужой семье, а строишь из себя того, от кого что-то зависит. Кто ты Альфреду? Сын какого-то врача? Кто ты Микасе? Парень, с которым она была вынуждена делить любовь родителей? Почему ты, вообще, думаешь, что твоё решение имеет вес в этой семье? Ты ничего не решаешь.              Эрен ударил его по рукам, Жан отпустил галстук, глядя в светящиеся гневом и болью глаза Йегера. Он злился. Потому что Кирштейн знал, какой юноша в эти моменты.              Потому что он выглядел так же в последний день их отношений. Чертовски зло и… огорчённо уязвлёно. Как солдат с ранением, из которого безостановочно текла кровь, и он не мог себя спасти.              Но в тот же момент Эрен понимал, что злиться глупо, ибо слова Жана — истина. Всё до последней буковки. От того в груди и было больно. Хотелось злиться, но как можно было злиться на правду? Гнев, испытанный к фактам — глупость. Никто же не бесится, что два плюс два — это четыре, так? Поэтому юноше пришлось накинуть на ярость узду.              Кирштейн заметил, как гнев Эрена, подобно дикому жеребцу, утихомиривается. Жан знал, что Йегер был упрям, это упрямство распространялось на гребанный идеальный самоконтроль! Ведь идеальные мальчики не могут позволить себе чего-то вопиющего. Тот Йегер, которого он помнил, мог насмехаться, ерничать и вести себя как придурок, но лишь до того момента, когда это ему было необходимо. А свои искренние эмоции и чувства он показывал крайне редко…              И Жана это бесило. Он хотел увидеть того Эрена, который был похож на него. Неидеального. А охваченного эмоциями. Говорящего искренне. Потому что только уверившись, что «настоящий» Эрен существует, Жан мог утверждать, что Йегер незаслуженно смотрел на него сверху вниз.              Эрен размял шею, и лаконично начал объяснение:              — Я обязан этой семье и Микасе многим, и если ты решил нажиться за их счёт, я этого не потерплю. У нас ещё есть шанс наладить отношения, если того хочет Альфред. Я готов обо всем забыть. Поэтому, — Эрен посмотрел на Жана будто кинув в того кинжал, — сейчас же говори, что тобой руководит.              Он опять был идеальным. Принимал правильные решения. Не шёл на поводу у антипатий, и вновь словно делал одолжение. Жан скрестил руки на груди, глянув на Эрена с насмешкой.              — А если я скажу, что с тобой только и трахался, чтобы к сестре твоей подобраться, да её деньгам?              Лицо Эрена застыло в непроницаемой маске. Без эмоций. Без мимики. Только взгляд, как у кобры, пристальный и пронзительный остановился на ехидном выражении Жана. Йегер, как неживой манекен, наклонил голову, сделал шаг к собеседнику. Безобидный и небольшой. Но казалось, будто этим он отрезал все пути к отступлению и, пронзая пугающую тишину, сказал:              — Повтори.              ***              — Почему Вы тут? — поинтересовалась Микаса у Аккермана, который прикрыв глаза и скрестив руки на груди, сидел в приемной Смита.              Тот, не раскрывая глаз, нахмурился.              — Две минуты назад мне позвонил один из акционеров, и сказал, что Смит не прислал ему бизнес-план на следующий месяц. План не готов, а Ирвин занят вашими семейными разборками. Избегу грубостей в ваш адрес и скажу, что без совета оккупированного вами руководства я нахожусь в замешательстве, — его голос отливал северным холодом.              Девушка задумчиво поглядела на мужчину, который до сих пор не открывал глаз, словно пытался медитировать. Спокойствие ему явно не помешало бы, потому что пусть он и казался глыбой льда, но становился весьма раздражительным, когда люди, по его мнению, занимались не тем, чем следовало.              — Это в вашем доме убирается Эрен? — пропустив предыдущее высказывание, поинтересовалась Микаса, внимательно изучая лицо Леви.              Она пыталась понять, что именно зацепило брата в этом хмуром, беспристрастном лице. Аккерман открыл глаза, и Микаса предположила, что поняла.              