С тебя начался мой рай

Юнги сидел в своём кабинете и перекладывал документы. Он уже который раз брал в руки один и тот же лист, перечитывал, откладывал, снова брал. Цифры не складывались в голове, буквы расплывались, мысли были далеко. Сегодня альфа был намерен поговорить с Сонмином и Хосоком. Так не могло больше продолжаться. Они должны были решить, что между ними. Определиться. Или быть вместе, или разойтись, но не мучать друг друга этим бесконечным «ни то, ни сё». На самом деле альфа очень надеялся, что Хосок изменится с Сонмином. Что этот омега, с его тихой улыбкой и клубничным запахом, сможет удержать брата. Что Хосок наконец перестанет вести беспорядочные половые связи, перестанет искать что-то на стороне, перестанет быть тем, кем был всегда. Но потом мысли Юнги плавно перетекли к Чимину. Место, где омега ухватился за его руку, чтобы поднести стакан к губам, всё ещё горело. Альфа провёл пальцами по запястью — там, где тонкие пальцы Чимина сжались с неожиданной силой, притягивая его ближе. Кожа под подушечками пальцев была обычной, но внутри, под ней, словно тлел огонь. Сердце забилось в неестественном ритме, и Юнги нахмурился. Вновь захотелось поехать в больницу. Увидеть омегу, посидеть рядом, насладиться его ароматом — замороженной смородины, такой терпкой и свежей, что кружилась голова. Альфа поймал себя на мысли, что готов бросить все дела, сесть в машину и поехать, просто чтобы посмотреть, как Чимин спит, как дышит, как улыбается во сне. С каких пор Чимин так часто врезается в его мысли? Вличение к этому омеге было слишком странным. Слишком внезапным. Слишком сильным. Юнги не привык к таким чувствам — они пугали его, сбивали с привычного ритма, заставляли делать то, что он никогда не делал. Беспокоиться. Ждать. Надеяться. Альфа вздохнул и заставил себя вернуться к документам. Нужно заканчивать с этим. Например, пореже ездить в больницу. Если он будет меньше видеть омегу, который до головокружения так вкусно пахнет смородиной, то всё пройдёт. Пройдёт само собой. Должно пройти. В кабинет постучали, и вошёл Сонмин. — Все легли спать, я всё убрал, — сообщил омега, прикрывая за собой дверь. Он выглядел уставшим, но довольным — после всей той суматохи с полицией и статьями порядок в борделе был восстановлен, и это приносило спокойствие. — Молодец, — улыбнулся Юнги, откладывая бумаги. — Послушай, у меня к тебе серьёзный разговор. — Какой? — спросил омега, садясь напротив. Он сразу напрягся — плечи поднялись, пальцы сцепились в замок, взгляд стал настороженным. — У вас с Хосоком... — Юнги замялся, подбирая слова. — Всё серьёзно? Альфа видел, как омега стушевался. Сонмин опустил глаза, начал теребить край рукава кофты, сглотнул. Щёки его залились лёгким румянцем, но в этом румянце было не смущение, а что-то другое — боль, может быть, или страх сказать правду. — Я... — начал Сонмин. Но договорить он не успел. Дверь распахнулась, и в кабинет вошёл Хосок. Юнги перевёл взгляд на брата и нахмурился. От альфы, хоть совсем чуть-чуть, но несло сахарной ватой. Сладкой, приторной, чужой. Запах был едва уловимым, въевшимся в кожу, в волосы, в одежду, но Юнги учуял его сразу. И сердце его упало. Он перевёл взгляд на Сонмина. Омега понял всё сразу. Глаза его наполнились слезами так быстро, что никто из присутствующих даже не успел ничего сказать. Они просто появились — крупные, прозрачные, готовые пролиться. Сонмин сжал губы, пытаясь сдержать их, но одна всё же скатилась по щеке, оставляя мокрую дорожку. — Я, наверное, пойду, — замямлил он, вставая со стула. Голос его дрожал, но он старался говорить ровно, старался скрыть боль, старался уйти до того, как сломается окончательно. — Сонмин... — заговорил Хосок, делая шаг вперёд. — Нам нужно поговорить. Он потянулся к омеге, но тот отпрянул. Быстро, резко, словно рука альфы была раскалённым железом. — Не надо, — выдохнул Сонмин и вышел, даже не взглянув на Хосока. Дверь за ним закрылась тихо, но этот тихий звук показался оглушительным. Хосок остался стоять посреди кабинета. Руки его безвольно висели вдоль тела, плечи опустились, и он смотрел на закрытую дверь, словно надеялся, что она откроется и Сонмин вернётся. Юнги покачал головой. Он так надеялся, что альфа изменится. Что повзрослеет, оставит свои старые привычки, перестанет быть тем, кем был всегда. Но ошибся. Хосок остался прежним. И теперь, глядя на опустошённое лицо брата, Юнги чувствовал не злость, а горечь. — Хосок, — позвал Юнги, и старший поднял взгляд. В глазах его плескалась такая боль, что Мин на секунду пожалел его. Но только на секунду. — Оставь его. — Нам нужно поговорить, — твёрдо произнёс Хосок и развернулся к двери. — Сонмин давал тебе шанс, — грустно усмехнулся Юнги. — Но ты его просрал. Оставь его. Вы лишь сломаете друг друга. Хосок сжал кулаки. Костяшки побелели, руки затряслись, но он ничего не сказал. Только вышел, закрыв за собой дверь так же тихо, как и Сонмин. Юнги остался один. Он потер переносицу, чувствуя, как наваливается усталость. Потом достал из ящика стола сигареты и зажигалку. Вытащил одну, долго крутил в пальцах, прежде чем прикурить. Глубоко затянулся, выпуская дым в потолок. Нужно было отвлечься. От мыслей о Хосоке, который снова всё испортил. От мыслей о Сонмине, который сейчас, наверное, плачет где-то в своей комнате. От мыслей о Чимине, который пах смородиной и смотрел на него с доверием. Он затянулся снова, и дым заполнил лёгкие, вытесняя всё остальное. Но на запястье всё ещё горело прикосновение тонких пальцев, и сердце билось в унисон чьему-то далёкому дыханию. *** Когда Хосок вышел из кабинета Юнги, он направился в комнату Сонмина. Шаги его были тяжёлыми, но решительными. Он знал, что должен сделать это. Надо было объясниться, извиниться, признать свою ошибку. Альфа был твёрд в своём решении, потому что понимал: он не сможет жить без этого омеги. Без его улыбки, без запаха клубники, без того, как он смотрит снизу вверх, когда хочет о чём-то попросить, но стесняется. Без того, как спит, уткнувшись носом в грудь, и тихо сопит во сне. Почему Хосок не думал об этом раньше? Почему он не понимал, как важен для него Сонмин? Зачем ему понадобился тот омега, чужой запах, чужие руки, чужое тело? Зачем он позволил себе эту слабость, зная, что Сонмин ждёт его дома? Зная, что Сонмин верит ему? Альфа подошёл к комнате и постучал. — Уходи! — послышалось из-за двери. Голос Сонмина был сдавленным, отчаянным, полным боли. Каждое слово врезалось в грудь, но Хосок не мог уйти. Не сейчас. Не после всего. Он не стал слушать. Открыл дверь и вошёл внутрь. Сонмин вскочил с кровати и отвернулся к окну. Но Хосок успел увидеть — мокрые дорожки на щеках, покрасневший нос, опухшие глаза. Он стоял, сжавшись, и плечи его дрожали. В комнате пахло клубникой и солью, из-за слез. — Сонмин... — начал Хосок. Голос его был хриплым, чужим. — Чёрт, прости меня. Я виноват... — Виноват? — Сонмин грустно усмехнулся и повернулся к нему. Хосок увидел, как по щекам омеги скатились новые слёзы. Они текли быстро, одна за другой, оставляя влажные дорожки. Сонмин всхлипнул, и это всхлипывание разорвало тишину. — Тебе плевать на меня! — закричал он, и голос его сорвался. — Ты трахался со мной, а потом шёл к другим! Так всегда было, есть и будет! Ты не изменишься, Хосок! Грёбаный бабник! Ненавижу! Каждое слово прилетало в Хосока, как пощёчина. Слова резали, жгли, заставляли кровь закипать. Он хотел обнять омегу, прижать к себе, просить прощения, сжать в объятиях так крепко, чтобы тот понял — больше никогда, никогда. Но с каждым словом альфа чувствовал, как внутри что-то закипает. Как гнев поднимается откуда-то из глубины, застилая глаза красной пеленой. Годы, проведённые с отцом Юнги, научили его одному: на боль нужно отвечать агрессией. Слабость — это смерть. Слёзы — это поражение. Только тот, кто бьёт первым, остаётся стоять. В голове что-то щёлкнуло. — Закрой рот! — зарычал Хосок, и голос его ударил, как хлыст. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он видел, как по щекам Сонмина текут слёзы — быстрее, сильнее, как он вздрагивает и всхлипывает после каждого произнесённого слова. Видел боль в глазах, что ещё недавно смотрели на него с такой любовью, что у него перехватывало дыхание. — Я разве что-то обещал тебе? — продолжал Хосок, и его уже было не остановить. — Я не заставлял тебя спать со мной! Ты сам меня позвал в первый раз! Сонмин сжался, словно от удара. Его плечи поднялись, он стал меньше, незаметнее, пытался исчезнуть. — Ты как последняя шлюха отдавался мне каждый раз! Слова вылетали, и Хосок не мог их остановить. Не мог взять назад. Не мог закрыть рот, хотя видел, как разрушает всё, что между ними было. Как разбивает сердце, которое доверилось ему. Как превращает любовь в ненависть. Он замолчал, тяжело дыша. Комната плыла перед глазами. Сонмин стоял, вжавшись в подоконник, и смотрел на него пустыми, мокрыми глазами. В них не было боли. Не было обиды. Не было ничего. Хосок развернулся и вышел из комнаты, даже не взглянув на омегу. В коридоре он остановился, прижался лбом к холодной стене и закрыл глаза. В ушах всё ещё звучал этот крик: «Ненавижу!». Собственные слова жгли, как кислота: «Ты как последняя шлюха...» Он ударил кулаком по стене. Раз, другой. Кровь выступила на костяшках, но боль была где-то далеко. Не здесь. — К чёрту, — прошептал он. — К чёрту этого омегу. К чёрту чувства. К чёрту всё это. *** После того, как Хосок вышел, Сонмин медленно спустился по стене. Ноги не держали. Тело стало ватным, чужим, непослушным. Он сполз вниз, прижимаясь спиной к холодной стене, и зарыдал в голос. Громко, отчаянно, не сдерживаясь. Никто не услышит — или уже всё равно. Было больно. Невыносимо. Омега чувствовал, как внутри что-то ломается, крошится, разрывается на куски. Словно кто-то взял его сердце и сжал в кулаке, сжимал всё сильнее, пока оно не начало трещать, пока не пошли трещины, пока не рассыпалось в пыль. Он не знал, что может быть так больно. Не знал, что слова могут ранить сильнее ножа. Все слова, сказанные Хосоком, осели внутри, как осколки стекла. Они впивались в грудь, в горло, в глаза. «Ты как последняя шлюха отдавался мне каждый раз». Слова крутились в голове, не давая дышать. Сонмин зажимал уши, пытаясь заглушить их, но они звучали изнутри, из самой глубины, где всё ещё жила любовь к этому альфе. Альфа прав. Сонмин сам позвал его в первую ночь, когда началась течка. Сам звал каждый раз, когда скучал. Сам навоображал себе невесть что. Сам придумал любовь там, где была только похоть. Сам во всём виноват. Слёзы текли по щекам, капали на колени, на руки, на пол. Он вытирал их, но они появлялись снова. Всё было мокрым — лицо, руки, одежда. Всё внутри было мокрым и пустым. Сам виноват, что влюбился. Хосок не был обязан отвечать на его чувства. Не был обязан любить его. Не был обязан оставаться. Он всегда был таким — свободным, ветреным, никому не принадлежащим. Сонмин знал это. Знал с самого начала. Но надеялся. Верил в то, что альфа нагуляется и вернётся к нему, как всегда. Он слышал, как дверь открылась, но поднять голову не было сил. Перед глазами всё ещё плыло, мир расплывался в мокрых разводах. Но омега понял, что это Юнги. Только он двигался так бесшумно, только он умел появляться, когда боль становилась невыносимой. Он слышал, как старший подошёл к нему и сел рядом на пол. Не на стул, не на кровать — на холодный пол, рядом, как равный. Тяжёлая рука легла на плечо, а потом Юнги прижал Сонмина к себе. Омега зарылся носом в его грудь, чувствуя знакомый запах чёрного чая с перцем, и слёзы с новой силой хлынули из глаз. — Прости меня, — шептал Юнги, гладя его по голове. — Я должен был раньше влезть в это. Должен был остановить его. Должен был защитить тебя. Сонмин всхлипнул, и рыдания сотрясли всё тело. Надо было слушать Юнги. Когда он говорил, что Хосок не лучший выбор. Что он слишком ветреный. Что не сможет оценить то, что ему дают. Надо было слушать, но он не слушал. Он верил только сердцу, а сердце ошиблось. — Он не заслуживает тебя, — продолжал Юнги, и голос его звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась