И никаких стикеров, Йегер

      — Хей, Леви, ты чего такой недовольный? — бодро поинтересовалась Ханжи у мужчины.              Он сидел в зале заседаний с подготовленными документами и папками на неизвестную персону, которой было уготовано место напротив. Ручки и листы лежали идеально ровно. Видно, Аккерман долго раздумывал, как бы всё это разложить, и постарался на славу. И в тоже время он так напряженно сжимал руки в замок, что было ясно — невероятно раздражён.              Ханжи заинтересованно наклонила голову вбок.              — Чего сидишь один?              — Жду, — угрюмо и невесело.              Недоумение сильней осветило лицо Зое.              — Два часа?              Леви сжал зубы, кинув убийственный взгляд в окно. Солнце садилось, наступал вечер. Аккерман вскочил с места и, взяв папку, направился к выходу.              «Этот Йегер издевается? Сам назначил встречу, сам не пришёл. Какой самостоятельный» — мужчина сжал кулаки, припоминая бесячее лицо юноши уборщика-сына Крональда-главного акционера спонсоров. Сколько у него было личин, видимо, один несуществующий Бог знал.              «Продинамил меня. Сам назначил встречу и продинамил... Избалованный гаденыш. Поспешил я с извинениями».              ***              Эрен выскочил из машины, едва не теряя ключи, и преодолел главный вход компании Смита. Поспешно прошёл ресепшн, с мстительным порывом игнорируя вскрики девушки, которая спрашивала, назначено ли ему. Пусть для Ирвина это будет такой же сюрприз, как для него сегодняшняя информация. Щуря глаза с хищным оскалом и вжимая кнопку лифта, Эрен остановился лишь для того, чтобы подождать, пока откроются двери. Вышел на нужном этаже и поспешно пошагал по коридору.              Внутри бушевало возмущение. Хотелось заняться любимым делом Жана — расставить точки над «I», только со Смитом. От него Йегер не ожидал подобного фокуса, одно дело — психотерапия по желанию, другое — обставлять всё за спиной. Такое поведение было ожидаемо от Микасы, но то, что в этом участвовал Ирвин, было равносильно удару в спину. Эрен не имел ничего против консультаций, но подобные эксперименты, будто они с Леви лабораторные крысы, поднимали внутри бурю.              — Я сейчас твою психику проанализирую, мистер врач, — ехидно протянул Йегер, оттягивая душащий его галстук.              В своих мстительных томлениях Эрен забыл обратить внимание на всклоченные после душа волосы, мятый костюм и дикий запах табака, следовавший за ним.              В таком виде Эрена увидел Леви, выходящий из зала ожидания, и тут же вздёрнул бровь, криво усмехаясь. Аккерман подумал, что Йегер несётся к нему, вспомнив, что назначил встречу, и обязательно извинится за опоздание. Брюнет хмыкнул и, дождавшись, когда юноша окажется рядом, высокомерно выдал:              — И часа не прошло, Йеге...              Эрен даже слушать не стал Аккермана, уносясь вперёд, не обернулся и не кинул взгляда, будто и не видел его вовсе. Сказать, что Леви был обескуражен, было бы преуменьшить полноту его эмоций. Для своего беспристрастного лица он выдал яркую гамму изумления, глядя вслед домработнику.              «Бывшему домработнику» — мстительно закончил внутренний голос за Аккермана, и удивление стремительно сменилось на ярость. Колючий, страшный взгляд застыл на том повороте, за которым скрылся Йегер.              Леви понял одно. Юнец явно издевается над ним... Он это любил. Стикерами. Своими глупыми шутками. Заполнил своим присутствием оплот его спокойствия — дом, а теперь решил разрушить привычный уклад жизни на работе.              «Ты ещё пожалеешь» — мрачно подумал Аккерман.              ***              В преддверии кабинета Ирвина располагались помещение для ожидания и стол секретарши. Та самая стеклянная стена (что была восстановлена), занавешенная сплошными жалюзи, скрывала начальника от чужих глаз.       