Не цвет его глаз и форма были интересны… Содержание, вот в чём крылась притягательность. Он смотрел так, как если бы портной стремительно и методично резал ткань, не сомневаясь в действиях ни на секунду. Аккерману хотелось доверять. Его хотелось слушать. На него хотелось положиться. В его глазах была сталь. Уверенность в каждом своём действии и слове. Он не сожалел. Он не сомневался. А если ошибался, то не оправдывался, а принимал исход событий и ответственность.              Человек дела, а не слова…              — В моём, — ответил Леви, не сводя с неё взгляда. — И это достаточно странно, учитывая, что у него, оказывается, есть такие обеспеченные родственники, — Микаса заметила, что он не язвил. Каждый вопрос был задан с серьезностью и в ответ он ожидал подобного.              — Когда Эрену исполнилось двадцать, он сказал, что хочет жить без нашей помощи.              — Глупо, — фыркнул Аккерман, позволив едва заметно приподнять уголок губ и отклониться на спинку дивана.              — И нерационально, — подтвердила Микаса. — Но мы уважаем его выбор.              — Потакаете его упрямству, — флегматично поправил Аккерман, потирая лоб ладонью. Микаса таинственно улыбнулась и кратко изрекла:              — Не только мы.              Она показала тот самый стикер, на котором было написано «ласковое» напоминание о зонте. Леви недоуменно приподнял брови, которые почти сразу же нахмурил. Лицо его исказилось в не очень ярком, но заметном для Микасы, оттенке злости. Едва он успел спросить, что наглая девка хотела предъявить своими намеками, как в приемную вошли Ирвин и Альфред.              — Вы сказали пять минут, а сами ушли на пятнадцать, — предъявила Микаса с порога, видимо, намеренно избегая встречаться взглядом с рассерженным Леви, который замолк, лишь появились свидетели.              Смит остановился, непонимающе глядя на девушку, потом перевёл взгляд на дверь кабинета. В его глазах Леви увидел нечто сродни испугу и волнению сразу. Но умелый психотерапевт Ирвин Смит хорошо управлял своими реакциями, поэтому более секунды эти эмоции не задержались на его лице.              — Микаса, что ты делаешь тут?              — Не мешаю Эрену и Жану.              Леви недоумённо вздернул бровь. Он вернулся к кабинету тогда, когда Микаса сидела в приемной, и поэтому подумал, что так и должно быть, но, судя по реакции Смита,девушка проявила ненужную самостоятельность.              — Это групповая психотерапия, — миролюбиво намекнул Смит.              — Я так не думаю, — в голосе Микасы проскочили стальные нотки. — Я затеяла это только для того, чтобы они, наконец, поговорили.       На лице Альфреда, в отличие от сдержанного лица Ирвина, отразилось удивление.              — О чём ты, Микаса? Разве ты не хотела, чтобы мы все вместе…              — «Все вместе» было для того, чтобы пришёл Эрен, — равнодушно изрекла девушка, поправляя шарф, Леви даже усмехнулся, подумав, что пассия Йегера, похоже, обманула тут всех, даже психотерапевта дьявола Ирвина Смита. Этот факт… принёс Аккерману некое удовлетворение.              Смит, кстати, включился в разговор, посмотрев на Микасу пристально, но так, чтобы она осознала ответственность за сделанные поступки.              — Я понимаю, чего ты хотела добиться, Микаса, но нельзя их вот так сразу оставлять наедине, ты не понимаешь, чем всё может обернуться…              — Ваша деликатная терапия не оказала на этого упрямого барана никакого действия, — сжала кулаки Микаса. — Вы — хороший специалист, Ирвин, но Вы чрезвычайно жалеете Эрена. Это не позволяет дать ему пинка под зад, чтобы до него, наконец, дошло, — она говорила спокойно и искренне, но её правда была жестока, потому что Микаса не была умела в стачивании острых углов. Её непрошибаемая прямолинейность заставила Смита немного растеряться. Это удивило Леви, который против воли прислушивался к диалогу, пытаясь понять, во что вляпался Йегер, раз ему понадобилась терапия.              