сдерживаемая ярость. — Никто не заслуживает таких слёз. Сонмин зарылся лицом в его свитер, чувствуя, как ткань намокает. Пальцы вцепились в ткань, словно он боялся, что если отпустит, то упадёт в пропасть. Юнги обнимал его крепко, одной рукой гладил по спине, другой — по голове, и это тепло, это спокойствие, эта надёжность были единственным, что держало его на плаву. — Всё будет хорошо, — шептал альфа. — Ты справишься. Я рядом. Я всегда буду рядом. Сонмин хотел ответить, но не мог. Слова застревали в горле, разбивались о слёзы, о боль, о пустоту. Только тихий вой вырывался из груди, и Юнги баюкал его, как маленького, качая из стороны в сторону, пока тело не перестало дрожать, пока всхлипы не стали реже. — Отдыхай, — сказал Юнги, когда Сонмин затих. — Я никуда не уйду. Омега кивнул, чувствуя, как веки тяжелеют. Усталость навалилась, придавила, заставила забыть о боли, о словах, о том, что случилось. Последнее, что он почувствовал, прежде чем провалиться в темноту, — рука Юнги, всё так же гладящая по голове. И шёпот: — Спи. Я здесь. Я с тобой. А в коридоре, прижавшись спиной к стене, стоял Хосок и слушал, как плачет его омега. Он слышал каждое рыдание, каждый всхлип, каждое слово Юнги. И чувствовал, как внутри, вслед за сердцем Сонмина, рассыпается на куски его собственное. Он оттолкнулся от стены и пошёл прочь, не оглядываясь. Каждый шаг уводил его всё дальше от комнаты, от запаха клубники, от того, что могло бы стать его спасением. Он не знал, что сделал. Или знал, но боялся себе в этом признаться. *** Намджун решил сделать ещё одну попытку. Он лежал без сна, глядя в потолок, и перебирал в голове варианты. Вязание? Джин не из тех, кто может сидеть на месте, перебирая спицами. Кулинария? В больнице он и так готовит рецепты, прописывает диеты, это слишком напоминает работу. Фотография? Слишком похоже на то, что уже делает Сонмин, а Джин не любит повторяться. Фортепиано. Мысль пришла неожиданно, но зацепилась и не отпускала. Джин любил музыку. Намджун замечал, как он замирает, когда в кафе играет пианист. Как пальцы его начинают двигаться в такт мелодии, словно сами собой. Как он иногда напевает что-то себе под нос, готовя ужин. Альфа сел на кровати, посмотрел на спящего омегу и улыбнулся. Даже если сегодня не получится, даже если фортепиано не станет тем самым хобби, он будет искать дальше. Снова и снова. Пока его омега не найдёт то, что ему по-настоящему нравится. Не работу, не обязанность, не способ отвлечься, а настоящее, живое увлечение, которое будет приносить радость. Намджун встал пораньше, стараясь не шуметь. На кухне он включил тусклый свет и принялся за дело. Рис варился в кастрюле, яичница шипела на сковороде, тосты поджаривались до золотистой корочки. Альфа двигался медленно, осторожно, словно боясь, что еда может сбежать. Он вспомнил прошлый раз, когда всё сгорело, и теперь проверял каждую конфорку каждые две минуты. На удивление, ничего не спалилось. Рис был рассыпчатым, яичница — с румяными краями, тосты — хрустящими. Намджун разложил всё по тарелкам, налил свежезаваренный кофе в любимую кружку Джина и только после этого отправился в спальню. Омега спал, свернувшись калачиком, уткнувшись носом в подушку. Волосы растрепались, одна рука свесилась с кровати, вторая прижимала к себе край одеяла. Намджун сел на край кровати, провёл пальцами по мягким волосам. — Джин-и, — тихо позвал он. — Просыпайся. Омега зашевелился, не открывая глаз, потянулся и снова замер. — Ещё пять минут, — пробормотал он в подушку. — Не выйдет, — усмехнулся Намджун. — Завтрак готов. И сегодня мы снова едем искать твоё хобби. Джин приоткрыл один глаз, сонный, недоверчивый. — Опять? — Опять, — подтвердил альфа. — И будем искать столько, сколько нужно. Омега вздохнул, сел на кровати, потёр глаза и посмотрел на Намджуна. В его взгляде была усталость, но была и благодарность. — Ты не сдаёшься, да? — Нет, — ответил Намджун просто. — Никогда. Джин улыбнулся, потянулся к нему и чмокнул в щёку. Запах кофе и свежих тостов дразнил, звал на кухню. — Ладно, — сказал омега. — Уговорил. Но если сегодня опять ничего не выйдет, я буду жаловаться. — Жалуйся сколько хочешь, — рассмеялся Намджун. — Я всё равно не отступлю. Джин встал с кровати и направился в ванную, а альфа пошёл накрывать на стол. За окном вставало солнце, и день обещал быть хорошим. Каким бы ни был результат, он был готов идти дальше. Ради улыбки своего омеги. Ради того, чтобы он наконец нашёл то, что будет греть душу. Машина остановилась у невысокого здания из светлого кирпича с большими арочными окнами. Джин вышел, огляделся и вопросительно посмотрел на Намджуна. — Студия? — спросил он, разглядывая вывеску. — Музыкальная? — Угадал, — альфа взял его за руку и повёл ко входу. — Здесь есть несколько залов для репетиций. Я арендовал один. Внутри пахло деревом и тишиной. Длинный коридор уводил вглубь, стены были увешаны афишами концертов и фотографиями музыкантов. Намджун уверенно шагал вперёд, пока не остановился у массивной двери в конце коридора. — Закрой глаза, — сказал он, поворачиваясь к Джину. — Что за таинственность? — улыбнулся омега, но послушно зажмурился. Намджун открыл дверь, взял Джина за плечи и осторожно повёл внутрь. — Открывай. Джин распахнул глаза и замер. Просторная комната была залита мягким светом, падающим из высоких окон. Посередине стоял чёрный рояль — массивный, сияющий, с открытой крышкой, под которой блестели клавиши. На полу лежал тёмный ковёр, в углу примостился диван, а на подоконнике стояла ваза с живыми цветами. — Ты... — Джин перевёл взгляд на Намджуна. — Ты хочешь научить меня играть? — Если ты захочешь, — альфа подошёл к роялю, провёл пальцами по гладкой поверхности крышки. — Я сам учился в детстве. Не профессионал, конечно, но основы знаю. — Я не знал, — тихо сказал Джин, подходя ближе. — Я не говорил, — Намджун сел на банкетку, снял крышку с клавиш. — Хочешь, сыграю что-нибудь? Джин кивнул, устраиваясь рядом на диване. Пальцы Намджуна легли на клавиши. Сначала тихо, почти неслышно, а потом музыка заполнила комнату. Мелодия была простой, но тёплой, напоминающей о чём-то далёком и светлом. Джин закрыл глаза, слушая, как звуки перетекают друг в друга, как руки альфы двигаются плавно, уверенно. Когда Намджун закончил, в комнате повисла тишина, наполненная отзвуками последних аккордов. — Красиво, — выдохнул Джин. — Теперь твоя очередь, — альфа поднялся и жестом пригласил омегу сесть. — Я не умею. — Для этого и нужно учиться. Джин неуверенно опустился на банкетку, пальцы замерли над клавишами, не решаясь коснуться. — Просто нажми, — Намджун встал сзади, накрыл его руки своими. — Не бойся. Они не кусаются. Джин нажал на первую клавишу. Звук был чистым, высоким, и он невольно улыбнулся. — Ещё, — подсказал Намджун. Омега нажал на следующую, потом на третью. Пальцы двигались неуверенно, но с каждым разом он чувствовал, как тает напряжение. Намджун водил его руками, показывая простую мелодию, ту самую, что играл только что. — Это не сложно, — удивился Джин. — Потому что я показываю простые вещи. Сложное придёт потом, если захочешь. Они играли вместе, и Джин чувствовал тепло ладоней Намджуна, чувствовал, как его руки становятся увереннее, как пальцы запоминают движение. Когда мелодия закончилась, он не сразу убрал руки с клавиш. — Понравилось? — спросил Намджун. — Да, — Джин повернулся к нему, и в глазах его светилось что-то новое, живое. — Но... я не хотел бы заниматься этим каждый день. Намджун наклонился, поцеловал его в лоб. — И не надо. Хобби — это то, что делаешь, когда хочешь, а не потому что должен. — Но ты же хотел, чтобы я нашёл что-то... — Я хотел, чтобы ты нашёл что-то, что приносит тебе радость, — перебил альфа. — И если это будет игра на фортепиано раз в неделю или раз в месяц — это уже хорошо. Джин посмотрел на рояль, потом на свои руки, потом снова на Намджуна. — А можно мы ещё немного? — спросил он. — Конечно. Альфа сел рядом, и они начали разучивать следующую мелодию. Джин путался, сбивался, смеялся над своими ошибками, и в этих мгновениях не было ничего, кроме света, музыки и человека рядом. Когда они вышли из студии, солнце уже клонилось к закату. Джин шёл, напевая что-то себе под нос, и пальцы его двигались, повторяя выученную мелодию. — Спасибо, — сказал он вдруг, останавливаясь. — За что? — За то, что не сдаёшься. За то, что ищешь. За то, что позволяешь мне просто... быть. Намджун обнял его, прижал к себе, чувствуя, как бьётся сердце омеги где-то рядом с его сердцем. — Я всегда буду искать, — ответил он. — Столько, сколько нужно. Потому что ты этого заслуживаешь. Они сели в машину, и всю дорогу домой Джин смотрел в окно, напевая мелодию, которую выучил сегодня. И в этом напеве не было грусти — только светлая, тихая радость. *** Тэхён вернулся после универа домой, но в квартире было пусто. Он открыл дверь ключом, шагнул в прихожую и сразу понял — никого. Тишина стояла такая, что было слышно, как тикают часы на кухне. — Чонгук, — позвал омега, снимая обувь. Ответа не было. Тэхён прошёл в прихожую, заглянул в шкаф. Куртки альфы не было на месте. Обувь тоже исчезла. Он обошёл каждую комнату, заглянул в спальню, на кухню, в ванную, даже на балкон — везде было пусто. Ни следа Чонгука. Только его запах — ладан, тёплый, уютный — всё ещё витал в воздухе, напоминая о том, что ещё недавно он был здесь. Сначала Тэхён растерялся. Потом внутри закипела обида. Он достал телефон, чтобы позвонить альфе, но пальцы замерли над экраном. Разве он виноват? Мысль обожгла, заставила опустить руку. Это не он приревновал. Не он накинулся с криками. Не он ушёл, ничего не сказав, оставив одного посреди улицы. Тэхён вспомнил, как стоял на тротуаре, глядя вслед улетающей машине, как ветер трепал волосы, а в груди разрасталась холодная пустота. Он откинул телефон на тумбочку. Телефон скользнул по гладкой поверхности и замер у края. Тэхён развернулся и вышел из квартиры, не оглядываясь. Он не мог оставаться один в этой квартире. Здесь всё пахло Чонгуком — подушка, на которой тот спал, его кружка на кухне, его тапочки у порога. Здесь каждое напоминание о нём было острым, как нож. Больно. Пусто. Омега спустился вниз, сел в машину и завёл двигатель. Сам не зная, куда едет, он вырулил на трассу и только через несколько минут понял, куда его несёт. На кладбище. Там, где похоронена его бабушка. Единственный человек, который всегда понимал его без слов. Единственный, кто никогда не осуждал, не упрекал, не уходил. Дорога заняла полчаса. Тэхён купил по пути цветы — алые розы, которые бабушка любила больше всего. Нашёл нужную могилу, опустился на колени, положил букет на свежую землю. Потом сел рядом, прислонившись спиной к холодному камню, и поднял глаза к небу. Оно было высоким, осенним, прозрачным. Где-то там, за облаками, бабушка смотрела на него. Тэхён верил в это. Всегда верил. — Привет, ба, — заговорил он, чувствуя, как голос дрожит. Ветер шевелил листья деревьев, шуршал сухой травой, но здесь, у могилы, было тихо. Спокойно. Так спокойно, как бывает только в местах, где время остановилось. — В прошлый раз я обещал привести Чонгука, — продолжил омега, сжимая пальцы. — Но последнее время мы очень часто ссоримся, и я не знаю, что делать. Глаза его наполнились слезами. Они жгли, давили, но он сдерживался, не позволяя им пролиться. Не здесь. Не при бабушке. Он до безумия соскучился по Чонгуку. По его крепким рукам, которые обнимали так, что мир переставал существовать. По его сладким поцелуям, от которых кружилась голова. По его запаху — ладану, который успокаивал, как молитва. По его смеху, по голосу, по тому, как он говорил «мой» на ухо, когда думал, что Тэхён уже спит. Он не понимал, что с ними происходит. Раньше они решали всё мирно. Садились, говорили, находили компромисс. Не было криков, не было обид, не было пустоты. А теперь каждое слово Чонгука резало, каждое замечание вызывало желание защищаться, нападать, доказывать, что он не виноват. Может, это он изменился? Может, раньше он просто не замечал, как альфа ревнует? Или раньше не было