Эрен намеревался к Смиту, но его остановила девочка лет семи, которая сидела за столом секретаря и с аппетитом кушала рожок мороженного. Незнакомка имела яркие голубые глазёнки и золотистые волосы, заплетённые в два длинных хвостика, а ещё она носила забавные круглые очки. Увидев незнакомца, малышка задумчиво наклонила голову вбок.              Наличие ребёнка сбило Йегера с толку.              — Ты кто? — недоумённо спросил юноша.              Он и девочка рассматривали друг друга с особой внимательностью.              — Ты к папе? — она по-умному поправила очки. — Злые дяди любят ходить к папе. Особенно тот угрюмый тролль, — Эрен не понимал, что происходит. — Вы записаны? — девочка достала ежедневник секретарши и пролистала страницы.              — А твой папа...              — Мистер Смит, — по-деловому закончила она. — По его просьбе я назначена временно исполняющим обязанности секретаря, так что назовите своё имя и... — девочка не успела договорить, дверь в кабинет Ирвина открылась, и он предстал на пороге.              — Сони, это ко мне, — улыбнулся мужчина. — Познакомься, его зовут мистер Эрен Йегер. Он — наш спонсор.              Девочка поправила очки, поглядев на нового знакомого.              — Переполнен болезненными эмоциями, которые имеет привычку скрывать. Стоит поработать с принятием переживаний и собственного Я.              У Эрена дёрнулся глаз. «Грёбанные Смиты...»              — Спасибо, дорогая, — улыбнулся Смит, подходя к Йегеру с наигранной дружелюбной улыбкой. — Я ждал тебя, пойдём, — мужчина подтолкнул Эрена за плечо, приглашая в кабинет. Юноша претенциозно прищурился, демонстрируя недовольство, но без лишних слов вошёл в кабинет, понимая, что Ирвин не хочет скандалить при дочери.              Только дверь закрылась, Йегер поспешно обернулся к психотерапевту, а Смит тщательно осмотрел его внешний вид: всклоченный и неряшливый.              — Кого ты перед собой видишь, Ирвин? — делая вид спокойного, но с ощутимой претензией поинтересовался Эрен.              Ирвин улыбнулся, будто юноша приглашал его вступить в занимательную игру «кто кого».              — Эрена Йегера, — Смит обошёл гостя, приближаясь к столу и, оставляя юношу позади. — Симпатичного молодого человека с хорошим интеллектом и сильной индивидуальностью, но, — психотерапевт сделал паузу, напряжено прищурился Эрен, — с нездоровым чувством ответственности за всех и вся.              Эрен наигранно мило улыбнулся и прищурил зелёные глазища, будто хотел прожечь в психотерапевте дыру.              — Да? — наигранно удивился. — А я думал, ты увидел лабораторную крысу. В таком случае, я бы понял твоё отношение ко мне и мистеру Аккерману, — глаза сверкнули злостью. — Я всё знаю о ваших махинациях с Микасой. И не потерплю к себе отношения, будто я — чумной, который опасен для общества и которому нужно принудительное лечение. Я — здоровый человек с некими трудностями характера, как и мистер Аккерман, — речь его была уже не такой сдержанной, а режущей, в ней звенело раздражение.              Грешным делом Эрен вспомнил, как нечто похожее говорил Леви, когда он узнал про его мать и её диагноз. Да и откровенно говоря, Эрена бесило, что люди и врачи обращались с матерью, как с полностью потерявшей рассудок женщиной. Из-за такого отношения она нервничала, и расстройство прогрессировало. С каждым днём Карла чувствовала, как пропасть между ней и «нормальным» обществом увеличивается.              Эрен считал, что врачи, психиатры, психотерапевты и психологи не должны были рассматривать человека в рамках «больного», этим самым выстраивая стены между клиентом и нормальным обществом. Потому что кто в этой жизни мог точно и без сомнений ответить на вопрос, что такое «норма»? Где заканчивалась и начиналась патология*? И когда от человека следовало отнимать право управлять своим лечением?              