С тебя начался мой рай

Статьи о борделе обрушились утром как снег на голову. Юнги пил кофе, когда телефон завибрировал на столе. Первое сообщение пришло от Хосока — ссылка на статью с заголовком, от которого кровь застыла в жилах. Второе — от знакомого в редакции. Третье — от человека, который следил за информационным полем. Все об одном: «Тёмная империя Мина Юнги», «Как владелец элитного борделя прикрывает торговлю людьми», «Скандал в элите». Альфа отставил чашку и медленно выдохнул. Безусловно, он прекрасно понимал, чьих это рук дело — Кан Дон Вон не умел бить в открытую, всегда предпочитал удары исподтишка. Но его бесил сам факт того, что Кан начал играть настолько грязно. Ложные статьи, подставные свидетели, фальшивые фотографии — всё это было ниже пояса даже по меркам их войны. Юнги знал, что быстро разберётся со статьями. У него тоже были связи в редакциях, знакомые журналисты, люди, которые могли сделать так, чтобы информация исчезла так же быстро, как и появилась. Но на это нужно время, а время — роскошь, которой у него не было. Зазвонил телефон. На экране высветилось имя: Ли Ын Гук. — Слушаю, — сказал Юнги, уже зная, что услышит. — Юнги-сси, — голос полицейского звучал напряжённо. — Я получил приказ провести проверку в вашем заведении. С нарядом выезжаем через десять минут. Юнги сжал телефон сильнее. — Ты же знаешь, что это ложь, — сказал он тихо. — Знаю, — ответил Ли Ын Гук. — Но у меня нет выбора. Приказ сверху. Я предупредил, как договаривались. — Спасибо. Я буду. Юнги сбросил вызов и сразу же набрал Хосока. — Ты видел? — спросил Хосок вместо приветствия. Голос его был взвинчен до предела. — Видел. И полиция уже едет. — Я знаю. Я уже на подходе к борделю. Статьи сняты, фотографии удалены, но полиция всё равно будет проводить проверку — это формальность. — Откуда ты так быстро? — удивился Юнги. — Позвонил знакомому редактору, — усмехнулся Хосок. — Сказал, что если статьи не исчезнут в течение часа, его газета исчезнет навсегда. Он оказался очень понятливым. Юнги покачал головой, но уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Встречаемся в борделе. Он нажал отбой и вышел из дома. До борделя Юнги добрался в считанные минуты. Когда он свернул на знакомую улицу, сердце пропустило удар — у здания стояло около четырёх полицейских машин с мигалками, которые молча вращались, разбрасывая синие блики по серым стенам. Рядом, чуть поодаль, припарковалась красная Ferrari Хосока. Юнги затормозил, заглушил двигатель и вышел. Холодный осенний ветер ударил в лицо, но он не заметил холода. Внутри борделя было непривычно тихо. Омеги, только что закончившие ночную смену, стояли в коридорах, испуганно поглядывая на людей в форме. Кто-то сжимался в комок, кто-то прятался за спинами товарищей, кто-то смотрел на полицейских с вызовом, но руки всё равно дрожали. Хосок уже был там — стоял у стойки администратора, скрестив руки на груди, и прожигал взглядом каждого полицейского, который осмеливался подойти к омегам. Его обычно спокойный аромат кедра стал тяжёлым, агрессивным, подавляющим. — Юнги, — к альфе подошёл Ли Ын Гук и протянул руку. Мин пожал её, ощутив, как ладонь полицейского слегка вспотела. Ын Гук выглядел уставшим, под глазами залегли тени — видимо, его подняли ни свет ни заря. Юнги пробежался взглядом по первому этажу. Картина была неприятной, но не катастрофичной. Некоторых омег опрашивали, они сжимались с каждым вопросом, боязливо поглядывали на людей в форме. Один полицейский, совсем молодой, с красными ушами, пытался заполнять протокол, а рядом с ним крутились двое омег, шепча ему что-то на ухо. Парень краснел всё сильнее, а омеги довольно хихикали. — Извини за это, — сказал Ли Ын Гук, проследив за взглядом Юнги. — Но ты сам понимаешь, это очень серьёзно. Мы должны всех опросить. — Ничего, — раздался голос Хосока. Он подошёл ближе и усмехнулся, но в усмешке этой не было веселья. — Все статьи уже удалены. И фотографии. И видео. И любые упоминания. Так что проверка — это просто формальность. Юнги выдохнул. Как же он был благодарен Хосоку. Он не знал, когда Чон успел этим заняться, но в груди зародилось тёплое, почти братское чувство гордости. — Тогда, наверное, можно никого не забирать в участок? — Ли Ын Гук улыбнулся с облегчением и повернулся к своим подчинённым. — Ребята, заканчиваем! Оставьте омег в покое! Голос его прозвучал громко, и полицейские начали собирать бумаги, складывать протоколы в папки. Один за другим они выходили из борделя, не задавая лишних вопросов. — Ещё раз извини, Юнги, — Ли Ын Гук протянул руку на прощание. — Если хочешь загладить вину, найди мне информацию про Пак Джувона, — сказал Юнги, пожимая его ладонь. Полицейский удивлённо поднял брови, но кивнул и вышел. — Зачем тебе информация на дядю Чимина? — спросил Хосок, когда они остались одни. Юнги не ответил сразу. Он смотрел на опустевший холл, на омег, которые постепенно выходили из оцепенения, на Хосока, который ждал ответа. А перед глазами стоял образ Чимина. Омега, который шарахается от каждого звука. Омега, который сжимается в комок при виде альфы. Омега, который ждёт удара за любой вздох. А потом — старый дом, матрас с пятнами крови и чужой спермы, кроссовки маленького размера, сиротливо стоящие у порога. — Думаю... — Юнги сжал руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Думаю, я хочу убить его. Он выдохнул, и слова эти, произнесённые вслух, показались ему единственно правильными. В груди закипала ярость, холодная, лютая, звериная. Она требовала выхода, требовала действия, требовала крови. И вместе с ней, откуда-то из глубины, поднималось другое чувство — тягучее, тёплое, незнакомое. Юнги захотелось вернуться в палату, где остался омега, так вкусно пахнущий замороженной смородиной. Сесть рядом, взять его за руку, доказать, что он достоин доверия. Что он не причинит боли. Что он будет защищать, даже если для этого придётся уничтожить каждого, кто посмеет поднять руку на этого омегу. Альфу начинали напрягать мысли, которые то и дело лезли в голову. Ему не нравилось, что он думает о Чимине так часто. Такого не было раньше. Юнги никогда не думал о ком-то так часто. Такого не было до появления Чимина. — Поедешь в больницу? — спросил Хосок, словно прочитав его мысли. Юнги посмотрел на брата. Тот стоял, прислонившись к стойке, и в глазах его плескалось понимание. — Да, — ответил Юнги. — Поеду. Он развернулся и вышел из борделя, чувствуя, как внутри всё сжимается от предчувствия. Что-то должно было случиться. И он должен был быть там. *** Чимин шёл по коридору больницы, и каждый шаг давался ему с трудом. Скука загнала его в этот бесконечный маршрут — палата, коридор, окно, обратно. Палата, коридор, окно. Джин где-то бегал по своим делам, Намджун обещал приехать только вечером, а Тэхён, наверное, уже забыл про него в круговороте своей яркой жизни. Чимин остановился у окна на первом этаже и посмотрел на улицу. Там, за стеклом, было солнце. Оно светило ярко, по-осеннему щедро, и казалось, что даже воздух за окном прозрачнее и легче. Омега принял решение и направился к выходу. На улице было прохладно, но не холодно. Осень уже раскрасила листья в жёлтый и красный, и они кружились в воздухе, падая на дорожки маленького больничного парка. Чимин прошёл по гравийной дорожке, слушая, как камешки хрустят под ногами, и сел на скамейку, подставляя лицо солнцу. Оно грело даже сквозь прохладу. Было хорошо и спокойно. — Вы слышали, что в этой больнице лежит омега из борделя Юнги? — донеслось из-за кустов. Чимин замер. Голоса доносились откуда-то сзади — из-за живой изгороди, которая росла за скамейкой. Говорили громко, не стесняясь, видимо, уверенные, что рядом никого нет. — Да, об этом уже вся больница знает, — ответил второй голос. — Говорят, что за этим омегой смотрит сам Джин-хён. — Хах, как же ему повезло, — вступил третий, с насмешливыми нотками. — Вы только представьте, как долго придётся ему отрабатывать Юнги. Лежит в самой дорогой больнице, за ним смотрят лучшие врачи... Они засмеялись. Чимин сжался, чувствуя, как внутри распространяется холод. — Неужели эта шлюха настолько хороша, что Юнги так