поводов? Он вспомнил, как учился в школе — гулял с друзьями, проводил время с Чонгуком, и никогда не было ни ревности, ни скандалов. Чонгук ждал его, улыбался, когда он возвращался, и никогда не задавал лишних вопросов. А теперь? Тэхён закрыл глаза, и слёзы всё же потекли — тихо, беззвучно, оставляя мокрые дорожки на щеках. — Я не знаю, что делать, ба, — прошептал он. — Я люблю его. Очень. Но мне больно. И я не понимаю, почему. Ветер стих, словно прислушиваясь. Листья замерли на ветках. Даже птицы перестали петь. — Может, я неправильно себя веду? Может, я должен чаще говорить ему, что люблю? Или не должен общаться с теми, кто ему не нравится? Но я же не могу... я не могу жить только им. Я хочу друзей, хочу вечеринки, хочу быть обычным студентом. Разве это плохо? Он замолчал, чувствуя, как пустота внутри становится всё больше. — Я хочу, чтобы он приехал, — прошептал Тэхён. — Хочу, чтобы обнял и сказал, что всё будет хорошо. Но он не приезжает. И я не знаю, позвонить или подождать. Я не знаю... Слёзы текли сильнее, и он уже не вытирал их. Пусть текут. Здесь можно. Здесь никто не увидит. Он сидел у могилы бабушки, смотрел в небо и ждал. Не ответа — он знал, что бабушка не ответит. Ждал, когда боль утихнет, когда слёзы высохнут, когда он сможет вернуться домой и принять решение. Позвонить или ждать. Простить или обижаться дальше. Ветер снова зашевелил листья, и Тэхёну показалось, что кто-то гладит его по голове. Он закрыл глаза и представил бабушкины руки — тёплые, морщинистые, пахнущие пирогами и ванилью. — Что мне делать, ба? — спросил он в последний раз. Но ответа не было. Только тишина, ветер и далёкие облака, плывущие по осеннему небу. *** Чонгук вновь стоял посреди старой квартиры Тэхёна. Утренний свет пробивался сквозь незанавешенные окна, ложился на голые стены, на застеленный плёнкой пол, на банки с краской, составленные в углу. В воздухе всё ещё пахло свежей штукатуркой и деревом — тем особым запахом перемен, который появляется, когда старое уходит, уступая место новому. Даже несмотря на то, что они с Тэхёном поругались вчера, нужно было продолжить работу. Чонгук знал: если он остановится сейчас, то, возможно, не вернётся сюда уже никогда. А этот уголок — маленькая квартирка с тополями за окном — был нужен Тэхёну. Нужен, даже если тот ещё не знает об этом. Конечно, в душе всё ещё жила обида. Слова, сказанные вчера, жгли, не давали покоя. «Ты настолько не уверен в себе, что начал ревновать меня к каждому столбу?» — эта фраза крутилась в голове, застревала, как заноза. Но обида — не повод всё бросать. Не повод разрушать то, что строилось так долго и так бережно. Альфа решил: сегодня он поработает, а потом поедет домой, к Тэхёну. Они поговорят. На свежую голову, без криков, без обвинений. Он объяснит, почему ему было больно. Выслушает, почему Тэхён так остро отреагировал. И они найдут выход. Они всегда находили. Чонгук снял куртку, повесил её на единственный оставшийся в прихожей крючок и прошёл в комнату. Сегодня в планах было сделать надписи на той самой стене — той, что станет сердцем этой квартиры. И заняться гостиной. Он подошёл к стене, провёл рукой по загрунтованной поверхности. Вчера он выровнял её, покрыл тёмно-синей краской. Теперь она ждала — ждала слов, которые станут якорем для его омеги. Чонгук открыл банку с золотой краской, взял тонкую кисть и подошёл ближе. Первое слово родилось само собой: «Ты». Крупно, в самом центре. Потом, чуть ниже и левее: «пахнешь ванилью и домом». Кисть двигалась уверенно, словно слова не придумывались, а просто всплывали из глубины, из того самого места, где хранилось всё, что он чувствовал к Тэхёну. «Когда ты спишь, я смотрю на тебя и не могу поверить». «Ты сказал "привет", а я уже понял». Чонгук писал и чувствовал, как обида постепенно отпускает, как напряжение в плечах спадает, как слова, выведенные золотом на тёмно-синем, становятся не просто надписями на стене, а обещанием. Ему самому и Тэхёну. Закончив со стеной, он отошёл на несколько шагов, оценивая работу. Слова складывались в историю — их историю. О том, как они встретились. О том, как Чонгук понял, что пропал. О том, как Тэхён стал его домом. И внизу, самая последняя фраза: «Здесь твоё место. Здесь ты всегда можешь вернуться». Чонгук убрал кисти, закрыл банку с краской и перешёл в гостиную. Здесь работы было меньше — нужно было поклеить оставшиеся обои, расставить мебель, которая уже ждала в углу, завёрнутая в плёнку. Он работал молча, сосредоточенно, и мысли его постепенно успокаивались, собирались в чёткую линию. Вечером он вернётся домой. Они поговорят. Чонгук скажет, что боится потерять Тэхёна. Скажет, что ревнует не потому, что не доверяет, а потому, что слишком сильно любит. Скажет, что эта квартира — не для того, чтобы скрываться, а для того, чтобы было куда вернуться, если вдруг станет слишком тесно. Он верил, что Тэхён поймёт. Потому что они всегда понимали друг друга. Потому что любовь — это не только общие ужины и поцелуи на ночь. Это ещё и умение прощать, искать компромиссы, не ломать друг друга, а строить общее будущее. Чонгук поклеил последний рулон обоев, отошёл к окну и посмотрел на тополя, залитые вечерним солнцем. Завтра он приедет сюда снова, чтобы закончить то, что начал. А сегодня — домой. К Тэхёну. Он собрал инструменты, вымыл кисти, убрал мусор. В последний раз оглядел комнату — стена с золотыми словами, свежие обои, бабушкин шкаф, который он так и не тронул. И улыбнулся. — Скоро ты всё это увидишь, — сказал он в пустоту. — И, надеюсь, поймёшь. Чонгук закрыл квартиру и вышел на парковку. Сел в машину и дал по газам. Колеса взвизгнули на асфальте, и альфа рванул со стоянки, даже не пристегнувшись. Он знал, что нарушает все мыслимые правила, но сейчас ему было плевать. В голове только Тэхён. Его голос, который звучал вчера, полный боли и обиды. Его запах — ваниль, сладкая, тёплая, родная. Его любовь, которую Чонгук, кажется, чуть не разрушил собственными руками. Машина летела по вечерним улицам, и альфа не замечал ни светофоров, ни других машин. Только дорога. Только желание поскорее оказаться дома, обнять своего омегу, попросить прощения, объяснить, почему ему было так больно. Он прокручивал в голове слова, которые скажет: «Прости, я был дураком. Я ревновал, потому что боюсь тебя потерять. Ты — всё, что у меня есть». Оказался возде дома он в мгновение ока. Припарковался, выскочил из машин и рванул к подъезду. Лифт поднимался мучительно долго, и Чонгук считал секунды, глядя на мелькающие цифры. Коридор, дверь, ключ. — Тэхён! — позвал он, влетая в прихожую. Тишина. Он обошёл комнаты — спальня, кухня, гостиная, даже ванная. Пусто. Обуви омеги нет, куртки нет. Только запах ванили, который уже начал выветриваться. Чонгук нахмурился. Посмотрел на часы. Тэхён должен был быть дома ещё четыре часа назад. Четыре часа, в которые он не знал, где его омега, с кем он, что с ним. Альфа прошёл на кухню и сел на стул, чувствуя, как внутри поднимается новая волна тревоги. Он не ел со вчерашнего дня — с того самого момента, как оставил Тэхёна на парковке у дома. Тогда кусок в горло не лез, не лез и сейчас. Желудок сжался, но мысли о еде вызывали только тошноту. В голову полезли неприятные мысли. Тэхён с Джэ Хёном. Тэхён в ресторане. Тэхён смеётся над чужими шутками. Тэхён в чужой машине. Чонгук сжал кулаки, приказал себе остановиться. Нельзя. Не сейчас. Он верит Тэхёну. Должен верить. Звук открывающейся двери разнёсся по квартире, как выстрел. Чонгук вскочил, вышел в прихожую, опёрся о косяк, стараясь выглядеть спокойным. Тэхён вошёл, закрыл за собой дверь. На щеках его ещё блестели следы слёз, глаза были красными, нос покраснел. Но он не смотрел на Чонгука. Прошёл мимо, к вешалке, начал медленно расстёгивать куртку. Альфа напрягся. Тэхён так делал, когда что-то натворил. Когда боялся признаться. Или когда чувствовал себя виноватым, но не хотел показывать это. — Где был? — спросил Чонгук, стараясь, чтобы голос звучал ровно. В его вопросе не было упрёка. Только беспокойство. На улице уже стемнело, а с омегой в темноте могло случиться всё что угодно. Тем более с таким красивым омегой, на которого вечно обращают внимание. — Разве не я должен это спрашивать? — голос Тэхёна прозвучал холодно, колюче, как первый осенний ветер. Чонгук поёжился от этого тона. Что-то было не так. Что-то он упустил. — Я был на работе, — ответил он, и слова прозвучали неуверенно. Отчасти это была правда - утром он был в офисе, выполнял новый заказ. А потом поехал в квартиру Тэхёна. Но омеге знать об этом не нужно. Сюрприз должен остаться сюрпризом. — Врёшь, — отрезал Тэхён, и в голосе его зазвенел металл. Он повесил куртку, повернулся к Чонгуку, и в глазах его не было тепла — только усталость и обида. — Мне звонил твой помощник. Просил передать, что всё выполнили. Чёрт. Чонгук мысленно выругался. Телефон сел, когда он был в той квартире, а заряжать его он так и не догадался. Совсем забыл, погружённый в работу. — Я заехал в салон, — выкрутился альфа. — Телефон сел, я не успел зарядить. — Почему ты не приехал вчера? — Тэхён смотрел на него в упор, и в этом взгляде не было прежней любви — только вопрос, требующий ответа. Чонгук нахмурился. Он не понимал, чем Тэхён недоволен. Да, он вчера не приехал. Да, оставил его на парковке и уехал. Но потому что был зол. Потому что боялся сорваться на младшем. Потому что решил, что им обоим нужно время остыть. Вместо того чтобы услышать извинения за вчерашние слова, вместо того чтобы объясниться, он получал только упрёки. Злость, которую он так старательно гасил весь день, начала снова бурлить внутри. — Ты правда не понимаешь? — голос Чонгука стал ниже, опаснее. — Понимать что? — Тэхён поднял подбородок, в глазах его зажёгся вызов. — Что ты устроил сцену ревности на пустом месте? Что ты уехал, даже не дав мне сказать слова? Что ты не брал трубку весь вечер и всю ночь? — Я не брал трубку, потому что не хотел наговорить лишнего! — Чонгук сделал шаг вперёд. — Потому что я был зол! Потому что если бы я приехал, мы бы опять поругались! — А сейчас мы не ругаемся? — усмехнулся Тэхён, но в этой усмешке не было веселья. Чонгук замолчал, чувствуя, как напряжение между ними становится почти осязаемым. Они стояли друг напротив друга, разделённые всего несколькими шагами, но расстояние казалось огромным. Непреодолимым. — Я просто волновался, — сказал Чонгук, стараясь успокоиться. — На улице темно, ты не отвечал на звонки... — Ты не волновался, — перебил Тэхён. — Ты ревновал. И сейчас ревнуешь. И не надо делать вид, что это не так. Чонгук сжал челюсть. Он был прав. Он ревновал. Бесился, представляя Тэхёна с тем альфой. Но сейчас он пытался быть выше этого. Пытался не давать волю чувствам. Пытался... — Я не буду извиняться за то, что люблю тебя, — сказал он тихо. — И за то, что боюсь тебя потерять. Тэхён замер. В глазах его что-то дрогнуло — стена, которую он выстроил, дала трещину. — Я не собираюсь тебя терять, — прошептал альфа. — Но если ты будешь продолжать в том же духе... я не знаю. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Чонгук смотрел на своего омегу, на его покрасневшие глаза, на то, как дрожат его губы, и чувствовал, как внутри всё рушится. — Я не хочу тебя терять, — повторил он. — И не хочу, чтобы ты боялся. Просто... будь со мной честен. И дай мне шанс быть честным с тобой. Чонгук стоял и смотрел на Тэхёна. Он ждал. Секунду. Две. Десять. Ждал, что омега скажет, где был. Не для того, чтобы упрекнуть, не для того, чтобы устроить сцену ревности — просто чтобы знать. Чтобы перестать представлять худшее. Чтобы верить. Альфа уже не нуждался в извинениях. Слова «прости» ничего бы не изменили. Ему нужна была правда. Простая, чистая правда. Скажи, что был у друга. Скажи, что гулял один. Скажи что угодно, только не молчи. Но Тэхён молчал. Он стоял в прихожей, опустив голову, и молчал. Пальцы его теребили край рукава, плечи были напряжены, дыхание сбито. В этой позе было столько вины, столько страха, что Чонгуку стало больно. Очень больно. Он вывернул душу. Открылся. Сказал, что ревнует, потому что боится потерять. Сказал, что любит. Сказал, что готов быть честным, если он будет честен с ним. А его омега стоит напротив и молчит. Чонгук сжал кулаки, разжал. Сжал снова. Руки дрожали, но не от злости — от бессилия. У него не было сил. Не было сил спорить, не было сил умолять, не было сил вытягивать из Тэхёна слова, которые тот не хотел говорить. Видимо, сегодня ему опять придётся спать в салоне. На жёсткой кушетке, под звуки уличных машин, без запаха ванили, без тепла рядом. Одному. Он обошёл Тэхёна, стараясь не задеть его плечом. Взял с тумбочки ключи, открыл дверь. Альфа до последнего надеялся, что омега пойдёт за ним. Что окликнет, скажет хоть что-нибудь, остановит. Он даже замедлил шаг, переступил порог, замер на секунду. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Тишина. Двери лифта закрылись, и сквозь щель Чонгук видел всё ту же прихожую, всё ту же фигуру, застывшую у вешалки. Тэхён даже не выглянул. Лифт поехал вниз, а альфа прислонился к холодной стене кабины и закрыл глаза. В голове гудело, в груди было пусто. Он не знал, что делать. Не знал, как вернуть то, что было. Не знал, сможет ли вернуть. На улице он сел в машину, завёл двигатель и долго сидел, глядя на освещённые окна квартиры. Там, за шторами, двигалась тень. Тэхён не лёг спать. Может, ждал его. Может, собирал вещи. Может, плакал. Чонгук нажал на газ и выехал со двора. В салоне он упал на кушетку, уставился в потолок и прошептал в пустоту: — Что же ты делаешь со мной, Тэхён? Ответа не было. Только тишина, шум машин за окном и запах ванили, въевшийся в одежду, в кожу, в самое сердце. *** Время перевалило уже за полдень, когда в палату к Чимину пришёл Тэхён. Солнце стояло высоко, заливая больничную комнату тёплым золотистым светом, который ложился на белую кровать, на бледное лицо Чимина, на пепельные волосы, рассыпавшиеся по подушке. Омега обрадовался другу, но что-то было не так. Тэхён улыбался, смеялся, рассказывал какие-то истории из университета, но его глаза — эти глаза, которые Чимин помнил такими светлыми, такими живыми — сегодня выглядели слишком грустными. В них не было прежнего блеска, только тень, которая пряталась за улыбкой. И Чонгук сегодня не пришёл. Обычно альфа появлялся вместе с Тэхёном, молчаливый и сосредоточенный, садился у окна и ждал, пока омеги наговорятся. Но сегодня его не было. В палате ещё сидел Намджун, но старший, казалось, был погружён в свою книгу — толстый том в кожаном переплёте, который он листал неторопливо, не вмешиваясь в разговор. Иногда он поднимал глаза, бросал быстрый взгляд на Чимина и снова возвращался к чтению. Но его присутствие успокаивало — как тихая гавань, в которой можно укрыться от шторма. — А помнишь, как мы с тобой урок хотели прогулять, перепрыгнули через забор и порвали штаны? — вдруг вспомнил Тэхён, и в голосе его появились тёплые, почти детские нотки. Чимин тихо засмеялся. Конечно, он помнил. Они тогда решили, что математика подождёт, а солнце и свобода важнее. Забор оказался выше, чем казалось, и приземление было не самым удачным — оба порвали джинсы. Они стояли друг напротив друга и хохотали до слёз, прикрывая дыры ладонями. — А потом мы боялись идти домой, — подхватил Чимин, и голос его стал мягче. — Думали, что родители будут ругать. — И пошли к тебе, думали, что никого нет, — добавил Тэхён, и улыбка его стала чуть светлее. — А там твой папа... — И он не ругал, — закончил Чимин, чувствуя, как тепло разливается в груди. — Только смеялся. Они оба замолчали, но молчание это было тёплым, полным воспоминаний о времени, когда мир был другим — светлым, безопасным, полным любви. Чимин наблюдал за Тэхёном и улыбался. Пусть улыбка только слегка касалась его губ, она была искренней. Они общались как в старые добрые времена. Когда родители Чимина ещё были живы, когда не было никакого дяди, и никто не запрещал общаться с Тэхёном. Словно не было тех двух лет, которые Чимин был вынужден избегать друга, даже учась с ним в одном классе. Словно можно было вернуть всё назад. Но время неумолимо, и у каждого есть свои шрамы. — Чимин... — Тэхён замялся, голос его стал тише, почти неслышным. Он теребил край одеяла, не глядя на друга. — Почему... почему ты перестал со мной общаться? Вопрос прозвучал слишком громко для Чимина, хотя Тэхён задал его на грани слышимости. Сердце омеги пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто, отчаянно. В горле встал ком, такой огромный, что невозможно было дышать. Голова закружилась, мир начал плыть, терять очертания, а мозг безжалостно отбросил его назад. В прошлое. Туда, где дядя начал пить. Где первые удары были почти невесомыми, а потом становились всё тяжелее, пока не начали ломать рёбра. Где Чимин научился молчать, научился не плакать, научился исчезать, чтобы не быть замеченным. И тот день. Тот самый день, когда дядя, пьяный в стельку, схватил его за волосы и прошипел в самое ухо: «Если твой дружок хоть что-то узнает, если он хоть раз придёт сюда, я сделаю так, что его бабка лишится опеки. А его самого отправят в приют. Или заставят родителей забрать его в другую страну. Хочешь этого?» Чимин не хотел. Он знал, что дядя может. Знал, что у него есть связи, знакомые, деньги. Знал, что Тэхён, с его бабушкой, которая еле сводила концы с концами, будет беззащитен. И тогда Чимин решил, что не хочет рушить жизнь друга. Решил, что если оттолкнёт Тэхёна, будет проще для всех. Он надеялся, что Тэхён забудет. Перестанет лезть. Найдёт других друзей. Слёзы застелили глаза. Всё поплыло — стены, кровать, лицо Тэхёна. Сердцебиение участилось, стало таким быстрым, что, казалось, сердце сейчас вырвется из груди. Дышать стало невыносимо больно, словно рёбра снова ломали, снова сжимали, снова. — Я... — начал Чимин и не смог продолжить. Голос его превратился в сиплый, едва слышный хрип. Пальцы вцепились в одеяло, побелели на сгибах. Он уже не видел, как Намджун отложил книгу, как подскочил к нему. Не видел испуг в глазах Тэхёна, который вдруг стал таким огромным, таким отчаянным. Перед ним был дядя. Тот самый дядя, который грозился уничтожить каждого, кто узнает, что происходит в стенах этого дома. Он стоял, нависал, давил, и голос его звучал в ушах, заглушая всё остальное. — Ты никому не нужен. Ты ничто. Если скажешь хоть слово — я убью их всех. — Чимин! — голос Намджуна пробился сквозь пелену, твёрдый, но мягкий. — Чимин, посмотри на меня. Ты в безопасности. Тебя никто не тронет. Слышишь? Руки альфы легли на плечи, придерживая, не давая упасть. Чимин смотрел на него, но не видел. Перед глазами всё ещё стоял дядя, с его перегаром, с его кулаками, с его обещаниями уничтожить всё, что Чимин любил. — Дыши со мной, — приказал Намджун. — Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Чимин пытался, но воздух не шёл. Каждый вдох был как нож, как удар, как напоминание о том, что он сделал, чтобы защитить друга. — Чимин-и, — Тэхён стоял рядом, такой испуганный, такой потерянный. — Чимин-и, прости, я не хотел, я не знал... Он протянул руку, но Чимин отшатнулся. — Не надо, — выдохнул он, и голос его был чужим, не своим. — Он убьёт тебя. Он всех убьёт. — Никто никого не убьёт, — Намджун говорил ровно, спокойно, но в голосе его чувствовалась сталь. — Чимин, посмотри на меня. Твой дядя здесь? Его нет. Он не может тебе навредить. Никто не может. Чимин смотрел на него, и постепенно лицо альфы вытесняло лицо дяди. Комната переставала плыть, возвращалась на свои места. Стены, кровать, капельница, кардиомонитор. Тэхён, бледный, с дрожащими губами. — Прости, — прошептал Чимин, и слёзы хлынули с новой силой. — Я не хотел тебя терять. Я думал, так будет лучше. Я думал, если оттолкну, ты будешь в безопасности. Тэхён всхлипнул и, не спрашивая разрешения, обнял его. Крепко, как тогда, когда они были детьми и боялись темноты. — Дурак, — прошептал он в плечо Чимину. — Дурак. Я бы никогда не бросил тебя. Никогда. Чимин закрыл глаза и позволил себе поверить. В тепле объятий друга, в его запахе ванили, в том, что теперь всё будет по-другому. *** - Я готов, — Бом Гю зашел на кухню. Его голос прозвучал тише, чем обычно, но он старался держаться ровно. Омега был одет с иголочки: безупречная стрелка на брюках, идеально повязанный галстук, воротник рубашки, который он поправил уже трижды за последнюю минуту. Эта показная аккуратность была его броней. Хон Ха Джун посмотрел на младшего, задержав взгляд на его напряженных плечах, а затем перевел глаза на чашку с кофе, стоящую перед ним. Горячий напиток давно остыл, на поверхности образовалась тонкая пленка, но альфа даже не притронулся к нему. Он сидел за столом, опершись локтями на столешницу, и чувствовал, как в груди разрастается глухая тяжесть. Сегодня им нужно было съездить к отцу Ха Джуна. Дом, где ни одна мелочь не ускользала от цепкого взгляда старшего Хона, где даже запах омеги мог стать поводом для долгого, унизительного разговора. Ха Джун знал, о чем будет спрашивать отец. Знал, какие слова выберутся из-за стола, чтобы впиться в самое уязвимое место. И он не хотел, чтобы Бом Гю это слышал. — Может, — Альфа прочистил горло, и этот звук в тишине кухни прозвучал слишком громко. — Может, ты все-таки останешься дома? — спросил Хон, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно, но в нем прорезалась хрипловатая нотка просьбы. Бом Гю опустил голову. Свет утренней лампы упал на его затылок, высветив беззащитную линию шеи, которую омега неосознанно прикрыл, чуть сильнее натянув воротник. — Если я не поеду с вами, вам тоже может достаться, — тихо произнес он. В его словах не было обиды, только усталая, выстраданная правда. Ха Джун сжал челюсть, желваки заходили под тонкой кожей. — Мне не впервой, — отчеканил он, и в этом коротком предложении прозвучала сталь, выкованная годами таких поездок. — Но я не хочу, чтобы это слушал ты. Он не сказал: «Я не хочу, чтобы он смотрел на тебя так, будто ты пустое место». Он не сказал: «Я не хочу, чтобы ты потом всю ночь не спал, глядя в потолок». Он просто смотрел на омегу, и в его взгляде смешались злость на отца, вина за то, что он не может оградить этого омегу, и нежность, которую он редко позволял себе при свете дня. — Все в порядке, — пробормотал Бом Гю, но его пальцы дрожали, когда он потянулся к чайнику, чтобы хоть чем-то занять руки. Он не поднимал глаз, и в этой его покорности было столько скрытого мужества, что у Ха Джуна свело живот. Ха Джун вздохнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от нежелания делать то, что он собирался. Ну что ж с ним делать? Этот омега — упрямый, покорный, сломленный — стоял перед ним и ждал, когда его используют. В очередной раз. Альфа встал, сполоснул кружку под струёй воды, чувствуя, как холод обжигает пальцы, хотя вода была едва тёплой. Поставил чашку на сушилку, вытер руки о полотенце, потянул время, словно отсрочка могла что-то изменить. Но Бом Гю стоял на том же месте, не двигаясь, не торопя, и в этом застывшем ожидании было столько выученной покорности, что у Ха Джуна сжалось сердце. Он подошёл к омеге, остановился напротив, чувствуя, как тяжело даётся каждое слово. — Мне нужно... — Альфа сглотнул, ком в горле мешал говорить. — Мне нужно потереться о твою шею, чтобы отец поверил. Бом Гю кивнул. Не вздрогнул, не отшатнулся, даже глаза не открыл. Только чуть склонил голову, подставляя шею, и замер. Тонкая кожа на сгибе, где бился пульс, была бледной, почти прозрачной, и на ней уже не было следов страха — только тихая, безропотная покорность. Ха Джун видел, как дрожат ресницы омеги, как пальцы, сжатые в замок перед собой, побелели на сгибах. Но он не отступал. Ха Джун не хотел этого делать. Он мысленно просил прощения у омеги за то, что ему приходится это проходить. За то, что он, взрослый мужчина, не может защитить его от собственного отца. За то, что единственный способ уберечь Бом Гю от худшего — это сделать вид, что худшее уже случилось. Чтобы отец поверил, что они переспали, Бом Гю должен пахнуть им. Поэтому омега уже несколько дней спал в одежде Ха Джуна — в старых футболках, которые альфа специально достал из шкафа, в пижамных штанах, которые