Потом Ирвин выдохнул, кивнув:              — Да, ты права. Я относился к нему, не как к клиенту…              — Вы относились к нему, как к сыну того человека, — она не обвиняла, а оговаривала очевидное, и Ирвин улыбнулся, понимая, что вынужден согласиться.              — Теперь всё будет по-другому, — уверил её он и протянул руку. — Отдай ключ от кабинета, — она состроила изумленное выражение, и он уточнил, — я уверен, что они до сих пор находятся в одном помещении только потому, что не имеют возможности выйти, — Леви покосился на дверь, потом на Микасу, которая достала ключ и протянула Смиту.              — Никто не повышал голос? — поинтересовался Смит у Аккермана, что сидел на диване.              — Я ничего не слышал, — пожал плечами тот, потом уточнил. — Спроси у мелкой, она тут дольше меня, — Ирвин посмотрел на Микасу.              — Всё было тихо.              — Я удивлён, — вздёрнул бровями Смит. Альфред радостно улыбнулся.              — Может, всё наладилось? Сколько лет-то прошло… Наверняка, они забыли старые обиды, да?...              Только он договорил последнюю фразу, как раздался оглушительный грохот. Все находящиеся в приемной резко повернули головы к кабинету Ирвина и едва успели разбежаться, потому что стеклянная стена была разнесена выброшенным телом Кирштейна. Словно в замедленной съемке, где тысячи осколков, играясь со светом, разлетались в стороны, Жан пролетел пару метров, приземлившись на кофейный столик у дивана, на котором сидел Леви. Лица присутствующих отобразили шокированность. И даже Аккерман не смог скрыть удивления, полыхнувшего в глазах. Но о степени его изумления было сложно что-то сказать, потому что на фоне вечной флегматичности даже легкий оттенок любой эмоции усиливался в сто крат. Кроме этого всполоха во взгляде, его удивление можно было засвидетельствовать тем фактом, что он оставался неподвижен, и неотрывно глядел вперед. Но странней удивленного Леви Аккермана было то, что в такой ситуации он не кинул и взгляда на Жана, валяющего у его ног на щепках столика, а заворожённо глядел на Йегера, стоявшего у разбитой стены.              Юноша тяжело дышал, очевидно, силясь справиться с гневом, что бушевал внутри. Он ослаблял галстук, оттягивая его в сторону, словно тот мешал сделать глоток живительного воздуха, ведь ярость выжгла кислород из легких. Аккерман не смог воспротивиться мысли, что эти руки, оказывается таящие в себе столько мощи, касались узла, что завязывал он. Открытия на этом не закончились, ведь преобразилось и лицо Йегера. Вечно дебильное счастливое выражение исказилось став… безобразным? В положительном смысле этого слова. Оно было окрашено гневом, но как же он шёл Эрену... Ярость в совокупности с желанием сдержаться делала юношу… милым?.. В каком-то извращенном понимании Аккермана. Леви казалось, что зеленющие глаза светятся, и в этих глазах тоже была борьба…              Которая закончилась в эту секунду.              Йегер сделал шаг вперед, потом ещё один и ещё по пути разматывая галстук и бросая его в сторону. Аккерман, не отрывая глаз, смотрел на надвигающуюся фигуру, не слыша Ирвина и Альфреда, которые начали что-то кричать Йегеру. Тот их, похоже, тоже не слышал, так как взял за грудки Жана и прошипел:              — Повтори. что. ты. сказал, — зло, разгневанно, горячо. Нисколько не нейтрально и спокойно, как до этого.              Леви не мог оторвать взгляда от исказившегося в животной ярости лица, чувствуя, что нестерпимо хочет откинуть мешающего мудака в сторону, нагнуть Йегера над обломками жалкого кофейного столика, и отыметь.              Ведь он был так восхитителен… в своей неидеальности…              ***              Трудовой контракт. Правила:       1) Делать всё идеально.       К.о.н.е.ц.       PS. Иначе накажу.              Этот стикер не дошёл до адресата, потому что был безжалостно смыт Аккерманом в унитаз.