заботится о нём? — продолжил третий голос. Смех. Чимин перестал дышать. Слова впивались в него, как иглы, оставляя кровавые следы. «Отрабатывать». Он знал это слово. Слышал его от тех, кто приходил к дяде. Тех, кто заставлял делать отнюдь не самые приятные вещи. — Кстати, — первый голос понизил тон, но Чимин всё равно слышал, — недавно привезли омег из борделя Кана. — Точно, — второй тоже заговорил тише. — Я тоже видел. Это было ужасно. Кажется, Кан избил их плёткой, они потеряли сознание. У Чимина зазвенело в ушах. Мир поплыл перед глазами. Скамейка, деревья, солнце — всё смешалось в одно расплывчатое пятно. Тошнота подступила к горлу, дыхание перехватило, мысли забились в панике, как птицы в клетке. Его это тоже ждёт? Когда он выйдет из больницы, его ждёт то же самое? Плётка, кровь, потеря сознания? Или, может быть, что-то похуже? Чимин встал. Ноги не слушались, тело стало ватным, перед глазами всё плыло. Он пошёл, не разбирая дороги, просто вперёд, подальше от этих голосов, от этих слов, от этого ужаса. Он не видел, куда идёт. Не видел людей, которые расступались перед ним. Не слышал, как кто-то окликнул его по имени. А потом его кто-то схватил за плечи. Чимин дёрнулся, хотел вырваться, закричать, но руки держали крепко, и чей-то голос пробивался сквозь пелену, как луч света в кромешной тьме. — Чимин? — Это был Джин. — Чимин, что случилось? Омега поднял глаза. Лицо Джина было встревоженным, глаза широко раскрыты, пальцы впились в плечи, удерживая его на месте. Чимин открыл рот, но не смог произнести ни слова. Горло сдавило спазмом, в груди разрывалась боль, а перед глазами всё плыло и темнело. Он видел, как Джин что-то говорит, как его губы двигаются, но не слышал ни звука. Только шум в ушах и собственное дыхание — частое, прерывистое. А потом мир качнулся, и всё исчезло. *** Хосок решил пройтись и оставил машину возле борделя, а сам направился в квартиру Сонмина. Осенний ветер трепал его волосы, но альфа не чувствовал холода — мысли были заняты другим. Сонмином. Его улыбкой, тем, как он смотрит снизу вверх, когда хочет о чём-то попросить, но стесняется. Тем, как он спит, уткнувшись носом в грудь Хосока, и тихо сопит во сне. Чон уже представил, как омега потянется к нему, когда он вернётся, как прижмётся всем телом, уткнётся носом в шею и вздохнёт с облегчением. — Отвалите! — послышалось Хосоку, и он остановился. Голос был тонким, испуганным, и в нём слышалась такая отчаянная мольба, что альфа невольно напрягся. Он нахмурился и прислушался — голоса доносились из-за угла, с той самой маленькой улочки, где он любил сокращать путь. Хосок огляделся. Люди проходили мимо, кто-то спешил по своим делам, кто-то разговаривал по телефону, кто-то просто шёл, опустив голову. Никто не обращал внимания на крики. Никому не было дела. — Помогите! — снова раздался голос, и на этот раз Хосок узнал его. Тот самый омега из кофейни. С каштановыми волосами, собранными в хвост, с пухлыми губами и глазами, которые смотрели на Хосока с таким восхищением, что альфа тогда, в кафе, чувствовал себя почти неловко. Тот самый, которому он дал свой номер, просто чтобы отвязаться. Хосок свернул за угол и увидел троих здоровых альф. Они стояли, окружив омегу, и тот сжался в комок, прижимаясь спиной к стене. Слёзы катились по его щекам, плечи тряслись, губы дрожали, но он пытался выглядеть смелым, хотя это плохо получалось. — Эй! — крикнул Хосок, и все трое обернулись. — Трое на одного — нечестно. Вы вон какие амбалы, а он мелкий. Вам не хватит. Он скрестил руки на груди и усмехнулся той самой усмешкой, от которой у омег подкашивались колени, а альфы начинали злиться. — Слышь, иди куда шёл, — выплюнул один из них, делая шаг вперёд. Лицо его было красным, кулаки сжаты, в глазах — злость. — Да ну блять, почему нельзя по-хорошему? — Хосок вздохнул с притворным сожалением и шагнул навстречу. Дальше всё произошло быстро. Альфа подошёл к первому и с размаху пнул его ногой в живот. Тот сложился пополам, хватая ртом воздух, и рухнул на колени. Остальные двое кинулись на Хосока, но Чон был быстрее. Увернулся от первого удара, перехватил руку второго, выкрутил её и толкнул прямо на первого. Они свалились в кучу, матерясь и пытаясь подняться, но Хосок не дал им времени — добавил каждому ещё по разу для уверенности. Через пять минут всё было кончено. Трое альф валялись на асфальте, кто-то держался за разбитое лицо, кто-то стонал, сжимаясь в позе эмбриона, кто-то просто лежал, глядя в небо мутными глазами. Хосок отряхнул руки и подошёл к омеге. Тот стоял, вжавшись в стену, и смотрел на альфу расширенными глазами. На щеках ещё блестели следы слёз, губы дрожали, но в глазах уже не было страха — только благодарность и что-то ещё, что Хосок не хотел замечать. — Идём, — сказал он, беря омегу за руку, и вывел его из переулка. — Где ты живёшь? — спросил Хосок, когда они вышли на освещённую улицу. Омега указал на дом неподалёку — невысокое здание. — Тогда пошли, доведу, — бросил Хосок. — Мне даже не пришлось звонить, — вдруг улыбнулся омега, вытирая слёзы. — Ты сам меня нашёл. Чон усмехнулся. И правда. Он даже не думал о том, что идёт именно сюда, просто ноги сами вынесли в этот переулок. — Я Хён У, — улыбнулся омега, идя рядом с Хосоком. — Спасибо тебе. — Хосок, — коротко ответил альфа. Хён У шёл, почти касаясь плеча Хосока, и болтал без умолку. Рассказывал, как оказался в том переулке, как эти альфы пристали к нему, как он испугался, что никто не поможет. Хосок слушал вполуха, кивал в нужных местах, но мысли его были далеко — там, где его ждал Сонмин. Когда альфа довёл Хён У до квартиры, он попрощался и собирался уходить. — Хосок... — промямлил омега, и в голосе его послышалась неуверенность. — Мне страшно. Можешь остаться со мной? Чон осмотрел его с ног до голову. Хён У стоял, чуть прикусив губу, и смотрел на него с надеждой. Его глаза блестели, щёки раскраснелись, а тонкие пальцы нервно теребили край рубашки. Альфа чувствовал его желание — оно било от омеги волнами, сладкое, настойчивое, зовущее. В голове на секунду мелькнул образ Сонмина. Его лицо, когда он просыпается утром — сонное, уютное, с растрёпанными красными волосами и улыбкой, от которой у Хосока замирало сердце. Чон нахмурился и отогнал эту мысль. Он не собирался из-за какого-то омеги оставлять свой разгульный образ жизни. Он — Хосок, альфа, который никогда не привязывается, который приходит и уходит, когда захочет. Сонмин — просто очередная интрижка. Всего лишь один из многих. Хосок кивнул и проскользнул в квартиру, когда Хён У открыл дверь. Коридор был узким, тускло освещённым одной лампочкой, которая моргала, создавая нервозную атмосферу. Пахлоосвежителем воздуха и ароматом Хён У — приторно-сладкими, сахарным. Ничего общего с клубникой. Стоило им оказаться в квартире, как Хосок прижал Хён У к стене. Руки сами нашли талию, пальцы впились в тонкую ткань рубашки. Он впился в пухлые губы — жадно, собственнически, с напором, который всегда действовал на омег безотказно. Хён У отвечал на поцелуй, отдаваясь в руки Хосока с готовностью, которая должна была бы польстить, но почему-то вызвала лишь глухое раздражение. Его губы были мягкими, податливыми, язык скользил навстречу, но всё это было не тем. Не так. Альфа подхватил омегу на руки — лёгкого, почти невесомого — и понёс в комнату. Шаги были быстрыми, решительными, словно он боялся, что если замедлится, то передумает. В комнате горел тусклый ночник, отбрасывая тёплые тени на стены. Кровать была застелена светлым покрывалом, на подушке лежала мягкая игрушка — плюшевый мишка с розовым бантом. Хосок опустил Хён У на кровать, и тот сразу же потянулся к нему, обвивая шею руками. Альфа принялся раздевать омегу. Движения были резкими, нетерпеливыми, словно он спешил, словно боялся, что если остановится, то не сможет продолжать. Рубашка трещала по швам, пуговицы отлетали и с тихим стуком падали на пол. Хён У не возражал — только выгибался навстречу, тихонько постанывая. Когда омега перед Хосоком был полностью обнажён, альфа быстро стянул с себя брюки, освобождая ноющий от возбуждения член. Хён У смотрел на него затуманенными