были ему велики, но Бом Гю носил их, не жалуясь. Запах въелся в кожу, смешался с его собственным, но этого было недостаточно. Нужно было больше. Нужно было, чтобы альфа оставил свой запах на самой чувствительной, самой интимной части тела омеги. Альфа наклонился к шее Бом Гю, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он старался дышать медленно, чтобы не напугать, чтобы не сделать больно, чтобы не быть похожим на тех, кто уже делал это с этим омегой. Он провёл носом по паховой железе — там, где запах остаётся дольше всего. Кожа была прохладной, гладкой, пахла чем-то сладким и горьким одновременно — её собственным запахом, смешанным с запахом его одежды. Бом Гю не дышал. Замер, как статуя, как зверёк, притворившийся мёртвым, чтобы его не тронули. Ха Джун почувствовал, как дрожь пробежала по телу омеги, как напряглись мышцы плеч, как сжались пальцы. Но он не отстранился. Не сказал ни слова. Просто стоял, позволяя альфе делать то, что нужно. — Всё, — прошептал Ха Джун, отстраняясь. Бом Гю открыл глаза. В них не было страха — только пустота, та самая, которая была в первый день. И почему-то эта пустота была страшнее любых слёз. — Поехали, — сказал омега и направился к выходу, не оглядываясь. Ха Джун смотрел ему вслед, чувствуя, как тяжесть давит на плечи. Он обещал себе, что это будет последний раз. Что больше он не позволит отцу использовать этого омегу. Что он найдёт способ защитить Бом Гю, даже если для этого придётся пойти против собственной семьи. Он накинул пальто, взял ключи и вышел следом. В машине они сидели молча, и тишина эта была тяжёлой, как свинец. Бом Гю смотрел в окно, и в стекле отражалось его лицо — бледное, застывшее, с глазами, которые смотрели в никуда. Ха Джун сжал руль, чувствуя, как внутри закипает злость. Не на омегу. На себя. На отца. На мир, который ломает таких, как Бом Гю, и делает из них послушных кукол. — Я что-то сделал не так? — вдруг спросил омега, не поворачивая головы. — Что? — Ха Джун не понял. — Я пахну не так? Вы молчите. Значит, я сделал что-то не так. Альфа резко повернулся к нему, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Ты всё сделал правильно, — сказал он твёрдо. — Я молчу, потому что... потому что не знаю, как попросить у тебя прощения. Бом Гю медленно повернул голову, и в его глазах мелькнуло что-то живое — удивление, смешанное с недоверием. — За что? — За всё, — выдохнул Ха Джун. — За то, что ты здесь. За то, что ты должен это делать. За то, что я не могу тебя защитить. Омега долго смотрел на него, и в этом взгляде была такая боль, что у альфы перехватило дыхание. — Вы уже защищаете, — тихо сказал Бом Гю. — Вы единственный, кто защищает. Он отвернулся к окну, и разговор был окончен. Но эти слова остались в машине, в тишине, в сердце Ха Джуна, и они жгли, как огонь. Дом отца вырос перед ними через полчаса — массивное здание из серого камня, с высокими окнами и коваными воротами, которые медленно открылись, впуская их. Ха Джун чувствовал, как напряжение с каждой секундой становится всё сильнее. Бом Гю рядом замер, даже дышать стал тише. — Держись рядом, — сказал альфа, выходя из машины. — И не отвечай на его вопросы, если не хочешь. Я буду говорить. Омега кивнул, и они вместе направились к дому. На пороге их уже ждали — старый слуга, который служил отцу ещё когда Ха Джун был ребёнком, и сам Хон Сон Ки, сидящий в кресле в гостиной, с газетой в руках и с тем самым холодным, оценивающим взглядом, который Ха Джун помнил с детства. — А, явились, — сказал он, откладывая газету. — Проходите. Взгляд его скользнул по сыну, остановился на Бом Гю, и на губах появилась довольная, хищная усмешка. — Хорошо пахнешь, — сказал он омеге. — Значит, не зря старался. Ха Джун почувствовал, как Бом Гю рядом стал белее полотна, но омега не отступил, не спрятался. Только опустил голову, пряча глаза, и замер, ожидая, когда этот кошмар закончится. Альфа сделал шаг вперёд, заслоняя собой Бом Гю, и встретил взгляд отца. — Ты хотел нас видеть, — сказал он ровно. — Мы здесь. Говори, что хотел. Сон Ки усмехнулся, но в глазах его не было веселья. — Молодец, сынок, — сказал он. — А я уж думал, ты не справишься. Но раз справился... — он перевёл взгляд на омегу, спрятавшегося за спиной альфы. — Значит, скоро будет наследник. Ха Джун сжал кулаки, чувствуя, как внутри всё закипает. — Наследник будет, — сказал он. — Когда мы будем к этому готовы. А пока... пока не лезь в нашу жизнь. Сон Ки медленно поднялся с кресла, и в этом движении было столько силы, что Ха Джун невольно напрягся. — Это наша жизнь, — сказал он тихо. — И не забывай, кому ты обязан всем, что имеешь. Он подошёл ближе, заглядывая через плечо сына на омегу, и усмехнулся. — Береги его, — сказал он. — Он теперь дорогого стоит. Ха Джун молчал, чувствуя, как дрожит Бом Гю за его спиной. Молчал, потому что знал: любое слово, сказанное сейчас, может стать оружием против них. — Мы пойдём, — сказал он, разворачиваясь. Он взял Бом Гю за руку — впервые за всё время — и повёл его к выходу, чувствуя, как тонкие пальцы сжимают его ладонь в ответ. В машине они снова молчали. Но теперь в этом молчании было что-то другое — не отчаяние, а облегчение. — Вы держали меня за руку, — вдруг сказал Бом Гю, глядя на свои пальцы. — Ты не против? — спросил Ха Джун. Омега покачал головой. А потом, впервые за всё время, улыбнулся. Робко, неуверенно, но улыбнулся. — Не против, — сказал он. Ха Джун завёл двигатель и выехал со двора, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое. Они ещё не победили. Они ещё не свободны. Но сегодня они выиграли маленькую битву. И это было начало. *** Кан Дон Вон сидел в своём кабинете, перебирая бумаги, когда тишину разорвала вибрация телефона. Звук был резким, непривычным в этом полумраке, где только настольная лампа выхватывала из темноты стопки документов и пепельницу, полную окурков. Кан замер, рука с бумагой застыла на полпути к столу. Он медленно перевёл взгляд на экран — и сердце его пропустило удар. Босс. Руки затряслись. Холодный пот выступил на спине, побежал по позвоночнику ледяными мурашками. Кан сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло, а язык стал ватным. Он знал этот номер наизусть, но каждый раз, когда он загорался на экране, внутри всё сжималось от страха. Пришлось поднять трубку. Дрожащими пальцами он нажал кнопку принятия вызова и поднёс телефон к уху. — Да, босс, — еле проговорил альфа, и голос его прозвучал чужим, хриплым. — Есть новость о складах? — вопрос прозвучал резко, без предисловий. Кан замер. Склады. Те самые склады, которые он должен был найти уже неделю назад. Те, где Юнги хранил свой товар. Те, которые должны были стать ключом к уничтожению врага. — Н...нет, — запнулся он, чувствуя, как слова застревают в горле. В трубке повисла тишина. Такая тяжёлая, что Кану показалось, будто его оглушили. А потом он услышал смешок — короткий, сухой, без капли веселья. — Я и не сомневался, — заговорил босс, и в голосе его появились стальные нотки. — Что ж, придётся действовать иначе. Кан молчал, боясь даже дышать. Он слышал, как на том конце кто-то ходит, как скрипят половицы, как тикают часы. — Я отправил к тебе помощника, — продолжил босс. — Он должен втереться в круг доверия Юнги. Твоя задача — обеспечить ему доступ. Всё, что нужно. Люди, документы, деньги. — А если... — начал Кан и осекся. — Если что? — голос босса стал тише, опаснее. — Если Юнги раскусит? Смешок повторился. — Тогда ты объяснишь, почему твои люди не смогли найти склады. И почему ты не смог подготовить почву для нашего человека. И почему я должен держать тебя на этой должности. Кан побледнел, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Я всё сделаю, — выпалил он. — Всё, что нужно. Любые ресурсы. Любую информацию. Я... — Не обещай, — перебил босс. — Делай. Через три дня я хочу видеть результаты. Гудки. Кан опустил руку с телефоном, чувствуя, как она дрожит. Экран погас, но буквы всё ещё стояли перед глазами, выжженные, как клеймо. Он сидел неподвижно, глядя в одну точку, и слышал только собственное дыхание — частое, прерывистое. Через три дня. Через три дня он должен доказать, что чего-то стоит. Что он не зря получает деньги, не зря носит этот дорогой костюм, не зря сидит в этом кресле. Иначе... Он не дал себе договорить. Резко поднялся, отбросив бумаги, и подошёл к окну. Распахнул створку, впуская холодный вечерний воздух. Внизу шумел город — огни, машины, люди. Никто из них не знал, что в этом кабинете решается судьба. Кан закурил, глубоко затянулся, чувствуя, как никотин разливается по крови, успокаивает, притупляет страх. Помощник. Человек, который втерется в доверие к Юнги. Кто он? Откуда? Сможет ли? Кан выпустил дым и посмотрел на огни ночного города. Война продолжалась. И теперь ставки стали выше. Намного выше. *** Машина Юнги остановилась возле больницы. Осенний ветер гнал по парковке сухие листья, они шуршали под колёсами, кружились в воздухе, падали на капот. Юнги заглушил двигатель и посмотрел на здание — высокое, белое, с ровными рядами окон, за которыми скрывались чужие жизни, чужие боли, чужие надежды. Сегодня нужно было забрать омег, которые отравились пару недель назад. Тех самых, которых Кан хотел использовать как оружие против него. Альфа вышел из машины, запахнул пальто и замер, глядя на больничные двери. На самом деле он давно не приезжал сюда. Не потому, что боялся встретить кого-то из врачей, не потому, что ему было некогда. Он не приезжал, потому что здесь лежал Чимин. А если Юнги будет часто видеть этого омегу, те чувства, которые он так и не смог понять и которые появлялись только рядом с Чимином, снова бы пробрались под кожу, пустили корни, зацвели. Альфа боялся этого. Боялся того, что не мог контролировать. Боялся того, что заставляло его сердце биться быстрее, а мысли путаться. Он уже готов был войти в больницу, как к нему подбежал омега. Невысокий, лет сорока, с блондинистыми волосами, которые растрепались на ветру, и красными, опухшими глазами. Он тяжело дышал, словно бежал долго, и руки его дрожали. — Господин! — выкрикнул омега, хватая Юнги за рукав. — Мой дорогой мальчик, Кан Тэ! Он в этой больнице! Юнги нахмурился, но не отстранился. Омега всхлипнул, вытер слезы тыльной стороной ладони, продолжая сжимать ткань пальто. — Мой муж продал его в бордель Кану, — голос его срывался, слова путались. — Я не успел помешать. Не знал, не мог... А теперь он здесь, я узнал, я... Прошу, помогите мне! Помогите найти его! Юнги смотрел на этого омегу, на его дрожащие губы, на мокрые дорожки на щеках, на отчаяние, которое плескалось в глазах. Он знал, что в бордель Кана попадали далеко не по своей воле. Омег продавали, как вещи, как товар, и они больше не могли выбраться из этого ада. Интересно, этот омега просил бы у него помощи, если бы знал, что он — такой же владелец борделя? Пока Юнги размышлял, омега судорожно вытащил из кармана фотографию. На ней был мальчик — лет шестнадцати, не больше, с такими же светлыми волосами, как у отца, и огромными голубыми глазами. Он улыбался в объектив, держа в руках плюшевого мишку, и на его щеке виднелась ямочка. У Юнги кольнуло в груди. Омега совсем молодой. Совсем ребёнок. Хотя когда это останавливало Кана? Он молча кивнул старшему омеге, взял фотографию, засунул в карман. Слова были не нужны. Омега понял всё без них — поклонился, низко, до земли, и отступил, пропуская альфу к больнице. Юнги вошёл внутрь. Коридоры пахли лекарствами и тишиной, где-то вдалеке слышались голоса, шаги, но он не обращал на них внимания. Нашёл нужную палату, открыл дверь. Омеги уже собрали вещи. Трое — молодые, с бледными ещё лицами, но уже улыбающиеся. Они сидели на кроватях, болтали, смеялись, и в этом смехе было столько жизни, что у Юнги потеплело в груди. — Господин Мин! — радостно воскликнул самый младший, соскакивая с койки. Юнги улыбнулся, оглядывая их. Омеги выглядели намного лучше, чем когда их привезли сюда. Щёки порозовели, глаза блестят, даже голоса стали звонче. Джин хорошо справился со своей работой. — Вы готовы? — спросил альфа. — Конечно! — воскликнули омеги