Ирвин некоторое время молчал, раздумывая и смотря на Эрена. Смит знал, что в нём живёт идеалист, взращённый Гришей на зёрнах медицинской этики «Не навреди». Отец Эрена не понимал, что намерением воспитать в душе мальчика милосердие и доброту, он положил начало нездоровому чувству гиперотвественности за других. Желанию помогать. Спасать. Нести свет. И отдавать то, что (как он считал), не заслужил. Эрен не мог позволить себе испытывать злобу и ненависть, думать об алчном, ведь подобные проявления рассматривались как непозволительные.              Мужчина облокотился бёдрами о стол, уперев в него руки.              — Ты задумывался, почему твоя гиперответственность порождает желание быть идеальным? — Эрен нахмурился, недовольный тем, что Ирвин остался глух к его словам. — Так же легче жить? Чтобы больше никого не запачкать, проще притвориться чистым, так? — он пронзительно посмотрел ему в глаза.              — Притвориться? — шикнул юноша. — Да откуда ты знаешь, что я притворяюсь?              — Ты помнишь, как ты разговаривал со мной, когда Микаса нашла тебя...              Йегер сжал челюсти.              — Скажи ещё, что тот я — настоящий, — усмехнулся Эрен, сказав это с излишней помпезностью. — Шлюховатый подросток с тягой к наркоте — моё лучшее лицо.              — Люди, порой, стыдятся прошлого, но именно оно позволяет сделать работу над ошибками. Для этого нужно принять тот факт, что человек из прошлого — не плохой и не хороший, а просто человек, которому свойственно ошибаться. Но ты не в состоянии этого сделать, — Ирвин поднёс два пальца к виску, постучав по голове, — потому что в голове засело: «Когда я настоящий, я приношу неприятности, а, следовательно, настоящий я ужасен». Поэтому-то ты становишься правильным для всех. Угождаешь всем, — Ирвин устало выдохнул. — Это всё ты и сделал, когда столкнулся с Леви.              Смит внимательно проследил за тем, как Эрен два раза прошёлся из одного конца помещения в другой, лохматя рукой волосы.              — Только вот проблема в том, что я искренне хотел сделать его счастливым, — сказал он, когда резко остановился, а в голосе послышались ехидность и мстительная злость. В глазах мелькнула горечь. — Тебе никогда не приходила в голову, что я могу влюбиться? — казалось, из всего монолога Ирвина Эрен услышал только ту часть, что касалась Леви.              Смит прищурился пристально разглядывая лицо Йегера.              — А ты уверен, что не обманываешься?              — Обманываюсь? В чём? — нервно улыбнулся. — В собственных чувствах?              Перед глазами пролетело воспоминание стикера со «Спасибо». Искреннее. Честное. Первое спасибо, которое говорили ему, а не отцу...       — Это настоящая симпатия или твоя нездоровая тяга к тому, чтобы угождать?              — Почему ты мне не веришь? — Йегер нахмурился.              — Потому что симпатия предполагает эмпатию**, а ты был так увлечён выполнением его требований, что не заметил, что твоя забота — причина прогрессирования его ОКР.              Эрен изумлённо замер, непонимающе проморгавшись.              — Этого не могло произойти. Я же сохранял порядок, как он и хотел...              Смит тяжко вздохнул.              — «Как он и хотел», — устало повторил. — Ты считал, что его тревога увеличивается из-за беспорядка? — Ирвин говорил строго, и нахмурившись. — Если бы ты забыл про своё желание угодить, ты бы увидел, что основная проблема Леви не в этом, а в страхе оставить что-либо без контроля. Вспомни, что он говорил тебе? «Протри пыль с полок», — ни больше ни меньше, но вместо этого ты расставлял музыкальные диски по алфавиту и делал кучу вещей, о которых он не просил. Ты не слышал его, а от этого его требования конкретизировались и увеличивались, потому что так он пытался контролировать ситуацию. «Пыль, пол и потолок и только в такой последовательности», да? — Эрен вздрогнул, услышав знакомые слова. — И парадокс состоял в том, что твою «заботу» Леви контролировать не мог. А то, что он не может контролировать, воспринимается им как опасность. И из-за тебя он не мог чувствовать себя в безопасности в собственном доме, а ты этого даже не замечал, — Ирвин взъерошил волосы, тяжело выдыхая, а потом пристально посмотрев в глаза Йегеру. — Так о какой симпатии ты говоришь, когда даже не заметил, что ему становится хуже?              