глазами, приоткрыв губы, и ждал. Его тело было красивым — стройным, гибким, с гладкой бледной кожей. Но почему-то Хосок искал на ней веснушки, которые так любил целовать на плечах Сонмина. И не находил. Он вошёл резко, одним толчком, заполняя омегу до предела. Хён У вскрикнул, выгибаясь навстречу, вцепляясь пальцами в простыни. — Хосок... — выдохнул он, и это имя на чужих губах прозвучало фальшиво. Альфа начал двигаться — размашисто, глубоко, с тем самым ритмом, который всегда сводил омег с ума. Хён У стонал, извивался, звал его по имени, и всё это было привычным, отработанным, почти механическим. Но перед глазами Хосока стояло другое лицо. Он закрыл веки, пытаясь сосредоточиться на ощущениях. Горячее, влажное нутро, сжимающееся вокруг него. Пальцы, царапающие спину. Стоны, срывающиеся с припухших губ. Сделай это. Просто сделай. Как всегда. Он двигался быстрее, жёстче, почти грубо. Хён У вскрикивал, выгибался, и его тело было податливым, доступным, готовым принять всё, что альфа захочет дать. Но вместо сладкого аромата клубники в ноздри бил приторный запах сахарной ваты. Вместо робкой, смущённой улыбки — откровенная, жадная улыбка омеги, который получил то, что хотел. Вместо доверчивых глаз, смотрящих снизу вверх — затуманенный желанием, но чужой взгляд. Хосок вцепился пальцами в бёдра Хён У, оставляя синяки, и задвигался ещё быстрее. Сейчас. Ещё немного. Просто кончить и уйти. Как всегда. Как было всегда до Сонмина. Он кончил с глухим рыком, изливаясь глубоко внутрь, и на секунду его накрыла пустота — знакомая, привычная, та, что оставалась после каждого такого раза. Пустота, которую он привык не замечать. Хосок открыл глаза и посмотрел на омегу под собой. Хён У лежал, тяжело дыша, счастливо улыбаясь, и тянулся к нему для поцелуя. — Ты такой... — прошептал он, но Хосок не дал ему договорить. Он резко отстранился, вышел из омеги и сел на край кровати. Руки дрожали. Не от усталости — от отвращения к самому себе. — Хосок? — Хён У коснулся его плеча. — Что-то не так? — Всё нормально, — альфа встал и начал одеваться. — Мне пора. — Но ты же только что... — омега приподнялся на локтях, и в голосе его послышалась обида. — Может, останешься? — Нет. Хосок натянул джинсы, застегнул ремень и направился к выходу. В прихожей он на секунду замер перед зеркалом. На него смотрел чужой человек — с растрёпанными волосами, с блестящими от пота плечами, с пустыми глазами. Он вышел на улицу, не оглядываясь, и глубоко вдохнул холодный воздух. Осень пахла листвой и дождём. Никакой клубники. Хосок почти бежал к дому Сонмина, чувствуя, как внутри нарастает паника. Он не знал, что скажет. Не знал, как объяснит свой запах, чужой, приторный, въевшийся в кожу. Хосок стоял у подъезда Сонмина и не мог сделать шаг. Ноги словно приросли к асфальту, руки висели плетьми, а внутри всё сжималось от одной только мысли о том, чтобы подняться наверх. Он смотрел на освещённые окна квартиры на третьем этаже — там, за тонкими шторами, его ждали. Ждали с улыбкой, с теплом, с той самой клубничной нежностью, которая стала для него единственным правильным запахом в этом мире. Он опустил голову и втянул носом воздух собственной куртки. Кедр. И поверх него — приторно-сладкий, чужой, липкий запах сахарной ваты. Тот самый, что въелся в кожу, в волосы, в одежду. Запах Хён У. Хосока затошнило. Он отошёл от подъезда, прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. В голове билась одна мысль, пульсировала, как открытая рана: «Как я мог? Зачем я это сделал?» В памяти всплывало лицо Сонмина. Его улыбка, когда Хосок возвращался. Его глаза, которые загорались при виде альфы. Его руки, которые тянулись обнять. Как он будет смотреть на него теперь? Чувствуя этот чужой запах, въевшийся в кожу? Хосок резко сорвал с себя кожанку и отшвырнул её в сторону. Куртка упала на мокрый асфальт, но он даже не посмотрел в ту сторону. Расстегнул рубашку, содрал её с плеч, комкая ткань в кулаках. Запах всё равно оставался. Он чувствовал его везде — на шее, на груди, на руках. Сахарная вата прилипла к нему, как паутина, и не отпускала. Он провёл ладонями по лицу, по волосам, словно пытаясь стереть с себя эту грязь. Пальцы дрожали, дыхание сбивалось. Каждый вздох напоминал о том, что он сделал. Каждый вдох — чужой запах. Каждый выдох — предательство. Хосок опустился на корточки, прислонившись спиной к стене, и уставился в одну точку на асфальте. Внизу, у самой стены, рос одуванчик — последний, осенний, уже почти облетевший. Сонмин любил одуванчики. Хосок помнил, как однажды они гуляли, и омега сорвал цветок, подул на него и загадал желание. — Что загадал? — спросил тогда Хосок. — Если скажу, не сбудется, — улыбнулся Сонмин и спрятал лицо у него на груди. А теперь Хосок сидел у его подъезда, пропахший чужим омегой, и боялся подняться. Боялся увидеть в глазах Сонмина боль. Боялся, что тот поймёт. Боялся, что не поймёт. Он провёл рукой по волосам, и пальцы замерли на затылке. Нужно было что-то делать. Ехать домой. Принять душ. Сжечь эту одежду. Смыть с себя этот запах. Всё, что угодно, только не идти к Сонмину таким. Хосок поднялся, подобрал куртку и рубашку, скомкал их в комок и направился к машине. Красная Ferrari стояла у борделя, но идти туда, в свой привычный мир, где всё просто и понятно, где нет этой щемящей тоски по чужой улыбке, не хотелось. Хотелось только одного — смыть с себя эту ночь. Он сел в машину, завёл двигатель и нажал на газ. Домой. В пустую квартиру, где никто не ждёт. Где можно стоять под горячим душем, пока кожа не покраснеет, пока этот запах не исчезнет. Пока не останется только кедр. Или хотя бы ничего. Дома он скинул одежду прямо в коридоре, прошёл в ванную и встал под воду. Горячую, почти обжигающую. Струи били по спине, по плечам, по лицу, и Хосок стоял, закрыв глаза, и чувствовал, как с него стекает вода, смешанная с чужим запахом. Он намылился гелем — тем самым, который пах кедром. Тёр кожу мочалкой, пока она не покраснела. Потом ещё раз. И ещё. Пока не заболело. Пока от него не осталось ничего, кроме собственного запаха и пустоты. Выйдя из душа, Хосок подошёл к зеркалу. На него смотрел чужой человек — с красными глазами, с опухшими веками, с дрожащими губами. Он провёл пальцами по стеклу, оставляя мокрый след. — Что ты делаешь, Хосок? — спросил он у своего отражения. Ответа не было. Он вышел в комнату, рухнул на кровать и уставился в потолок. В телефоне мигнуло сообщение. Сонмин. "Ты скоро?" Хосок смотрел на экран и не мог ответить. Пальцы зависли над клавиатурой. Он набрал: "Я сегодня не приду. Извини". Стер. Набрал снова: "Задерживаюсь на работе". Стер. Набрал: "Прости меня". Стер. Телефон упал на пол, а Хосок закрыл глаза. В темноте перед ним снова вставало лицо Сонмина. Его улыбка. Его запах. Его руки, которые тянутся обнять. — Прости меня, — прошептал он в пустоту. — Прости. Внизу, в прихожей, лежала его одежда — та самая, которую он носил сегодня. Он должен был выбросить её. Сжечь. Уничтожить. Но сил не было. Хосок повернулся на бок, подтянул колени к груди и закрыл глаза. Завтра он всё исправит. Завтра он придёт к Сонмину чистым. А сегодня... сегодня он просто провалится в сон, где нет чужих запахов, нет предательства, нет боли в глазах того, кого он предал. Но сон не шёл. Вместо него перед глазами стояло лицо Сонмина, идущего по коридору его квартиры, улыбающегося, счастливого. И Хосок знал — это лицо будет сниться ему каждую ночь, напоминая о том, что он чуть не потерял. И о том, что, возможно, уже потерял. *** Сонмин решил съездить в бордель и проверить обстановку. С утра он не находил себе места. Кофе пролился мимо чашки, тост подгорел, а мысли метались, как птицы в клетке. Он видел, как утром Хосок подорвался из-за статей — глаза горели, кулаки сжимались, голос звенел металлом. Альфа уехал, даже не допив кофе, оставив Сонмина с тревожным осадком на душе. Омеге было немного не по себе. Мало ли что могло случиться? Кто знает, что за люди писали эти статьи, кто за ними стоял. Заодно он хотел увидеть Хосока. Сонмин не видел его совсем ничего — всего несколько часов, а уже соскучился. Эта мысль была глупой, почти смешной, но