хором. — Тут так скучно было! Одни стены, одни лекарства, одни врачи! Мы так соскучились по остальным! Юнги усмехнулся, подхватил сумки и пакеты, которые омеги собрали в дорогу. Пусть они и были уже здоровы, но альфа решил, что нечего им тяжести таскать. Выйдя в коридор, они направились к выходу — омеги впереди, Юнги за ними, нагруженный вещами. И неожиданно столкнулись с Джином и Чимином. — Джин-хён! — омеги подхватились, бросились к старшему врачу, обнимая его со всех сторон. — Спасибо вам! Вы нас вылечили! Вы самый лучший! Джин рассмеялся, обнимая их в ответ, что-то спрашивал, они что-то шептали ему на ухо. Но Юнги не слышал их разговора. Потому что всё его внимание было приковано к Чимину. Омега стоял чуть поодаль, теребя край больничной рубашки, и поглядывал на Юнги. Робко, неуверенно, словно боялся, что альфа исчезнет, если он посмотрит слишком долго. Его пепельные волосы отросли за время болезни и мягкими прядями падали на плечи, щёки всё ещё были бледными, но в глазах появился тот самый свет, который Юнги запомнил с их последней встречи. Альфа видел, что омега хочет что-то сказать. А может, спросить. Но не решался. Слова застревали в горле, взгляд метался, пальцы всё сильнее сжимали ткань. Сердце Юнги вновь зашлось в бешеном ритме. Он чувствовал, как кровь приливает к щекам, как ладони становятся влажными, как мысли путаются. Это было то самое чувство — то, которое он боялся, то, которое не мог контролировать. — Как ты? — прочистив горло, спросил Юнги, и голос его прозвучал хрипло, чужим. — Нормально, — еле слышно заговорил Чимин. Они снова замолчали. Стояли друг напротив друга, разделённые всего несколькими шагами, но расстояние казалось огромным. Оба боялись сделать шаг навстречу. Оба ждали. — Ой, это тот новенький? — омеги переключились на Чимина, облепив его со всех сторон. — Такой хорошенький! Скорее лечись и приезжай к нам! Мы тебя всему научим! У нас весело! Юнги видел, как напрягся Чимин после этих слов. Как побелели его костяшки, как начали подрагивать маленькие пальцы, сжимающие рубашку. Как в глазах появился тот самый страх — животный, выученный, от которого у Юнги всё переворачивалось внутри. — Так, пошлите уже, — забурчал он, оттесняя омег от Чимина. — Не приставайте к человеку. Ему ещё лечиться надо. — Мы просто хотели подбодрить! — запротестовали омеги, но Юнги уже подгонял их к выходу. — Пока-пока! — кричали они Джину и Чимину, махая руками. — Выздоравливай скорее! Ждём! Юнги вывел их на улицу, помог погрузиться в машину, сложил вещи в багажник. И только когда они тронулись с места, самый младший омега вдруг уставился на него с хитрым прищуром. — Господин Мин, — сказал он, и в голосе его появились лукавые нотки. — А он вам нравится? Юнги нахмурился, бросил взгляд в зеркало заднего вида. — Кто? — Ну тот омега, с пепельными волосами, — засмеялся омега. — С которым вы так смотрели друг на друга. — С чего ты взял? — недоумённо спросил альфа, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто вы так на него смотрели, — омега хитро улыбнулся, и остальные подхватили смех. — Как будто он самое важное в мире. А он на вас — так же. Юнги промолчал, сжимая руль. Но внутри всё трепетало. Слова омеги отозвались где-то глубоко, в том месте, которое он так старательно прятал. Он посмотрел в зеркало на удаляющуюся больницу, где за одним из окон, наверное, всё ещё стоял Чимин. И подумал, что, может быть, пришло время перестать бояться. И сделать тот самый шаг навстречу. *** Чимин стоял в своей палате возле окна и смотрел на удаляющуюся машину Юнги. Солнце уже клонилось к закату, и его лучи золотили стены, пол, больничную кровать, превращая стерильную белизну палаты в тёплое, почти уютное пространство. Чимин прижался лбом к холодному стеклу и смотрел, как чёрный автомобиль становится всё меньше, пока не исчез за поворотом совсем. Альфа давно не заезжал. А Чимин ждал. Не знал почему, но ждал. Каждый день вслушивался в шаги в коридоре, замирал, когда открывалась дверь, и чувствовал, как сердце пропускает удар, а потом бьётся где-то в горле. И кажется... скучал? После того, как омега побывал у Юнги дома, после того, как сидел на диване с Таном на коленях, пил чай из его кружки, вдыхал его запах, пропитавший всю квартиру, — ему хотелось всё чаще видеть альфу. Вдыхать его аромат чёрного чая с перцем. Слышать его голос. Чувствовать его рядом. Чимин не мог объяснить своё внезапное влечение к этому альфе. Это не было похоже на то, что он испытывал к Намджуну, который так часто бывал рядом. Не на Чонгука, не на Хосока, которых, к слову, он тоже давно не видел. Чувства, которые он испытывал при виде Юнги, были новыми, какими-то неестественными, волшебными и неизвестными. Они пугали его. И заставляли сердце биться быстрее. Из мыслей Чимина вырвала открывающаяся дверь. В палату вошёл Джин — в белом халате, с уставшим, но тёплым лицом, с привычной мягкой улыбкой. — Ты ещё не лежишь? — спросил старший, качая головой. — Ну-ка, давай, тебе нужно отдыхать. Чимин послушно отошёл от окна, чувствуя, как прохлада стекла отпускает его. Залез на кровать, устроился под одеялом, подтянул колени к груди. Джин поправил подушку, натянул одеяло выше, укрывая плечи, и сел рядом, на край кровати. — Джин... — тихо позвал омега. — Что такое? — спросил Джин, и голос его был мягким, располагающим. — Почему Юнги так редко стал приезжать? — Чимин лёг на бок, положил голову на подушку так, чтобы видеть Кима. Пальцы его теребили край одеяла, выдавая волнение. Джин помедлил с ответом, и Чимин заметил, как на секунду дрогнули его ресницы. — Ну, у него много работы, — сказал он, но омега услышал в его голосе нотки неуверенности. — Бордель, дела, эти статьи... Всё это отнимает много времени. Чимин кивнул, но внутри всё сжалось. Он хотел спросить ещё кое-что. То, что давно вертелось на языке, но не решалось выйти наружу. Он смотрел на Джина, на его добрые глаза, на мягкие руки, которые столько раз гладили его по голове, успокаивали, лечили. — А что... — Чимин запнулся, чувствуя, как слова застревают в горле. Он давно хотел задать этот вопрос. Каждую ночь, когда засыпал, каждое утро, когда просыпался. Что будет дальше? Ему придётся работать в борделе? Или, как говорили те люди в парке, «отрабатывать»? Чимин не хотел думать о плохом. Но самые нехорошие мысли лезли в голову, как сорняки, пускали корни, разрастались. Было страшно от неизвестности. От того, что он не знает, что его ждёт за стенами этой палаты. От того, что его будущее — это тёмная комната, чужие руки и запах страха. — Что со мной будет дальше? — всё-таки решил спросить Чимин. Голос его дрожал, но он старался говорить ровно. Пак наблюдал за Джином и сразу заметил, что сбил старшего своим вопросом. Тот замер, рука, гладившая Чимина по волосам, стала медленнее, неувереннее. Джин опустил глаза, и в его молчании было столько боли, что у Чимина сжалось сердце. — Я не знаю, — наконец сказал Джин, и голос его прозвучал тихо, почти беззвучно. Он поднял голову, посмотрел Чимину в глаза, и в этом взгляде была такая искренность, такая боль, что омега почувствовал, как по щеке скатывается слеза. — Я не хочу врать, но я не знаю. Джин взял его за руку, сжал тонкие пальцы в своей ладони, и это прикосновение было тёплым, живым, настоящим. — Но если ты боишься попасть в бордель, — сказал он твёрдо, глядя прямо в глаза, — то этого не произойдёт. Я сделаю всё, чтобы этого не случилось. Чимин смотрел на него, и в груди его боролись страх и надежда. Он хотел верить. Так сильно хотел верить. — Правда? — прошептал он. — Правда, — ответил Джин, и в голосе его не было тени сомнения. — Юнги не такой, каким мог показаться. И я не позволю, чтобы с тобой поступили, как с вещью. Ты человек, Чимин. Ты заслуживаешь жить, а не выживать. Слёзы текли по щекам, и Чимин не вытирал их. Джин обнял его, прижал к себе, и омега уткнулся носом в его плечо, чувствуя запах миндального молока и лекарств. — Всё будет хорошо, — шептал Джин, гладя его по спине. — Мы что-нибудь придумаем. Ты не один. У тебя есть мы. Есть Тэхён. Есть Юнги. Есть я. При упоминании имени альфы Чимин вздрогнул, и Джин, кажется, почувствовал это. Он отстранился, заглянул в лицо, и в глазах его мелькнуло что-то понимающее, тёплое. — Ты очень волнуешься, когда речь заходит о Юнги, — тихо сказал он. Чимин опустил глаза, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Не знаю, — прошептал он. — Просто... когда он рядом, мне спокойно. Когда его нет — я жду. Я не понимаю, что это. Джин улыбнулся — мягко, чуть лукаво. — Может, это чувство называется по-другому? — спросил он. Чимин поднял глаза, в них плескалось удивление и надежда. — Какое? — Может, это симпатия, — сказал Джин. — А может, и больше. Ты сам поймёшь. Когда будешь готов. Он погладил Чимина по голове, укладывая на подушку, и натянул одеяло до самого подбородка. — А теперь спи. Всему своё время. Чимин закрыл глаза, чувствуя, как рука Джина гладит его по волосам, успокаивает, дарит тепло. Мысли о будущем, о страхе, о неизвестности отступили, уступая место другому — запаху чёрного чая с перцем, голосу, который он слышал сегодня, глазам, которые смотрели на него с такой теплотой. — Джин, — прошептал он, почти засыпая. — Да? — Спасибо. Джин улыбнулся, поправил одеяло и тихо вышел из палаты, оставляя Чимина одного. Но омега не чувствовал себя одиноким. Впервые за долгое время в груди его поселилась надежда. *** Хосок открыл глаза и не увидел привычную красную макушку у себя под боком. Пустота. Тишина. Только холодное бельё, которое почему-то казалось липким и чужим. Он перевернулся на живот, уткнулся носом в подушку, надеясь вдохнуть хотя бы остатки клубничного аромата, который так долго был его единственным якорем в этом безумном мире. Но подушка пахла только кедром — его собственным запахом, смешанным с горечью вчерашнего вечера. Сил или желания что-либо делать не было. Тело казалось ватным, чужим, непослушным. Голова гудела, хотя алкоголь давно выветрился. Альфа не видел смысла вставать. Ехать в бордель? Утро, там даже делать нечего. Клиенты спят, омеги отдыхают после ночной смены, Юнги наверняка уже в своём кабинете, перебирает бумаги и пьёт чёрный кофе. Хосок не хотел видеть ничьих осуждающих взглядов. Не хотел слышать вопросов, на которые у него не было ответов. Напиться? Бары закрыты. Да и не хотелось. Последний раз, когда он пытался утопить тоску в алкоголе, закончилось тем, что он разбил кулак о стену в какой-то забегаловке, а потом долго бродил по ночным улицам, не помня, как добрался до дома. Обычно он просыпался с Сонмином ближе к полудню. Они завтракали — омега жарил яичницу, а Хосок делал кофе, и они лениво целовались, облокотившись о кухонный стол. Иногда вновь возвращались в кровать и просто лежали — молча, обнявшись, слушая, как бьются сердца в унисон. Сонмин гладил его по спине, перебирал волосы, и Хосоку казалось, что это может длиться вечно. А сейчас даже сон не приносил облегчения. Он просыпался разбитым, словно не отдыхал, а таскал мешки с цементом. Усталость въелась в кости, стала частью его, как тень, от которой не убежать. Неприятные мысли крутились вокруг, как стервятники, ожидающие, когда он ослабеет окончательно. Сонмин, который смотрел на него пустыми глазами. Его слова, которые жгли, как кислота. Собственные слова, которые он не мог взять назад. Хосок решил развеяться. Съездить к Чимину. Он ещё ни разу не приходил к этому омеге, после того как тот проснулся. Просто не было сил увидеть этого сломанного ребёнка. Смотреть в его глаза, которые видели столько боли, сколько Хосок не видел за всю свою жизнь. Слышать его тихий голос, который, наверное, всё ещё дрожит. Знать, что он сам — альфа, такой же, как тот, кто причинил Чимину боль. Но сегодня почему-то захотелось. Может, потому, что его собственная боль требовала выхода. Может, потому, что рядом с Чимином, таким хрупким и одновременно сильным, его проблемы казались мелкими, ничтожными. Чон собрал все свои силы и поднялся с кровати. Тело заныло, мышцы затекли от неудобной позы, в которой он провалялся всю ночь. Хосок посмотрел