Эрен стоял поражённый, первое время не зная, что даже сказать. Воспоминания проносились перед глазами быстрым калейдоскопом, и он понимал, что Ирвин в некоторой степени прав.              1)Никаких стикеров;       2)Не делай то, о чем тебя не просят.              Поначалу единственные требования, что выдвигал Аккерман... а потом они начали расти и расти.              —Вам понравился ужин, мистер Аккерман?       —Я не просил.              Он не просил. Не просил. Его пугало то, что он не может контролировать его...              —Стойте, стойте, а как же коллекция музыкальных дисков? Их надо разложить по алфавиту? Или жанровой направленности, я ведь…       —Пыль и пол, Йегер.       —Хорошо. Пол и пыль.       —Пыль и пол. И только в такой последовательности.       —Ладно, пыль и пол.       —И никаких стикеров.       —И побольше стикеров.              Ещё и издевался над ним... Думал, что флиртует, но делал только хуже... Совсем не видел ничего. Дурак.              Эрен нахмурился. Почувствовав приступ раздражения, а чувство несправедливости и того, что его обманывали, сильно хлестнуло по душе.              — Если ты знал, зачем отправил меня к нему?              — Я надеялся, что ты как врач увидишь нужное, но ты только ухудшил ситуацию.              — Значит, я виноват? А не ты, тот, кто играется с людьми, а, Ирвин?              Йегер подскочил к мужчине.              —А как с тобой, если ты не понимаешь ничего, пока тебя носом в свои же ошибки не ткнёшь? — слегка раздражился Смит.              — И что теперь? Что будешь делать, если я скажу, что не захочу отпускать его? Что если сам Леви меня не отпустит, если я сделаю шаг, а?              — Я обращусь к тебе, Эрен. И спрошу, правда ли ты любишь того Леви, который есть на самом деле, а не образ? Ты всю жизнь считал себя грязным, а Леви из-за педантичности представляется тебе тем, кто может очистить тебя.              — Что за бред...              — Да и сам ты уверен, что Леви испытывает к тебе то, что ты сможешь в очередной раз осилить? Что будет, если он вдруг захочет попользоваться тобой, как те люди? Знаешь ли ты хоть что-то о настоящем Леви Аккермане, а не том образе правильного чистюли, что он воздвиг? Потому что он, как и ты, любитель скрывать себя настоящего.              Злость острой стрелой пробила грудь Эрену, и он как шипящая змея бросил:              — Да ты сам-то знаешь, какой ты настоящий? — разозлился юноша, обжигая взглядом. — Почему ты вечно рассматриваешь людей как пациентов? Что, Ирвин, так сложно снять маску умного врача? Ты сам-то хоть не путаешься, кто для тебя близкие — друзья или же подопытные крысы?              Удивление окрасило лицо Смита, Эрен резко отдалился от него, чувствуя разочарование, усталость и горечь внутри. А ещё яркий вкус злости. Не только на Ирвина. Но и на себя, за глупость и невнимательность, безучастность к Леви. И на самого Аккермана беспричинную непонятную злость.              — Если хочешь ударить — ударь. Не копи в себе. Я не отрицаю своих ошибок и некорректность своих поступков. Я сразу предупредил Микасу, но и меня это не избавляет от ответственности, — Эрену казалось, что Ирвин сейчас перекашивает его в «идеальном» образе, потому что был таким же вежливым и спокойным. — Проблема в том, что ты тоже прав, и я не могу перестать лечить людей вокруг себя, как и не могу перестать видеть в тебе сына Гриши, которому очень благодарен, поэтому чувствую, будто ответственен за тебя вместо него. Прости, я знаю, что тебе неприятно это слышать, но и обманывать тебя было бы подлостью.              