она грела где-то в груди, и он не мог от неё избавиться. Хотелось увидеть его улыбку, услышать голос, почувствовать, как сильные руки обнимают за плечи. Омега быстро оделся — джинсы, свитер, любимая куртка, в которой Хосок говорил, что он похож на уютное облачко. Выбежал из квартиры, даже не заперев дверь как следует, и пошёл на парковку. Там сел в машину, завёл двигатель и поехал в бордель. Дорога заняла двадцать минут. Сонмин всю её проговорил с собой, придумывая, что скажет, когда увидит Хосока. "Привет, я просто проезжал мимо" — глупо. "Я соскучился" — слишком откровенно. "Как ты?" — просто и правильно. На месте он вышел из машины и огляделся. Тишина. Утренняя, зябкая, осенняя. Листья шуршали под ногами, где-то вдалеке лаяла собака, но сама улица была пуста. Сонмин направился к зданию. Внутри тоже было тихо — только редкие шаги где-то наверху да приглушённые голоса. Омега уже собрался подняться на второй этаж, к Юнги, как увидел альфу, спускающегося по лестнице. — Юнги! — воскликнул Сонмин и подошёл к лестнице. — Сонмин? Ты чего тут? — спросил альфа, и в голосе его не было ни удивления, ни радости — только спокойная констатация факта. Сонмин фыркнул про себя. Никакого тёплого приветствия. Никакого "как дела, как ты, что случилось". Но он знал Юнги — он всегда был таким, не умел показывать эмоции, прятал их за маской безразличия. — Хотел проверить, как вы тут, — улыбнулся Сонмин. — Хосока нет, — ответил альфа, спустившись на первый этаж. Сонмин покраснел. С чего Юнги вообще взял, что он приехал только из-за Хосока? Ладно, отчасти это было правдой, но за Юнги он тоже переживал. И за всех остальных. Просто Хосок... Хосок был особенным. И эта мысль заставляла кровь приливать к щекам. — Кстати, тех омег, которые тебя обсуждали, уволили, — ненароком обронил Юнги. — Уволили? — глаза Сонмина округлились. Он не мог поверить. Да, те омеги поступили плохо, очень плохо. Их слова ранили, заставили плакать на холодном пляже, чувствовать себя ничтожным. Но Юнги не из тех, кто решает всё так радикально. Сначала он поговорит, разберётся, даст шанс исправиться. Он всегда так делал. — Да, уволили, — спокойно ответил Юнги, словно речь шла о чём-то обыденном. — Хосок прилетел, чуть весь бордель не перевернул. Я думал, он кого-нибудь убьёт. Сонмин замер. Слова повисли в воздухе, и он не мог их осмыслить. Хосок рвал и метал... из-за него? Потому что кто-то посмел его обидеть? Потому что кто-то сказал про него гадости? Потому что Сонмин плакал? Сердце забилось с такой скоростью, что он слышал его в голове — гулко, набатно, заглушая все остальные звуки. Хосок, который всегда улыбался, который никогда не воспринимал ничего всерьёз, который уходил, не оглядываясь, — этот Хосок прилетел в бордель, чуть не перевернул его и уволил омег только за то, что они посмели обидеть Сонмина. Омега попрощался с Юнги, даже не помня, что сказал, и рванул к своей машине. Ключи выпали из рук, пришлось нагибаться, пальцы дрожали, замок не поддавался. Как добрался домой, он уже не помнил — дорога выпала из памяти, осталось только желание поскорее оказаться там, где, как он думал, его ждут. Но оказавшись в квартире, Сонмин замер. Пусто. Прихожая была пуста. Куртка Хосока не висела на крючке. Его обувь не стояла у порога. Тишина стояла такая, что было слышно, как тикают часы на кухне. Сонмин прошёл в комнату, на кухню, заглянул в ванную. Нигде. Хосока нигде не было. Он достал телефон, набрал номер. Гудок. Длинный, тягучий. Сброс. Набрал снова. Гудок, ещё гудок, ещё — и сброс. Телефон выпал из рук, ударился о пол, отлетел в угол. Сонмин опустился на диван, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое, липкое, от чего трудно дышать. — Почему ты не берёшь трубку? — прошептал он в пустоту. — Почему ты не здесь? Он обхватил себя руками, сжался в комок и закрыл глаза. Перед внутренним взором стояло лицо Хосока — улыбающееся, весёлое, такое родное. И страх, холодный, липкий, полз по спине, забирался под кожу, сжимал сердце. А телефон молчал в углу, и экран его больше не загорался. *** Намджун стоял рядом с Джином и обнимал омегу за плечи. Он чувствовал, как тяжело дышит Джин — грудь вздымалась часто, неровно, сквозь одежду пробивалось тепло перевозбуждённого тела. Но Джин уже не плакал, и это было хорошо. Слёзы высохли, оставив только мокрые дорожки на щеках и красные, опухшие веки. Альфа приехал час назад и успел именно в тот момент, когда Чимин упал в обморок. Он помнил этот миг — омега пошатнулся, глаза закатились, и он начал оседать на землю. Намджун подхватил его, чувствуя, как тело становится ватным и неестественно лёгким. Он занёс Чимина в палату, уложил на кровать, поправил подушку, укрыл одеялом. А потом принялся утешать Джина. Омега расплакался, как только они вошли в палату — слёзы хлынули градом, слова путались, руки тряслись. Намджун обнял его, прижал к себе, шептал что-то успокаивающее, гладил по спине, пока Джин не затих. Они оба не знали, почему Чимину стало плохо. Джин говорил, что утром всё было хорошо — омега завтракал, улыбался, даже шутил. А потом пошёл гулять в парк и... и вот он лежит на кровати бледный, как полотно, с синими тенями под закрытыми глазами. Дверь в палату открылась. В проёме появился Юнги. Намджун увидел, как на лице Мина появилась тень — резкая, глубокая, словно кто-то выключил свет за его глазами. Он медленно подошёл к кровати, и каждый его шаг был тяжёлым, словно ноги налились свинцом. — Что случилось? — спросил альфа, и голос его прозвучал глухо. Джин всхлипнул, прижимаясь к Намджуну плечом. — Мы пока не знаем, — ответил Намджун, чувствуя, как Джин вздрагивает при каждом слове. — Он просто упал в обморок. Может, устал. Может, стресс. Боковым зрением Намджун заметил, как дрогнули ресницы Чимина. Омега открыл глаза — мутные, невидящие, полные растерянности. Все уставились на него. Джин замер, Юнги напрягся, а Намджун инстинктивно сделал шаг вперёд. Чимин приподнялся на локтях, огляделся. Взгляд его скользнул по палате, по лицам, по капельнице, по кардиомонитору, и в нём не было узнавания — только страх и дезориентация. — Чимин, всё хорошо? — тихо спросил Джин, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Омега посмотрел на него. Тот самый взгляд — пустой, отстранённый, словно он смотрел сквозь Джина, сквозь стены, сквозь реальность. Чимин кивнул — дёргано, механически, как болванчик. Намджун видел, как напряжён омега. Плечи его были вздёрнуты, пальцы вцепились в одеяло, дыхание участилось. Он переводил взгляд с одного на другого, и казалось, что он не понимает, где находится, кто эти люди, почему они здесь. — Чимин, ты помнишь, где ты? — спросил Намджун своим самым мягким голосом. — В больнице, — ответил Чимин коротко. Голос его был сухим, хриплым, словно он долго не говорил. Он сглотнул, провёл языком по пересохшим губам. — Пить... Юнги подорвался с места. Движение было резким, быстрым, и Чимин вздрогнул, вжался в подушку, расширенными глазами уставившись на альфу. Намджун влился в Юнги взглядом, и тот замер на полпути к столу, поняв ошибку. Мин начал двигаться медленнее — каждый шаг теперь был плавным, предсказуемым, не пугающим. Он взял стакан с водой, наполнил его из графина и медленно, очень медленно подошёл к кровати. Нагнулся, поднося стакан к губам Чимина. Намджун ожидал, что омега возьмёт стакан сам. Джин, кажется, тоже. Но Чимин вместо этого вцепился в запястье Юнги — тонкими, холодными пальцами, с неожиданной силой. Приблизил руку альфы со стаканом к своим губам и начал пить. Жадно, большими глотками, почти захлёбываясь. Вода стекала по подбородку, капала на больничную пижаму, на одеяло, но Чимин не останавливался. Юнги замер, не двигаясь, позволяя омеге пить столько, сколько нужно. Только когда стакан опустел, Чимин отстранился, выдохнул и, кажется, впервые за всё это время расслабился. Пальцы его разжались, и Юнги осторожно высвободил запястье. — Спасибо, — прошептал Чимин, и голос его уже звучал яснее. Намджун переглянулся с Джином и кивнул в сторону двери. — Вам нужно выйти, — сказал он мягко, но твёрдо. — Я поговорю с ним один. Юнги посмотрел на него, что-то