на себя в зеркало, висящее на дверце шкафа, и поморщился. Волосы растрепаны, под глазами — тени, на скулах — щетина. Рубашка, в которой он вчера пришёл, была помята и расстёгнута на три пуговицы. От него за версту пахло алкоголем — перегаром, который въелся в кожу, в волосы, в одежду. Когда он вчера пришёл, у него не было желания даже переодеться. Он просто рухнул на кровать, как был, и провалился в беспамятство. Без снов. Без сожалений. Без слёз. Хосок стянул рубашку, бросил её в угол, подошёл к шкафу и достал чистую. Чёрную, как его настроение. Потом прошёл в ванную, встал под душ, даже не дожидаясь, пока вода нагреется. Холодные струи ударили по телу, обожгли, заставили дышать чаще. Он стоял, уткнувшись лбом в кафель, и чувствовал, как грязь и запах вчерашнего дня смываются, уходят в слив, оставляя его одного. Наедине с мыслями, от которых не спрятаться даже под горячей водой. Выйдя из душа, он быстро оделся, натянул кожанку, взял ключи и вышел из квартиры. В лифте посмотрел на своё отражение в зеркальной стене — чуть лучше, но всё ещё не тот Хосок, которым он был когда-то. Тот улыбался. Тот не боялся. Тот не знал, что такое терять. Машина завелась с пол-оборота, и Хосок выехал с парковки, даже не зная, куда держит путь. Рулил на автомате, поворачивал, не глядя на знаки, и только когда впереди замаячила яркая вывеска круглосуточного магазина игрушек, он знал, что едет в больницу к Чимину. И что нельзя прийти к сломанному ребёнку с пустыми руками. Он резко свернул, едва не врезавшись в бордюр, припарковался и вышел из машины. Осенний ветер ударил в лицо, заставил поёжиться, но Хосок не обратил на это внимания. Он толкнул дверь магазина, и его встретил тёплый, почти сладкий запах нового пластика, ткани и чего-то неуловимо детского. Магазин оказался огромным — стеллажи с мягкими игрушками уходили ввысь, разноцветные мишки, зайцы, слоны и существа, которых Хосок даже не мог опознать, смотрели на него стеклянными глазами. Где-то играла тихая музыка, напоминающая мелодию из шкатулки, и от этого на душе становилось ещё тоскливее. Альфа замер посреди зала, чувствуя себя потерянным. Он не знал, что нравится Чимину. Никогда не спрашивал, не интересовался. Все, о чем интересовался Чон — о лечении, о состоянии, о том, как он себя чувствует. А о том, какой он на самом деле, что любит, что его радует, Хосок не знал. И это знание было болезненным. Он взял корзину — огромную, почти как тележка — и начал ходить между рядами. Первым в корзину отправился белый медведь размером с небольшую собаку. Потом заяц с длинными ушами и розовым носом. Потом пёс с висячими ушами и мягкой, невероятно приятной на ощупь шерстью. «А вдруг он любит кошек?» — подумал Хосок и добавил серого котёнка в полосатой пижаме. «А вдруг динозавров?» — и в корзине оказался зелёный бронтозавр с доброй улыбкой. «А может, ему нравятся персонажи мультфильмов?» — и Хосок начал сгребать с полок всех подряд: розовую свинку, синего ёжика, жёлтую губку с большими глазами. Продавщица, молодая омега с удивлёнными глазами, следила за ним, но не вмешивалась. Только когда корзина наполнилась до краёв, а Хосок всё продолжал ходить между стеллажами, она осторожно спросила: — Вы к ребёнку? Сколько ему лет? Хосок замер. Он не знал, сколько Чимину лет. Знал, что двадцать, но сейчас, глядя на эти игрушки, ему казалось, что Чимин — ребёнок. Потерянный, напуганный, нуждающийся в защите. — Двадцать, — ответил он хрипло. Омега удивлённо подняла брови, но ничего не сказала. Только кивнула и отошла. Хосок посмотрел на корзину. Игрушек было так много, что они вываливались, свисали лапами и хвостами, переплетались, создавая разноцветный хаос. Он не знал, когда остановиться. Не знал, как выбрать. Не знал, что понравится Чимину, потому что они были почти незнакомы. «Может, ему нравятся мягкие подушки?» — и в корзину отправился лежак в виде облака. «А может, он любит обниматься?» — и Хосок добавил огромную панду с длинными лапами, которые так и просились, чтобы их обхватили. Когда корзина стала слишком тяжёлой, чтобы нести, альфа покатил тележку к кассе. Продавщица, вздохнув, начала сканировать игрушки. Одна за другой, они складывались в огромные пакеты, которых потребовалось три штуки. Хосок расплатился, даже не глядя на сумму, и вышел на улицу, нагруженный мягкими подарками. В машине он долго утрамбовывал их на заднем сиденье, пока все три пакета не поместились, а одна игрушка — розовый единорог с золотым рогом — так и осталась торчать, прижатая к стеклу. Хосок сел за руль, посмотрел в зеркало заднего вида на это разноцветное великолепие и вдруг почувствовал себя глупо. Он, альфа, который никогда ни перед кем не расшаркивался, который не умел выражать чувства словами, купил кучу мягких игрушек, чтобы показать, что пришёл с добрыми намерениями. Но по-другому он не умел. Не умел говорить красиво, не умел быть нежным, не умел просить прощения. Зато умел делать так, чтобы игрушек было слишком много. Чтобы никто не усомнился в том, что он пришёл с миром. Он завёл двигатель и поехал в больницу. Внутри всё ещё было пусто и больно, но когда он смотрел на этих плюшевых зверей, ему казалось, что он делает что-то правильное. Что этот жест, пусть и неуклюжий, сможет сказать Чимину то, что Хосок не мог вымолвить вслух: «Я здесь. Я пришёл. Ты не один». *** Намджун сидел в палате и читал книгу. Точнее, пытался. На самом деле он то и дело кидал взгляды на Чимина, наблюдая за каждым его движением, каждым вздохом, каждой сменой позы. Омега так и не сказал, что было до того, как упал в обморок, но по тому, как он сидел в постоянном напряжении — плечи вздёрнуты, пальцы сжимают край одеяла, взгляд мечется от окна к двери, от двери к потолку, — было понятно: определённо что-то случилось. Что-то, что он не готов рассказывать. Что-то, что заставляло его вздрагивать ещё сильнее, чем раньше, когда в палату входил кто-то посторонний. Намджун надеялся, что Чимин расскажет. Терпеливо ждал. Не давил, не задавал лишних вопросов, просто был рядом. Но ничего не происходило. Альфа приходил каждый день, стараясь проводить как можно больше времени в больнице, но все их разговоры сводились лишь к повседневности — о погоде, о еде, о книгах, которые Намджун приносил, но Чимин не читал. Это было плохо. Альфа боялся, что из-за того, что Чимин снова закрылся, может случиться срыв, и никто не знает его последствий. Чимин стал слишком тихим. Слишком напряжённым. В его голове происходило что-то такое, о чём знал только он. Какие-то мысли, которые грызли его изнутри, не давали покоя, заставляли просыпаться по ночам и смотреть в одну точку. Намджун видел это, но не мог помочь. Не мог пробить стену, которую Чимин снова выстроил вокруг себя. Дверь палаты открылась слишком резко — с грохотом, от которого Чимин вздрогнул всем телом, вжался в подушку и прикрыл глаза, словно ожидая удара. Следом посыпались маты — сочные, громкие, на грани дозволенного. Намджун сразу понял: Хосок. Только он мог ворваться в больничную палату так, будто это был его личный кабинет, будто здесь не лежал человек, который боится каждого шороха. Альфа вошёл, и Намджун невольно приоткрыл рот. Хосок был нагружен, как новогодняя ёлка. В каждой руке — по большому пакету, из которых вываливались мягкие лапы, уши, хвосты. Третий пакет он держал в зубах, а под мышкой прижимал плюшевого единорога — розового, с золотым рогом и гривой, которая, кажется, была сделана из настоящего шелка. Игрушки вываливались, сползали, пытались сбежать, но Хосок ловко перехватывал их, не давая упасть. Глаза Намджуна стали по пять копеек. Вот это новости. Он знал Хосока как альфу, который не умел выражать чувства словами, который прятал нежность за грубостью, а заботу — за делами. Но чтобы он пришёл в больницу с горами плюшевых игрушек? Это было нечто новое. Что-то, что заставило Намджуна улыбнуться, несмотря на всю серьёзность ситуации. Хосок остановился посреди палаты, огляделся, словно только сейчас понял, где находится. Пакеты шуршали, игрушки шевелились, единорог свесил голову, глядя на Чимина стеклянным глазом. — Это... — Хосок запнулся, опустил пакеты на пол, снял третий с зубов, освобождая руки. — Это тебе. Он сказал это так, словно оправдывался. Словно боялся, что его осудят. Словно ему было стыдно за то, что он пришёл не с пустыми руками. Намджун перевёл взгляд на Чимина. Омега сидел, вжавшись в подушку, и смотрел на гору игрушек расширенными глазами. В его взгляде смешалось всё: страх, удивление, недоверие и что-то ещё — что-то тёплое, почти забытое, что Намджун не видел в нём уже давно. — Это... — Чимин открыл рот, но не договорил. — Я не знал, что тебе нравится, — Хосок говорил быстро, словно боялся, что его перебьют. — Поэтому взял всё. Если что-то не надо — выбросишь. Или подаришь кому-то. Или... — он замолчал, сжал челюсть и опустил глаза. Намджун смотрел на эту сцену и чувствовал, как внутри разливается тепло. Хосок, который никогда не извинялся, который не умел говорить красивых слов, пришёл в больницу с тремя пакетами мягких игрушек, чтобы показать, что он здесь. Что он не враг. Что он пришёл с миром. Чимин медленно, очень медленно, протянул руку к ближайшей игрушке — псу с висячими ушами. Пальцы его дрожали, когда он коснулся мягкой шерсти. Пёс был тёплым — наверное, потому что Хосок держал его близко к телу. Чимин прижал его к груди, и в глазах его блеснули слёзы. — Спасибо, — прошептал он, и голос его сорвался. Хосок кивнул, не поднимая головы, и сел на стул у двери. Тот самый, на котором обычно сидел Намджун. Но альфа не стал возражать. Он отложил книгу и просто смотрел, как Чимин, словно ребёнок, разбирает подарки. Как достаёт из пакетов зайцев, мишек, котят, динозавров. Как раскладывает их вокруг себя, создавая плюшевую крепость. Как впервые за долгое время улыбается — робко, неуверенно, но искренне. — Ты выбрал единорога, — сказал Чимин, поднимая глаза на Хосока. — Он красивый. — Я знаю, — ответил Хосок, и в голосе его не было хвастовства. Только тихая, почти детская радость. Намджун улыбнулся, откинулся на спинку стула и позволил себе расслабиться. Может, сегодня что-то изменится. Может, эта гора мягких игрушек станет тем самым ключом, который откроет дверь, за которой прячется настоящий Чимин. Тот, который улыбается. Тот, который не боится. Тот, который живёт. *** Сонмин стоял напротив зеркала и рассматривал своё отражение. Яркий макияж — стрелки, которые придавали взгляду дерзости, тени с мерцанием, губы цвета спелой вишни. Короткие шорты, почти не скрывающие бёдра, открывающие длинные стройные ноги. Растрёпанные волосы — нарочитая небрежность, которая выглядела так, будто его только что вытащили из постели. Полупрозрачная рубашка, сквозь которую угадывались очертания тела, прикрывающая ровно столько, чтобы дразнить, но не показывать всё сразу. Идеально для похода в клуб. Сонмин склонил голову, поправил прядь, упавшую на лицо, и усмехнулся собственному отражению. Та ещё шлюха. Хосок был бы доволен. Или разозлился. Или ему было бы всё равно. Он отогнал мысли об альфе, как делал это уже несколько дней. Юнги отправил его домой, чтобы он отдохнул, но омега не мог отдыхать. В тишине квартиры, в пустоте, которая образовалась после ухода Хосока, мысли съедали его. Каждая минута в одиночестве была пыткой. Воспоминания о том, как он доверял, как верил, как открывался, — всё это жгло изнутри, не давая дышать. Поэтому Сонмин решил забыться. А для этого нужно сходить в клуб. Выцепить какого-нибудь красавчика и переспать с ним. Не для удовольствия. Не для любви. Просто чтобы заглушить боль. Чтобы почувствовать что-то, кроме пустоты. Чтобы доказать себе, что он не сломлен. Что он может жить дальше. Что Хосок — не единственный альфа на свете. Он ещё раз оглядел себя, поправил шорты, задрал их чуть выше, и кивнул своему отражению. — Ты справишься, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, чужим. Сонмин взял со столика ключи, сунул их в карман шорт — маленький, почти невидимый, и вышел из квартиры. В лифте он смотрел на своё отражение в зеркальной стене