Другая сторона Ноа Себастьяна

Они уехали на рассвете, когда Уитби еще спал, окутанный плотным морским туманом. Ноа, натянув на голову капюшон, вынес последние вещи в машину Беатрис. Не было ни багажа, ни лишнего шума — только самое необходимое. Спешно заперли двери обоих домов, оставляя за собой лишь тишину и звенящую пустоту. Они ехали в глубь Йоркширских пустошей, туда, где кончались дороги и начинались легенды. По пути Ноа заехал в один из маленьких, почти забытых магазинчиков в придорожной деревне. Внутри пахло деревом и пылью. В углу, заваленная старыми пластинками и книгами, стояла пыльная акустическая гитара. Обычная, ничем не примечательная, но с хорошо отполированным грифом. — Вот ты где, — пробормотал Ноа, прикасаясь к струнам. Он купил её без торга, словно нашел старого друга, и прижал к груди, как самое дорогое сокровище. Их новое убежище оказалось крошечным фермерским домиком, затерянным среди холмов. Он был обложен грубым камнем, а крыша поросла мхом. Внутри царил аскетизм: старый камин, потрепанный диван, деревянный стол и кровать. Ни телевизора, ни интернета. Только окна, выходившие на бескрайние вересковые поля, и тишина, настолько плотная, что её можно было потрогать. Первые дни пролетели в блаженном забвении. Они гуляли по пустошам, собирая вереск и слушая ветер, который нес в себе запахи диких трав и далеких овец. Беатрис готовила простые, но сытные блюда, а Ноа рубил дрова для камина, чувствуя, как его тело обретает давно забытую силу. Они перестали быть Ноа Себастьяном, рок-звездой, и Беатрис, художницей из Уитби. Они стали просто Беа и Ноа. Однажды днем Беатрис принесла свой холст и краски к камину. — Садись, — сказала она, глядя на Ноа. — Я хочу написать тебя. Настоящего. Ноа послушно устроился на диване, взял в руки гитару, но не стал играть. Он просто смотрел на неё, пока она колдовала над холстом. Портрет рождался медленно. Беатрис не пыталась приукрасить его или сделать глянцевым. Она видела в нем не звезду, а мужчину, измученного славой и болью, но обретшего покой. На холсте проступали его глубокие тени под глазами, каждая линия его скул, которая теперь казалась нежной, а не резкой. Она подчеркнула его бледность, контрастируя её с темным свитером. Глаза Ноа на портрете были главными: в них читалась не та отстраненность, которую он демонстрировал миру, а глубокая, почти детская уязвимость и новообретенное тепло. Это был портрет человека, который впервые позволил себе быть увиденным без маски. Фон был размытым — туманные очертания пустошей, едва намекающие на окружающий мир. Пока она писала, Ноа наигрывал на гитаре. Не те агрессивные риффы, к которым он привык, а мягкие, меланхоличные аккорды. Из этих звуков рождалась новая музыка — более тихая, более искренняя. Он записывал строчки в свой блокнот, и каждая из них была о ней: о вишневых волосах, о смехе, о том, как её присутствие заглушает все голоса в его голове. — Готово, — наконец выдохнула Беатрис, отставляя кисть. — Что скажешь, муза? Ноа подошел к холсту. Он долго смотрел на свой портрет, на изображение самого себя, которое он никогда не видел. — Ты... ты увидела то, что я сам не решался рассмотреть, — голос его дрогнул. — Это я. Настоящий. Он взял гитару и начал петь. Это была та самая песня, которую он обещал ей, та, что родилась под шум прибоя и пение скал. В ней были слова о долгом поиске, о шрамах и о том, как одна встреча способна изменить всё. Это была песня о ней. Когда он закончил, в комнате повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине. Беатрис смотрела на него, и её глаза блестели от непролитых слез. — Это... — она не могла подобрать слова. — Это самая прекрасная песня, которую я когда-либо слышала, Ноа. Он отложил гитару и обнял её крепко-крепко, словно боясь, что этот момент счастья может исчезнуть. Они были в своей маленькой хижине, в своем собственном мире, созданном из любви, творчества и тишины. И этот мир был для них всем.