хотел сказать, но передумал. Джин задержался на секунду, бросив взгляд на Чимина, но тоже вышел. Когда дверь закрылась, Намджун сел на стул, стоящий у кровати, и посмотрел на омегу. Тот лежал, откинувшись на подушку, и тяжело дышал, но в глазах уже появилась ясность. — Как ты? — спросил альфа. — Уже лучше, — Чимин улыбнулся — слабо, но искренне. — Простите, что напугал всех. — Ничего страшного. Главное, что ты в порядке. — Намджун помолчал, давая омеге время прийти в себя. Потом спросил: — Как тебе посиделки у Юнги? Намджун видел, как расслабился Чимин при упоминании вчерашнего вечера. Его плечи опустились, лицо смягчилось, и на губах появилась лёгкая, почти невесомая улыбка. — Было хорошо, — тихо сказал он. — Очень. Тэхён такой смешной. И котёнок... как его? Тан? Он такой маленький и пушистый. Он замолчал, глядя куда-то в стену, но взгляд его был мягким, тёплым. — Я впервые за долгое время чувствовал себя... — Чимин запнулся, подбирая слово. — Нормальным. Как все. Намджун молчал, давая ему договорить. Намджун видел, что Чимин что-то недоговаривал. Это читалось в том, как омега опустил глаза. В том, как пальцы его снова вцепились в одеяло, побелели на сгибах, теребя край простыни. В том, как он закусил губу и замолчал, словно слова застряли в горле, не желая выходить наружу. Альфа молчал. Он сидел на стуле у кровати, откинувшись на спинку, и не сводил с Чимина спокойного, внимательного взгляда. В палате было тихо — только кардиомонитор тикал за спиной, отсчитывая ровные удары сердца, да где-то в коридоре слышались приглушённые шаги. Свет вечернего солнца пробивался сквозь неплотно задёрнутую штору, ложась на пол золотистыми полосами, но до кровати почти не доставал, оставляя омегу в мягком полумраке. Нельзя было давить. Намджун знал это правило с первых дней своей практики: когда человек замолкает на полуслове, когда отводит глаза, когда пальцы начинают нервно теребить край одеяла — значит, он стоит на пороге чего-то важного. И если толкнуть, он захлопнет дверь. Может, навсегда. Чимин сам расскажет, если захочет. Альфа отвёл взгляд, давая омеге пространство. Посмотрел на кардиомонитор — пульс ровный, давление в норме. Перевёл взгляд на капельницу — прозрачная жидкость медленно капала в тонкую руку, согретую одеялом. На тумбочке стоял стакан с водой, который так и не убрали после того, как Чимин пил, вцепившись в запястье Юнги. Рядом — букет белых хризантем, привезённых Тэхёном, уже слегка увядший, но всё ещё красивый. Чимин молчал. Он смотрел куда-то в стену, но взгляд его был пустым — невидящим, устремлённым внутрь себя. Пальцы всё так же сжимали одеяло, иногда разжимаясь, чтобы тут же сжаться снова. Губы его чуть шевелились, словно он пробовал слова на вкус, но не решался произнести их вслух. Намджун ждал. Он не торопил, не задавал вопросов, не пытался заглянуть в глаза. Просто сидел рядом, позволяя Чимину чувствовать себя в безопасности. В этой тишине не было давления — было только принятие. Ты можешь говорить. Можешь молчать. Я никуда не уйду. За окном солнце опускалось всё ниже, и золотистые полосы на полу становились длиннее, медленно ползли к стене. Где-то вдалеке залаяла собака, потом стихла. Кардиомонитор пищал ровно, успокаивающе. Чимин вздохнул. Глубоко, шумно, словно собираясь с силами. Пальцы его разжались, и одеяло расправилось. Он опустил голову на подушку, закрыл глаза, и в этом движении было столько усталости, что у Намджуна кольнуло в груди. — Вы останетесь? — тихо спросил Чимин, не открывая глаз. — Конечно, — ответил Намджун. Он подвинул стул ближе к кровати, устроился поудобнее и взял со столика книгу — ту самую, которую приносил Джин, когда Чимин только поступил. Открыл на заложенной странице, но читать не стал. Просто сидел, держа книгу в руках, и смотрел, как омега медленно успокаивается, как дыхание его становится ровнее, как напряжение уходит из плеч. Когда Чимин уснул — по-настоящему, глубоко, без кошмаров, — Намджун отложил книгу и поправил одеяло, укрывая его плечи. Осторожно, чтобы не разбудить, убрал выбившуюся прядь пепельных волос с лица. — Спи, — прошептал он. — Всё будет хорошо. За окном совсем стемнело, и в палате стало почти темно. Только ночник у кровати горел мягким жёлтым светом, да кардиомонитор мигал зелёным огоньком. Намджун откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Он не знал, что именно Чимин не договорил. Но знал, что когда омега будет готов — он расскажет. А пока нужно просто быть рядом. *** Чонгук стоял посреди небольшой квартиры. Эта квартира Тэхёна — та, в которой он жил ещё с бабушкой. Маленькая, уютная, с низкими потолками и старыми деревянными окнами, которые выходили во двор, где росли высокие тополя. Омега переехал к Чонгуку два года назад, и ему не было необходимости приезжать сюда. Но что-то подсказывало альфе: у Тэхёна должен быть свой уголок, куда он может прийти и отдохнуть. От всех. И от всего. Здесь пахло старым деревом, пылью, которую не могли вытереть десятилетия, и почему-то ванилью — той самой, которой пах сам Тэхён. Чонгук обвёл взглядом пустую комнату. Обои, помнившие ещё бабушку Тэхёна, были сорваны до самого бетона, и теперь стены казались голыми, обнажёнными, словно с них сняли кожу. Пол был застелен плёнкой, чтобы не испачкать новый паркет, который альфа положил на прошлой неделе. В углу прихожей стояли рулоны свежих обоев — мягкого кремового оттенка, похожего на рассветное небо, — и несколько банок с краской. Тёмно-синей, цвета ночного неба, и золотистой, как солнечные блики на воде. Чонгук решил затеять ремонт и был уже на полпути. Он сам вывозил мебель, заворачивал в плёнку старые фотографии, которые Тэхён бережно хранил в рамках, аккуратно складывал в коробки книги, которые омега читал в детстве. Всю мебель уже вывезли, чтобы не запачкать в процессе ремонта. Но альфа ещё не до конца решил, заменит ли он всё полностью или оставит что-то из старого. С одной стороны, ему хотелось, чтобы у его омеги было всё самое лучшее. Новый диван, на котором Тэхён сможет сворачиваться калачиком и смотреть фильмы. Новый письменный стол, за которым он будет рисовать свои эскизы. Новую кухню, где, может быть, они будут вместе готовить завтраки по выходным. Но ещё он хотел оставить Тэхёну воспоминания о прошлом. О детстве. Вот здесь, у окна, стоял старый бабушкин шкаф — единственная вещь, которую Чонгук пока не тронул. Тяжёлый, массивный, из тёмного дерева, с резными ручками и поцарапанной столешницей. Тэхён рассказывал, как бабушка хранила в нём свои лучшие скатерти и как они с ней перебирали их вечерами, пахнущие нафталином и временем. Чонгук решил оставить его. Отреставрировать, покрыть новым лаком, но оставить. Как память. Он прошёл в комнату Тэхёна. Здесь была та самая стена, о которой он думал последние две недели. Голая, бетонная, ждущая. Чонгук представлял, как напишет на ней всё, что они говорили друг другу. Те самые фразы, от которых они влюблялись заново, снова и снова. "Я люблю твой смех", — напишет он крупными буквами. "Ты пахнешь ванилью и домом". "Когда ты спишь, я смотрю на тебя и не могу поверить, что ты мой". "Ты сказал "привет", а я уже понял, что пропал". Альфа хотел, чтобы если Тэхён захочет побыть один — а такое бывает, особенно когда они ссорятся или когда омега устаёт и ему нужно перезагрузиться, — он всегда должен помнить. Помнить, что у него есть тот, кто помнит о нём. Кто ждёт. Кто готов принять его любым. Чонгук провёл рукой по шершавой стене, чувствуя под пальцами холод бетона. Ему предстояло выровнять её, загрунтовать, покрасить в тёмно-синий, а потом — золотом, серебром, белым — написать те самые слова, которые станут якорем для его омеги. Он отошёл к окну. Тополя за окном уже распустили первые листья, и солнце пробивалось сквозь них, отбрасывая на пол тени, похожие на кружево. Когда-то Тэхён, маленький, стоял у этого окна и смотрел на те же тополя, на то же солнце. Чонгук хотел, чтобы теперь, стоя здесь, он чувствовал себя в безопасности. Чтобы этот уголок стал его убежищем, куда можно прийти, когда мир становится слишком громким. Впереди было много работы. Нужно было выровнять