Другая сторона Ноа Себастьяна

Всю ночь в Лос-Анджелесе Ноа мерил шагами свой номер, прижимая телефон к уху. Семьдесят три звонка ушли в пустоту, разбиваясь о глухую тишину британских пустошей. Каждое «вне зоны доступа» отзывалось в его груди ударом молота. К рассвету его решение было твердым, как гранит скал Уитби. — Я улетаю, — отрезал он, когда Марк ворвался к нему в шесть утра. — Запись отложена. Студия подождет. Мир подождет. — Ты с ума сошел! — кричал Марк. — У нас график! У нас миллионные неустойки! — Мне плевать, — Ноа накинул куртку, его глаза горели лихорадочным блеском. — Если я потеряю её сейчас, мне нечего будет петь в этом альбоме. Я вернусь через три дня. Либо с ней, либо не вернусь вовсе. Дорога была бесконечной: самолет, пересадка, стремительная поездка по знакомым извилистым тропам Йоркшира. В доме Беатрис в Уитби было пусто — лишь запертые ставни и пара увядших цветов в вазоне. Сердце Ноа пропустило удар, но интуиция, обостренная любовью, вела его дальше — туда, в туманную колыбель их счастья. Хижина в деревне стояла посреди бескрайнего моря вереска. Беатрис сидела на крыльце. Она выглядела тенью самой себя: бледная, с темными кругами под карими глазами, в которых застыла усталость бессонной ночи. Её вишневые волосы были растрепаны ветром, старый свитер сполз с плеча. Она казалась сломленной и прекрасной одновременно — как падший ангел, забытый в этом диком краю. Услышав шум мотора, она не подняла головы, думая, что это репортеры. Но когда шаги смолкли и на её лицо упала знакомая тень, она вздрогнула. Ноа стоял перед ней, задыхаясь от быстрого бега. Он не стал тратить время на приветствия или оправдания. — О тебе знает весь мир, Беатрис, — его голос сорвался, полный неистовой гордости. — Весь мир знает тебя как мою единственную девушку, как женщину, ради которой я готов сжечь Голливуд дотла. Никакая ты не селянка... Ты — моё спасенье. Беатрис смотрела на него, не веря своим ушам. Гнев, копившийся в ней, начал таять под жаром его взгляда. — Собирайся, — продолжал он, протягивая ей руку. — Мы едем в Лос-Анджелес. Мы допишем этот альбом вместе. У нас будет время вернуться сюда, в тишину, но сначала я покажу им всем, кто вдохнул в меня жизнь. Ты будешь в моём клипе. Весь мир увидит ту, чьи руки пахнут краской и солью. — Ноа... я боюсь этой шумихи, — прошептала она, её губы дрожали. — Я не создана для софитов. Он опустился перед ней на колени, бережно беря её холодные ладони в свои. — Послушай меня. Теперь это — часть нашей жизни. Но я буду твоим щитом. Мы будем гастролировать вместе, ты увидишь все города мира из окна моего люкса, а когда шум станет невыносимым — мы вернемся домой, в Уитби. Я обещаю тебе: я никогда не оставлю тебя одну против этой толпы. Беатрис смотрела в его глаза, видя в них ту самую честность, которую он пронес через океан. С грустной, но решительной улыбкой она кивнула. Ради него она была готова променять тишину своих скал на грохот стадионов. Ноа притянул её к себе, и их губы встретились в страстном, отчаянном поцелуе, в котором смешались вкус слез, соли и долгожданного прощения. Он подхватил её на руки и занес в хижину, захлопнув дверь перед лицом всего мира. В полумраке комнаты, среди запаха сухих трав, их страсть вспыхнула с новой, первобытной силой. Ноа раздевал её так, словно снимал слои с драгоценного холста, целуя каждый сантиметр её кожи, подтверждая своё право на эту женщину. Когда их тела сплелись на узкой кровати, время окончательно перестало существовать. Его руки, грубые от струн и нежные от любви, исследовали изгибы её тела, пока Беатрис впивалась пальцами в его плечи, отвечая на каждый толчок его сердца своим собственным. Это была не просто близость — это было окончательное закрепление их союза, обряд посвящения друг другу перед тем, как выйти навстречу свету. В ритме их дыхания, в стонах, тонущих в тишине пустошей, рождалась новая музыка, которую никто и никогда не сможет повторить. Они были единым целым — рок-король и его лесная муза, нашедшие друг друга в хаосе мироздания.