Другая сторона Ноа Себастьяна

Лос-Анджелес задыхался от жары. После прохладных, пропитанных солью ветров Уитби, этот город казался Ноа раскаленной духовкой, где вместо воздуха был смог и запах фальшивых амбиций. Студия «Sound City» превратилась в его добровольную тюрьму. Он работал сутками, доводя каждую ноту до совершенства, вкладывая в вокал всё то тепло карих глаз Беатрис, которое он увёз с собой через океан. Музыка Bad Omens не стала слабее — напротив, она обрела пугающую, почти мистическую глубину. Раньше Ноа пел о боли, потому что был пуст. Теперь он пел о любви, которая ранит сильнее любой ненависти. — Ноа, это слишком... лично, — Марк нервно прохаживался по студии, пока из колонок бил мощный рифф. — Фанаты привыкли к ярости. А ты даешь им обнаженное сердце. — Ярость — это просто шум, Марк, — Ноа не поднимал глаз от пульта. Он непроизвольно коснулся пальцами пустой цепочки на шее, где раньше висело кольцо. Теперь там было пусто, и эта пустота жгла кожу, напоминая о том, что его якорь остался на другом берегу Атлантики. — Настоящая сила — в правде. И мне плевать, что выберет этот город. Вечерами его пытались затянуть в старую воронку. В один из четвергов в студию ввалилась компания «старых знакомых» — тех, кто привык видеть в Ноа лишь красивый фасад. Среди них была Алекса — женщина, чья красота была такой же искусственной, как неоновые вывески Голливуда. — Ноа, милый, ты выглядишь так, будто три года провел в монастыре, — Алекса подошла к нему, обдав ароматом тяжелых духов. Она привычным жестом потянулась к его шее, желая коснуться цепочки, которую он всегда носил. — О... а где твой талисман? Неужели потерял фамильное золото в английских болотах? Ноа перехватил её руку на полпути. Его взгляд, прежде блуждающий и пустой на таких встречах, теперь был прямым и холодным. — Я не потерял его, Алекса. Я отдал его тому, кому оно принадлежит по праву, — его голос прозвучал как удар гонга. — И я занят. У меня есть дела важнее, чем пустые разговоры. — Неужели эта «вишневая художница» так сильно затуманила твой разум? — её голос стал колючим. — Ты же понимаешь, что как только ты выйдешь из этой студии, ты снова станешь собственностью толпы? Она не выживет в твоем мире, Ноа. Она — просто селянка, которая случайно попала в кадр. — Она — лучшее, что со мной случалось, — ответил Ноа. — И если мой мир для неё тесен, значит, я изменю этот мир, а не её. Когда компания ушла, Ноа остался один. Он достал телефон и увидел сообщение от Беатрис. Фотография: новый холст, на котором море было спокойным, и подпись: «Сегодня штиль. Кольцо согревает меня, когда ветер становится холодным. Жду твоего голоса». Он прикрыл глаза, представляя её карие глаза, полные света. Но он не знал, что Алекса, выходя из студии, уже набирала номер известного таблоида. Ревность — это яд, который быстрее всего действует в Голливуде. Если она не могла вернуть Ноа, она собиралась уничтожить ту, кто занял её место, выставив их чистую историю как очередной пиар-ход или корыстный план «провинциалки». Тем временем в Уитби Беатрис почувствовала странную тревогу. Она сидела у окна, покручивая на пальце тяжелое кольцо Ноа. Оно было ей велико, но дарило странное чувство защиты. Она не знала, что завтра её имя снова окажется на первых полосах в контексте грязного скандала, придуманного Алексой.