полы, поклеить обои, покрасить стены. Установить новые розетки, поменять проводку, повесить светильники. Чонгук сам выбрал всё — от цвета краски до формы выключателей. Квартира должна была быть светлой, но с тёмными элементами. Чтобы можно было и радоваться, и погрустить, если накатит. Он представил, как Тэхён входит сюда в первый раз. Как его глаза расширятся, как он засмеётся или, может, заплачет. Как пройдёт по комнатам, касаясь новых стен, новых столов, нового дивана. И как остановится у того самого шкафа, погладит его старую, отреставрированную ручку и прошепчет: "Ты оставил". Чонгук улыбнулся своим мыслям. Взял со стола рулон обоев и направился в прихожую. Работа ждала. Через пару часов работы Чонгук выдохся. Он отложил шпатель, вытер пот со лба тыльной стороной ладони и оглядел поле боя. Руки гудели, плечи ныли, спина отозвалась приятной тянущей болью — той самой, что бывает, когда делаешь что-то настоящее, своими руками. Альфа не привык к такой работе, но она была ему в радость. Каждый выровненный сантиметр стены, каждый новый слой краски, каждый забитый гвоздь приближали его к той минуте, когда он сможет привести сюда Тэхёна и сказать: "Это твоё место. Твоё убежище". На удивление, за короткое время он успел сделать достаточно много. Обои в прихожей были поклеены — мягкие, кремовые, они делали узкое пространство светлее и просторнее. Стена в комнате была загрунтована и ждала своего часа — тёмно-синего фона и золотых букв. В углу гостиной уже стоял тот самый бабушкин шкаф, отреставрированный и покрытый новым лаком, который блестел в лучах заходящего солнца. Но пора было закругляться. Чонгук взглянул на часы и понял, что через час нужно быть у университета, чтобы забрать Тэхёна. Он быстро убрал беспорядок. Свернул плёнку, вынес мусор в пакете, поставил банки с краской в угол, прикрыв их чистой тряпкой. В последний раз оглядел квартиру — пустую, пахнущую свежей краской и деревом, но уже почти готовую. Почти дом. Чонгук закрыл дверь, провернул ключ дважды и спустился вниз. В машине он завёл двигатель и выехал со двора, но направился не в сторону университета — сначала нужно было заехать домой. Квартира встретила его тишиной и запахом ванили — тем самым, которым пахло от Тэхёна, когда они только начали встречаться. Альфа скинул куртку прямо в прихожей, прошёл в ванную и встал под горячий душ. Вода обожгла уставшие плечи, смывая краску из-под ногтей, стирая запах растворителя и шпаклёвки, оставляя только его — чистого, готового к тому, чтобы забрать своего омегу. Он смотрел, как грязная вода уходит в слив, и думал о том, как важно, чтобы Тэхён не догадался раньше времени. Чтобы сюрприз удался. Чтобы в тот день, когда он приведёт его в ту квартиру, в глазах омеги зажглись те самые огоньки — удивления, радости, благодарности. Чонгук выключил воду, вытерся и быстро оделся. Чистая футболка, свежие джинсы, волосы, уложенные так, чтобы скрыть следы усталости. Он посмотрел на себя в зеркало — вроде бы ничего не выдаёт. Ни потёртых ладоней, ни гудящих мышц. Только глаза блестят как-то особенно — предвкушением. Альфа вышел из квартиры, спустился вниз и сел в машину. До университета было пятнадцать минут. Он нажал на газ и поехал, представляя, как Тэхён выйдет из дверей, усталый после пар, и как увидит его. Как улыбнётся — светло, радостно, как всегда. И как они поедут домой, где пахнет ужином и вечерним уютом, и как Чонгук будет молчать о своём секрете, храня его в сердце, пока не придёт время. Машина мчалась по вечернему городу, а впереди загорались огни, и альфа чувствовал, что этот день был хорошим. Настоящим. Подъезжая к университету, Чонгук сразу заметил Тэхёна. Омега стоял у крыльца, в той самой бежевой куртке, которую альфа подарил ему на прошлый день рождения. Волосы слегка растрепались на ветру, и солнце золотило их, делая похожими на пшеничное поле в августе. Тэхён смотрел в телефон, улыбаясь чему-то, и ждал. Но он был не один. Рядом, слишком близко, стоял тот самый альфа. Чонгук узнал его сразу — по дорогому костюму, по самоуверенной позе, по тому, как он склонялся к Тэхёну, словно они были старыми друзьями. Джэ Хён. Тот, с кем Тэхён ужинал в ресторане. Тот, кто провожал его до дома. Тот, кто смотрел на омегу взглядом, от которого у Чонгука внутри всё закипало. Альфа чувствовал, как новая волна злости накатывает, застилая глаза красной пеленой. Пальцы вцепились в руль так сильно, что костяшки побелели. Он смотрел, как Джэ Хён что-то говорит Тэхёну, как тот смеётся в ответ, как между ними происходит что-то, что должно было принадлежать только ему, Чонгуку. Тэхён, видимо, приметил машину своего альфы. Он поднял голову, улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Чонгука всегда замирало сердце, и что-то сказал Джэ Хёну. Тот обернулся, и на секунду их взгляды встретились. Чонгук не отвёл глаз, и в этом взгляде было всё — и злость, и предупреждение, и немое: «Она моя». Джэ Хён усмехнулся, кивнул Тэхёну на прощание и, не оглядываясь, направился к своей машине. *** Тэхён стоял на крыльце университета и ждал Чонгука. Осенний ветер трепал его волосы, и он то и дело поправлял их, вглядываясь в дорогу в поисках знакомой чёрной машины. Настроение было прекрасным — пары закончились раньше, солнце светило, и впереди был целый вечер с его альфой. Может, они закажут пиццу, посмотрят какой-нибудь фильм, а может, просто будут лежать на диване, обнявшись, и слушать, как за окном шумит ветер. — Тэхён! Омега обернулся. К нему быстрым шагом подходил Джэ Хён — в своём привычном дорогом костюме, с неизменной улыбкой на губах. — Мы же виделись недавно, — рассмеялся Тэхён, но в голосе его не было раздражения. С того раза, когда они помирились, Джэ Хён действительно перестал приставать, и теперь они общались как обычные знакомые. — Ну и что, — надул губы альфа, и это выглядело так по-детски, что Тэхён снова улыбнулся. — Послушай, я к тебе по делу. Мы собираемся устроить вечеринку. Там будут и старшие курсы, и музыканты, и вообще — всё как полагается. Пойдёшь? — Конечно пойду! — обрадовался Тэхён, и глаза его загорелись. Как же давно он не ходил на тусовки! С тех пор как переехал к Чонгуку, его жизнь стала размеренной и спокойной — уютные вечера дома, совместные ужины, тихие выходные. Но иногда хотелось шума, музыки, танцев, ощущения, что ты молодой и жизнь кипит вокруг. Чонгук, конечно, будет против, но он же может и уступить иногда, правда? Омега перевёл взгляд на дорогу и увидел подъезжающего Чонгука. — Ой, за мной уже приехали, — сказал Тэхён и помахал альфе. Он сорвался с места и побежал к машине, чувствуя, как сердце замирает от счастья. Чонгук — его самый любимый человек на свете. Его альфа. Его дом. Тэхён буквально вскочил на пассажирское сиденье, захлопнул дверь и повернулся к нему, сияя. — Гуки! — воскликнул омега, пристёгиваясь. — Я думал, что ты через минут двадцать только приедешь, нас пораньше отпустили. Он ждал улыбки в ответ. Ждал тёплого взгляда, может быть, лёгкого поцелуя в щёку. Но вместо этого столкнулся с холодными, колючими глазами. Чонгук смотрел на него так, словно видел впервые, и в этом взгляде не было ни любви, ни тепла. — Что-то случилось? — встревоженно спросил Тэхён. — Ничего, просто устал, — отмахнулся Чонгук и завёл машину. Тэхён смотрел на его профиль — напряжённый, сжатая челюсть, пальцы, вцепившиеся в руль. Что-то было не так. Он чувствовал это каждой клеточкой. — Ты такой брутальный, когда серьёзный, — попытался пошутить Тэхён, надеясь разрядить обстановку. — Чонгук! — Мм, — промычал альфа, даже не взглянув на него. — Меня Джэ Хён пригласил на вечеринку и... — Ты никуда не пойдёшь, — оборвал его Чонгук. Голос его был твёрдым, как сталь. — Что? — ошарашенно переспросил Тэхён, не веря своим ушам. — Я сказал, ты никуда не пойдёшь, — повторил альфа, и в голосе его появился рык. — Но Чонгук! — Тэхён чувствовал, как в груди закипает обида. — Почему я никуда не пойду?! Почему ты запрещаешь мне веселиться?! — Ты совсем не замечаешь, как на тебя смотрит твой «друг»? — злобно прошипел Чонгук. — Он смотрит на меня обычно! — голос Тэхёна стал ледяным. — В чём твоя проблема, Чон? Ты