Эрен сжал зубы и выскочил из помещения.              Ирвин вышел следом за ним. Дочка Смита, заметив, что ситуация неприятная, решила предпринять единственное, что по детской наивности придумала. Она потянула угрюмого Йегера за штанину, и, когда тот посмотрел на неё, то протянула мороженое в рожке, сказав:              — Скушайте, сладкое поднимает уровень эндорфинов.              Эрен принял мороженое с каменным лицом, чтобы не обидеть глупого ребёнка, а потом резкими, порывистыми шагами покинул кабинет. Смит последовал за ним, говоря вдогонку:              — Эрен, но это не значит, что...              — Я знаю, что отношения между психотерапевтом и клиентом — это не совсем верно, но я считал тебя другом, Ирвин. И уж точно я не хотел узнать, что ты со мной возишься исключительно из-за отца...              — Я говорил такое? — нахмурился мужчина.              Он все ещё поспешно шагал за Йегером, и они вышли в коридор, где обошли Аккермана, удивлённо повернувшегося в их сторону, как услышал разговор.              — Что плохого в том, что я помню твоего отца и испытываю к нему благодарность? Да, пусть это была начальная точка наших отношений, но это не значит, что впоследствии не родилось никаких новых привязанностей. Почему ты обесцениваешь всё, что касается отца?              Эрен сжал проклятущий рожок, подаренный дочкой Смита, чувствуя, как опять начинает злиться.              — Да потому что все вы с детства только и сокрушались: «Бедный Гриша! Бедный Гриша! Как мы без такого хирурга, как медицина без такого хирурга!». Хоть бы кто спросил, как тяжело маме, нет, никто... — послышалось шипение. — Никто из вас не спросил, каково ей было, все думали, как бы спихнуть на нас благодарность и побыстрей найти нового хорошего врача. А она свихнулась... Вы все, — было видно, что Эрен на грани, — фальшивые до мозга костей, и я не верю в вашу искренность. Ненавижу вас.              — Зачем ты так долго копил столько ненависти?              Эрен сжал зубы. Его тошнило от этих разговоров. Зачем? Зачем? Зачем?! Да чтобы выжить, разве непонятно? Чтобы получить хорошее лечение для матери, чтобы не попасть в приют, чтобы не быть одному, в конце концов! Ведь для шестилетнего ребёнка это было так страшно. Эрен с детства привык получать всё по первому велению и раньше ему казалось, что это оттого, что он такой хороший. Но, потеряв отца, он крупно разочаровался в себе... Не он был такой прекрасный, а его отец. А без отца им не дали ничего. Ничего. И пришлось притворяться. Пришлось выкручиваться, пришлось строить жалкого, немощного и нуждающегося, чтобы жить. Никто им ничего не дарил. Всё это клянчил Эрен, как последний вымогатель.              И Эрен ненавидел того себя. Того мальчика, что манипулировал окружающими, играя на чувстве благодарности. Он бессовестно пользовался кончиной отца, чтобы вытянуть из взрослых как можно больше. А Гриша учил быть добрым...              Поэтому когда акционеры назвали его приживалой, в какой-то мере Эрен согласился.              Но прошло столько времени. Он уже забыл. Он заставил выкинуть из памяти первоначальную причину ненависти и непринятия себя.              А Ирвин вытащил её. И заставил ненавидеть себя снова.              Гнев резко скакнул, и, почувствовав на плече чужую ладонь, юноша резко обернулся и впечатал мороженое в рубашку Смита.              Каково же было удивление Эрена, когда он увидел Ирвина поодаль. И он ошарашенно смотрел на Леви Аккермана, которому Йегер пихнул рожок мороженого прямиком в лицо.              Глаза Эрена распахнулись. Ярость резко отхлынула, потянуло холодом страха.              Рожок упал на пол.              Леви медленно поднял руку, вытирая липкое лакомство с лица. Два серых глаза убивали.