настолько не уверен в себе, что начал ревновать меня к каждому столбу? Слова вылетали быстрее, чем он успевал их обдумывать. Он видел, как напряглись плечи альфы, как побелели костяшки на руле, но остановиться уже не мог. — Я больше не школьник! — продолжал Тэхён, и голос его звенел от обиды. — Я хочу веселиться, и пить, и танцевать с такими же, как я! Хочу жить, а не сидеть дома каждый вечер, как... Он не успел закончить. Чонгук резко нажал на тормоз, и машина замерла у их дома. Тишина в салоне стала почти осязаемой. — На выход, — прорычал альфа. — Чонгук, я... — Тэхён вдруг осознал, что перегнул палку. Слова застряли в горле. — Я СКАЗАЛ НА ВЫХОД! Голос Чонгука ударил, как пощёчина. Тэхён вздрогнул, руки задрожали. Он отстегнул ремень, открыл дверцу и вышел на тротуар, чувствуя, как холодный ветер бьёт в лицо. Дверь захлопнулась. Двигатель взревел. Чонгук сорвался с места, даже не взглянув на него, и машина скрылась за поворотом, оставляя Тэхёна одного посреди пустой улицы. Омега стоял, глядя вслед исчезающим огням, и чувствовал, как слёзы застилают глаза. Он наговорил лишнего. Слишком много лишнего. Слова, сказанные в обиде, теперь врезались в память, как нож в сердце. Он даже не подозревал, как ранил своего альфу. Как эти слова могли заставить Чонгука уехать, не оглядываясь. Как они могли оставить его одного на ночь, которая теперь обещала быть бесконечной. Тэхён поднял воротник куртки и медленно побрёл к подъезду. Ветер выл в пустоте, гнал по асфальту сухие листья, и каждый шаг давался с трудом. В груди было пусто и холодно. Дома он скинул куртку прямо в прихожей, прошёл в спальню и лёг на кровать, даже не раздеваясь. Обнял подушку, которая всё ещё хранила запах Чонгука, и закрыл глаза. — Прости, — прошептал он в пустоту. — Прости меня, пожалуйста. Но ответа не было. Только тишина и шум ветра за окном. И где-то вдалеке затихающий звук мотора, который увозил его альфу всё дальше и дальше. *** Хон Ха Джун уже думал об этом несколько дней. Он лежал ночами без сна, глядя в потолок, и прокручивал в голове один и тот же вопрос: как сделать так, чтобы Бом Гю перестал бояться? Как объяснить этому омеге, что здесь, в этом доме, ему ничего не угрожает? Что никто не ударит, не накажет, не заставит делать то, чего он не хочет? Он больше не мог смотреть на то, как Бом Гю боится его. Как при каждой встрече опускает глаза, как кланяется, как сжимается, словно ждёт, что альфа передумает и заставит раздвинуть ноги. Как ходит по дому на цыпочках, стараясь не шуметь, словно его присутствие — уже преступление. Как по ночам Ха Джун слышит шаги в коридоре — тихие, крадущиеся, словно омега проверяет, не идёт ли кто к нему. Он думал и думал, и наконец решил: нужно хотя бы попробовать наладить контакт. Вывести его из этого добровольного заточения, показать, что мир за пределами этих стен не такой страшный. Что он, Ха Джун, не такой страшный. Альфа подошёл к двери, ведущей в комнату омеги, и постучался. За дверью послышался какой-то шум — лёгкий, суетливый, словно Бом Гю поправлял одежду, убирал что-то, старался привести себя в порядок перед тем, как впустить гостя. — Заходите, — услышал альфа и медленно открыл дверь. Бом Гю стоял посреди комнаты. На нём была всё та же идеально выглаженная рубашка, те же аккуратные брюки, волосы уложены, лицо — ни следа недавнего сна. И при виде альфы он тут же поклонился — ровно настолько, насколько требовал этикет, ни больше ни меньше. Но в этом поклоне не было уважения. В нём был страх. Ха Джун вздохнул. Ему до сих пор не удавалось объяснить, что необязательно кланяться каждый раз при виде альфы. Что он здесь не хозяин, не господин. Что они оба — заложники ситуации, и он не собирается использовать своё положение, чтобы давить. — Бом Гю, — позвал Хон, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Не хочешь сходить в парк или торговый центр? Бом Гю поднял голову. В его глазах мелькнуло удивление — такое искреннее, такое детское, что у Ха Джуна кольнуло в груди. — В парк или торговый центр? — переспросил омега, и в голосе его послышалось недоверие. — Тебе нужно развеяться, — сказал альфа, стараясь говорить как можно проще. — Ты уже несколько дней из дома не выходишь. А погода сегодня хорошая. Солнце, тепло. Осень, но ещё не холодно. Омега смотрел на него, и в его глазах боролись два чувства: страх и желание. Страх покинуть безопасные стены этой комнаты, этого дома. И желание — такое робкое, такое хрупкое — увидеть мир за окном, почувствовать ветер, услышать чужой смех, забыть хотя бы на час о том, что он здесь заложник. — Можно, я тогда быстро переоденусь? — спросил он, и в этом вопросе было столько робкой надежды, что Ха Джун почувствовал, как в горле встаёт ком. — Конечно, — кивнул он. — Я подожду внизу. Не торопись. Он вышел и прикрыл за собой дверь, но успел заметить, как Бом Гю бросился к шкафу, как дрожащие руки начали перебирать вещи, как на лице появилось что-то, похожее на улыбку. Ха Джун постоял секунду, глядя на закрытую дверь, и медленно пошёл вниз. В прихожей он надел пальто, взял ключи и стал ждать. Ждать, когда омега, который боится всего мира, решится выйти из своей клетки. Ждать, когда он, может быть, впервые за долгое время почувствует себя просто человеком. Ждать, когда этот день станет маленьким, но важным шагом к тому, чтобы снова начать жить. Ха Джун стоял в прихожей и ждал. Сверху доносились тихие шорохи — звуки, которые он уже научился различать за эти дни. Шаги Бом Гю были лёгкими, почти неслышными, но сейчас они звучали быстрее обычного, суетливее. Альфа представил, как омега мечется перед шкафом, перебирая вещи, пытаясь выбрать то, что будет уместно, то, что не вызовет раздражения. Он вздохнул. Как объяснить этому мальчику, что его не нужно впечатлять? Что они просто идут в парк, как обычные люди. Что никакой подвох не скрывается за этим приглашением. Ха Джун услышал шаги на лестнице и поднял голову. Бом Гю спускался медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом. На нём были светло-серые джинсы, которых альфа раньше не видел — возможно, омега нашёл их в глубине шкафа, куда сам Ха Джун сложил вещи, купленные на скорую руку. Сверху — мягкий бежевый свитер с высоким воротом, который скрывал шею и делал его похожим на подростка, случайно надевшего вещь с чужого плеча. Волосы были аккуратно причёсаны, но одна прядь всё равно выбилась и падала на лоб. Бом Гю остановился на последней ступеньке и поднял на альфу глаза. В них было всё то же напряжение, всё то же ожидание удара, но сквозь страх пробивалось что-то ещё — робкая, почти детская надежда. — Я готов, — сказал он тихо. Ха Джун кивнул и открыл входную дверь. — Тогда идём. Они вышли на улицу, и Бом Гю на секунду замер, щурясь от яркого солнца. Осенний воздух был свежим, но не холодным, и пахло в нём листвой и далёким дымком. Альфа заметил, как омега глубоко вдохнул, как на его лице появилось что-то, похожее на умиротворение. — Машина у ворот, — сказал Ха Джун, направляясь к калитке. Он шёл медленно, специально, чтобы Бом Гю не чувствовал себя загнанным зверьком. Но омега не отставал, и это было хорошо. В машине они сидели молча. Ха Джун смотрел на дорогу, краем глаза следя за пассажирским сиденьем. Бом Гю смотрел в окно, и его лицо постепенно менялось. Страх уходил, сменяясь любопытством. Он разглядывал прохожих, витрины магазинов, жёлтые листья, кружащиеся в воздухе. — Ты когда в последний раз был в городе? — спросил альфа, сворачивая к парку. — Не помню, — тихо ответил Бом Гю. — Кажется, очень давно. Ха Джун не стал спрашивать, что именно произошло в тот день. Не хотел разрушать эту хрупкую тишину. Парк встретил их многоголосым шумом. Дети бегали по дорожкам, старушки кормили голубей, влюблённые пары держались за руки. Бом Гю остановился у входа, оглядываясь с таким выражением, словно попал в другой мир. — Пойдём, — позвал Ха Джун, и омега послушно пошёл за ним. Они медленно брели по аллее, усыпанной листьями. Бом Гю то и дело оглядывался по сторонам, и его лицо становилось всё живее. На детской площадке он замер, глядя на малышей, которые возились в песочнице. В его глазах было что-то такое, от чего у Ха Джуна сжалось сердце. — Хочешь мороженого? — спросил он, кивая в сторону ларька. Бом Гю перевёл на него удивлённый взгляд. — Мороженого? — Ну да. Я, например, люблю пломбир. А ты? Омега смотрел на него так, словно альфа предложил ему нечто невозможное. А потом вдруг улыбнулся — робко, неуверенно, но это была настоящая улыбка. — Я... я тоже люблю пломбир. Ха Джун кивнул и направился к ларьку. Он купил два мороженых, вернулся и протянул одно Бом Гю. Тот взял его дрожащими пальцами и долго смотрел, как тает белая шапка на вафельном рожке. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что. Они сели на скамейку, и Ха Джун заметил, как Бом Гю расслабился. Его плечи больше не были напряжены, дыхание стало ровным, и даже запах его — этот вечный, приторный страх — начал выветриваться, уступая место чему-то другому. — Ха Джун-сси, — вдруг сказал омега, и альфа вздрогнул от неожиданности — Бом Гю никогда не называл его по имени. — А почему вы... почему вы это делаете? — Что именно? — Всё, — Бом Гю обвёл рукой парк, скамейку, мороженое в своей руке. — Зачем вы тратите на меня время? Я... я ничего не могу вам дать. Я даже... Он замолчал, не в силах договорить. Ха Джун смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Он вспомнил тот первый день, когда Бом Гю начал раздеваться в незнакомой комнате, готовый отдать себя чужому человеку. Вспомнил его пустые глаза, дрожащие руки. Вспомнил слова отца: «Либо ты его трахаешь, либо я». — Ты ничего не должен мне давать, — сказал он твёрдо. — Слышишь? Ничего. Бом Гю поднял на него глаза, и в них блеснули слёзы. — Но тогда... зачем? Ха Джун повернулся к нему всем телом. Он хотел сказать что-то правильное, что-то, что этот сломленный омега наконец услышит. — Потому что ты человек, — сказал он. — Потому что никто не заслуживает того, через что ты прошёл. Потому что я смотрю на тебя и вижу не вещь, не долг, не обязанность. Я вижу человека, который заслуживает жить нормальной жизнью. И если я могу сделать для этого хоть что-то... я сделаю. Бом Гю смотрел на него, и слёзы текли по его щекам. Он не вытирал их, не прятал лицо — просто смотрел и плакал. — Я... — голос его сорвался. — Я не знаю, как... как быть нормальным. — Никто не знает, — улыбнулся Ха Джун. — Но мы можем научиться вместе. Они сидели на скамейке, и мороженое таяло в их руках, и где-то вдалеке смеялись дети. А Бом Гю впервые за долгое время чувствовал, что мир не рушится. Что есть человек, который не требует, не приказывает, не угрожает. Есть человек, который просто хочет, чтобы он был рядом. *** Кан Дон Вон стоял у входа на кладбище и смотрел на серые надгробья, уходящие вверх по склону. Осенний ветер гнал по дорожкам сухие листья, и они шуршали под ногами, как тысячи шёпотов. Кан не любил приходить сюда. Каждый раз, когда он переступал ворота кладбища, ему казалось, что он делает шаг назад, в тот день, который перечеркнул всё. Но он приходил. Каждый месяц. Каждый год. Не пропуская ни разу. Он медленно пошёл по центральной аллее, мимо старых памятников и свежих могил, мимо женщин в чёрном, что молча стояли у крестов, и стариков, что подметали дорожки у семейных склепов. В руке он нёс букет белых хризантем — брат любил белые цветы. Говорил, что в них есть что-то чистое, настоящее. Дорога к могиле была вымощена серым камнем, и каждый шаг отдавался в висках глухой, пульсирующей болью. Кан знал эту дорогу наизусть. Двадцать три шага от поворота, потом налево, ещё двенадцать, и вот оно — надгробье из чёрного гранита, на котором выбито имя, заставляющее сердце сжиматься каждый раз, когда он его видит. Кан Дон Хо. 1995 — 2018. Любимый брат. Вечно молодой. Кан опустился на колени перед могилой, поставил цветы в вазу, прикрученную к подножию. Пальцы его дрожали, когда он поправлял стебли, и он на секунду замер, глядя на выбитые буквы. — Привет, брат, — сказал он тихо, и голос его прозвучал хрипло, как будто он не разговаривал несколько дней. — Я снова пришёл. Ветер завыл в кронах деревьев, и Кан поднял голову. Небо было серым, низким, и казалось, что вот-вот пойдёт дождь. Он не торопился. Дождь его не пугал. Он мог бы стоять здесь часами, как стоял в тот день, когда землю только засыпали, и не мог уйти, не мог поверить, что брата больше нет. — Мне жаль, что я не пришёл в прошлый месяц, — продолжил он, доставая из кармана пачку сигарет. — Дела были. Война с этим выродком. Но ты же знаешь, я всегда возвращаюсь. Он закурил, выпустил дым в серое небо и закрыл глаза. Воспоминания нахлынули, как всегда, неожиданно и остро. Кан Дон Хо — младший брат, которого он нянчил на руках, когда тот был ещё младенцем. Которого учил ходить, говорить, читать. Который смотрел на него снизу вверх с таким восхищением, что Кан готов был горы свернуть, лишь бы этот взгляд не погас. Дон Хо был другим. Не таким, как он. Мягким, светлым, открытым. Он не хотел идти в их бизнес, мечтал стать музыкантом, играть на пианино, сочинять мелодии. Кан не возражал. Пусть делает что хочет, лишь бы был счастлив. Лишь бы был рядом. А потом появился старший Мин. Кан не знал, как отец Юнги вышел на их семью. Не знал, зачем ему понадобилось то, что принадлежало им. Но однажды он пришёл и сказал: «Вы уходите из этого бизнеса. Или будут последствия». Кан отказался. Он не думал, что кто-то посмеет тронуть его семью. Не думал, что война, которую он вёл на деловых переговорах и тёмных улицах, может перекинуться на тех, кто не имел к этому никакого отношения. Но Мин оказался жестокее, чем он предполагал. Кан помнил тот звонок. Ночной, отрывистый, срывающий голос матери. «Дон Хо попал в аварию. Он... его больше нет». Он не поверил. Не мог поверить. Он приехал на место и увидел смятую в гармошку машину, в которой его брат возвращался из музыкальной школы. Увидел осколки стёкол, смешанные с кровью. Увидел, как тело брата вытаскивают из искореженного металла, и понял — это не авария. Мин перерезал тормоза. Кан докурил сигарету, затушил её о камень и посмотрел на надгробье. — Я не смог защитить тебя тогда, — сказал он, и голос его дрогнул. — Но я обещал, что отомщу. И я сдержу слово. Он вспомнил тот день, когда старший Мин умер. Ему сообщили по телефону, и Кан стоял посреди своего кабинета и смеялся. Смеялся так, что слёзы текли по лицу. Он думал, что всё закончилось. Что боль утихнет. Что теперь он сможет жить дальше. Но боль не утихла. Потому что старший Мин умер, а его дело продолжил сын. Юнги. Кан сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Я почти уничтожил его, — сказал он, глядя на фотографию брата, вделанную в гранит. Дон Хо улыбался с неё — молодой, счастливый, живой. — У меня почти получилось. Но этот щенок оказался хитрее, чем я думал. У него везде свои люди. Свои связи. Свои покровители. Ветер стал сильнее, и первые капли дождя упали на лицо Кана. Он не пошевелился. — Но я не сдамся, — сказал он. — Я обещал тебе, Дон Хо. Я убью его. Я уничтожу всё, что построил этот ублюдок. Я сожгу его дотла. И тогда, может быть, я смогу смотреть на тебя без стыда. Он замолчал, глядя на фотографию. На неё капал дождь, и казалось, что по щекам брата текут слёзы. Кан протянул руку и провёл пальцами по холодному камню. — Я скучаю, — сказал он, и это было самое честное, что он произнёс за последние годы. — Каждый день скучаю. Он постоял ещё немного, потом поднялся. Колени затекли, спина болела, но он не обратил внимания. Достал из кармана новую пачку сигарет, положил её на могилу — Дон Хо иногда курил, тайком от матери, и они смеялись над этим вместе. — В следующий раз принесу твои любимые конфеты, — сказал он. — Те самые, с лесным орехом. Помнишь? Ветер донёс до него шёпот листвы, и Кану показалось, что кто-то ответил. Он развернулся и пошёл к выходу. Шёл медленно, не оглядываясь, но в спину ему смотрела улыбка брата, высеченная в граните. — Я убью его, — прошептал Кан, переступая ворота кладбища. — Клянусь тобой, Дон Хо. Я убью его. Дождь пошёл сильнее, и фигура альфы растворилась в серой пелене, оставляя за спиной только могилу с белыми хризантемами и тишину, в которой когда-то звучал смех того, кого больше нет.