и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, липкое, злое. Он хотел навредить себе. Или Хосоку. Или всем сразу. На парковке он сел в машину, завёл двигатель и вдавил педаль газа в пол. Ночной город встречал его огнями, неоном, музыкой, доносящейся из открытых окон баров. Где-то там, среди этого безумия, он найдёт того, кто поможет ему забыть. Хотя бы на одну ночь. Клуб он выбрал тот, где никогда не был с Хосоком. Тот, где его не знали. Тот, где можно быть никем и делать что угодно. Остановившись у входа, Сонмин заглушил двигатель и посмотрел на вывеску — яркую, мигающую, обещающую веселье и свободу. Он вышел из машины, поправил рубашку, одёрнул шорты и направился ко входу. Охранник — здоровый альфа с квадратной челюстью — окинул его взглядом, задержался на оголённых ногах, на полупрозрачной рубашке, на ярких губах, и усмехнулся. — Проходи, красавчик. Сонмин кивнул и шагнул в темноту. Клуб встретил Сонмина стеной звука — басы вибрировали в груди, разноцветные лучи резали глаза, а воздух был густым от запаха духов, пота и алкоголя. Омега заказал первый коктейль у барной стойки, выпил залпом, не чувствуя вкуса. Потом второй. Третий. Жидкость обжигала горло, но не приносила облегчения. Боль внутри оставалась. Он оглядывался по сторонам, скользя взглядом по лицам. Красивые альфы танцевали, смеялись, пили, но никто не привлекал его внимания. Все они казались одинаковыми — самодовольными, жадными, похожими на Хосока. Сонмин заказал четвёртый коктейль, потом пятый. Голова закружилась, ноги стали ватными, но он продолжал пить. Когда кто-то тронул его за плечо, омега едва устоял на ногах. — Ты один, красавчик? — голос принадлежал альфе с наглой улыбкой и липкими глазами. Сонмин хотел ответить что-то резкое, но язык не слушался. Он только кивнул, и альфа тут же обхватил его за талию, прижимая к себе. — Пойдём, я знаю тихое место. Сонмина вели через зал, к выходу, потом в какой-то переулок. Холодный воздух ударил в лицо, но он не протрезвел. Альфа толкнул его к стене, прижал, начал целовать шею, задирать рубашку. Сонмин попытался оттолкнуть его, но руки не слушались. — Отпусти, — прошептал он, но альфа только усмехнулся. — Не хочешь по-хорошему? Ладно. Он разорвал рубашку, и в этот момент яркий свет фар ослепил их обоих. Альфа отшатнулся, заслоняя глаза. — Эй, ты! — раздался голос, спокойный, но твёрдый. Из машины вышел альфа. Высокий, широкоплечий, с короткими тёмными волосами и внимательным взглядом. На нём был чёрный костюм, белая рубашка без галстука — дорого, но без пафоса. Он подошёл ближе, и напавший альфа сразу отступил. — Проваливай, — сказал незнакомец, и голос его не допускал возражений. Альфа, который пытался надругаться над Сонмином, исчез так быстро, словно его и не было. Омега сполз по стене, прижимая к груди остатки рубашки. — Ты как? — незнакомец опустился рядом на корточки, заглядывая в лицо. — Идти можешь? Сонмин попытался улыбнуться, но вышло криво. — Могу, - бросил Сонмин, но с земли так и не поднялся. — Адрес свой помнишь? Тебя отвезти? Омега помотал головой. Он не хотел домой. Там пусто. Там ждать некому. Там пахнет клубникой и кедром, и от этого запаха ему хотелось умереть. — Я... не помню, — соврал он. Незнакомец вздохнул, помог ему подняться и повёл к машине. — Меня Чхве Ушин зовут, — сказал он, усаживая Сонмина на заднее сиденье. — Поехали ко мне. Отоспишься, а утром разберёмся, где ты живёшь. Сонмин кивнул, прижимаясь щекой к холодному стеклу. Машина плавно тронулась, и он закрыл глаза, чувствуя, как алкоголь медленно отпускает, уступая место усталости. — Спасибо, — прошептал он, прежде чем провалиться в темноту. Чхве Ушин ничего не ответил, только сделал музыку тише и прибавил скорость. Ночной город за окном мелькал огнями, но Сонмин уже не видел этого. Он спал, и впервые за много дней его сны были пустыми. Без боли. Без сожалений. Без Хосока. *** Джин смотрел на мелькающие за окном машины и магазины, большая часть которых уже закрыта. Завтра у него был выходной — целый день, который можно было провести с Намджуном, выспаться, забыть о больничных стенах и запахе лекарств. Но он не мог думать ни о чём другом, кроме как о Чимине. Младший занимал его мысли всё чаще, и это беспокойство было липким, тяжёлым, не отпускающим даже во сне. Он тоже видел, что с Чимином в последнее время происходит что-то странное. Омега стал слишком тихим, слишком напряжённым. Его взгляд, раньше такой живой, теперь часто уходил в пустоту. Он вздрагивал от каждого резкого звука, сжимался, когда кто-то входил в палату. И при этом молчал. Упрямо, отчаянно, до хрипоты в горле молчал. — Почему он не говорит, что случилось? — тихо спросил Джин, не ожидая ответа. Вопрос повис в салоне, тяжёлый, как свинцовые шторы. — Ему тяжело, — ответил Намджун, не отрывая взгляда от дороги. Голос его был ровным, спокойным, но в нём чувствовалась та особая усталость, которая бывает, когда работаешь с тем, кого невозможно спасти сразу. — Завоевать его доверие будет очень сложно. Он уже столько раз обжигался, что перестал верить. Джин вздохнул, откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Он понимал это. Понимал, почему Чимин молчит. Понимал, почему он боится. Но мысли об омеге всё равно не отпускали. — Он так скучает по Юнги... — произнёс омега на грани слышимости. Слова вырвались сами собой, и Джин не стал их забирать. — А этот придурок не может приехать и навестить его. Он фыркнул, чувствуя, как внутри закипает злость. Юнги, который всегда всё контролирует, который решает любые проблемы, который готов защищать своих омег от любого врага, — этот Юнги боится подняться на несколько этажей, чтобы увидеть сломанного, напуганного ребёнка, который ждёт его каждый день. — Юнги приезжал, — тихо сказал Намджун, и голос его стал мягче. — Сидел в машине на парковке. Но так и не решился подняться. Каждый день приезжает. — Что? — брови Джина поползли вверх. Он повернулся к альфе, не веря своим ушам. Юнги? Тот самый Юнги, который никогда не показывал слабости? Который скрывал эмоции за маской безразличия? Приезжал каждый день, но не мог заставить себя войти? — Они истинные, — вздохнул Намджун, сворачивая в их район. Фары выхватили из темноты знакомые дома, деревья, лавочку у подъезда. — Юнги не хочет это принимать. А Чимин не понимает, что происходит. Джин замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Истинные? Чимин и Юнги? Этого не могло быть. Или могло? Он вспомнил, как Чимин смотрел на альфу — с надеждой, страхом, чем-то таким, чему он сам не мог найти названия. Как Юнги прижимал его к себе, когда Чимину стало плохо. Как его руки дрожали, когда он держал стакан с водой. Хотя, с другой стороны, можно было понять, почему они так слепо тянутся друг к другу. Только Юнги может это контролировать, а Чимин — нет. И это сбивает его с толку. Делает уязвимым. Пугает. Когда машина остановилась возле дома, непонятная волна беспокойства пробежала по коже. Липкий страх прополз по позвоночнику, заставил волосы на загривке встать дыбом. Джин не знал, откуда это взялось. Не знал, почему сердце вдруг забилось быстрее. Но знал одно — что-то не так. — Намджун... — голос его дрогнул, но он заставил себя говорить твёрдо. — В больницу. Альфа не задавал лишних вопросов. Просто услышал напряжение в голосе своего омеги, увидел, как кожа побледнела, как пальцы вцепились в подлокотник. Он развернул машину, даже не выключая двигателя, и вдавил педаль газа в пол. Всю дорогу они молчали. Джин смотрел на мелькающие за окном огни и чувствовал, как внутри разрастается холод. Что-то случилось. Он знал это. Чувствовал каждой клеткой. Намджун гнал так, что шины визжали на поворотах, но Джин не просил сбавить скорость. Время тянулось бесконечно, хотя до больницы было всего десять минут. Когда они влетели на парковку, Джин выскочил из машины, даже не дождавшись, пока она остановится полностью. Намджун догнал его уже в коридоре, взял за руку, сжал, давая понять, что он рядом. — Всё будет хорошо, — сказал он, но в его голосе не было уверенности. Джин кивнул, выдохнул и толкнул дверь в палату Чимина. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. — Чимин? — позвал он, вглядываясь в полумрак. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, а в голове билась одна мысль: он должен быть здесь. Чимин должен быть здесь. В этой палате, на этой кровати, под этим одеялом. Но когда дверь с грохотом ударилась о стену, Джин увидел только пустоту. Кардиомонитор пищал — ровно, мерно, отсчитывая удары сердца, которого не было в комнате. Капельница тихо капала, прозрачная жидкость падала в пустую трубку, ведущую в никуда. Кровать была аккуратно застелена, одеяло расправлено, подушка взбита. Словно Чимин просто вышел на минуту и сейчас вернётся. Но он не вернулся. Омега мельком пробежал по палате, вглядываясь в каждую деталь. Всё было на месте. Книги на тумбочке, ваза с белыми хризантемами на подоконнике, фрукты в пакете, мягкие игрушки — зайцы, мишки, котята, динозавры — громоздились на стуле, на подоконнике, даже на полу. Целое плюшевое царство, которое подарил Хосок. Не было только единорога. Розового, с золотым рогом и шёлковой гривой. Того самого, которого Чимин прижимал к груди, когда впервые улыбнулся после долгого молчания. — Он забрал единорога и сбежал, — озвучил мысли омеги Намджун, стоявший в дверях. — Но... но почему? — голос Джина дрогнул, и он почувствовал, как к горлу подступает ком. — Возможно, он услышал то, что его напугало, — вздохнул Намджун. — Или кто-то сказал ему что-то, что заставило его убежать. Может, он испугался будущего. Может, не поверил, что мы сможем его защитить. Джин закрыл глаза, пытаясь унять дрожь. Намджун достал из кармана телефон, набрал номер. Джин слышал, как он говорит с Юнги — коротко, отрывисто, без лишних слов. — Чимин сбежал. Не знаю. Все вещи на месте, только единорога забрал. Нет, никто не видел. Давай. Я позвоню, если что-то узнаю. Звонок завершился, и он посмотрел на Джина. — Юнги скоро будет. Джин кивнул, чувствуя, как ноги становятся ватными. Он сглотнул, сдерживая слёзы, которые предательски наворачивались на глаза. Они не смогли его уберечь. Не смогли защитить. Обещали, что всё будет хорошо, а он сбежал. Один. В ночь. С одним розовым единорогом. Омега решил выйти в коридор и спросить у медсестёр. Может, они что-то видели. Может, кто-то заметил, в какую сторону он пошёл. Первая медсестра — молодая омега, только заступившая на смену — виновато опустила глаза. — Извините, Джин-хён, я ничего не знаю. Я только пришла. Вторая — постарше, с уставшими глазами — покачала головой. — Я была в процедурной весь вечер. Никого не видела. Третья — та самая, что часто заходила проведать Чимина — всплеснула руками. — Он же выписался! Он сказал, что вы его забираете. Я и не спрашивала... Джин замер. Чимин соврал медперсоналу, чтобы сбежать? Он обошёл всех, кто был в смену. Спрашивал, умолял, требовал. Но всё выглядело так, словно Чимин продумал всё заранее. Выбрал время, когда сменялся персонал. Когда никто не мог точно сказать, здесь он или уже ушёл. Когда можно было выскользнуть незамеченным. — Он хотел уйти, — тихо сказал Намджун, когда Джин вернулся в палату. — Он давно это планировал. — Но зачем? — прошептал Джин, садясь на край кровати. — Мы же... мы же хотели помочь... — Может, он боялся, что помощь слишком дорого обойдётся, — ответил альфа. — Может, он решил, что так будет лучше для всех. Джин закрыл лицо руками, чувствуя, как слёзы всё-таки текут по щекам. Он не знал, найдут ли Чимина. Не знал, захочет ли тот, чтобы его нашли. Но знал одно: он не сдастся. Будет искать, пока не найдёт. Потому что обещал. Потому что не мог иначе. *** Чонгук сидел за своим столом в тату-салоне, когда дверь открылась, а колокольчики сообщили о посетителе. Он поднял голову от эскиза, который рисовал уже полчаса, но линии не складывались, мысли путались. Внутри всё ещё жила боль — та самая, что поселилась после ссоры с Тэхёном. Она въелась в кожу, в кости, в самое сердце, и, казалось, ничто не могло её вытравить. Альфа перевёл взгляд на вход. — Привет, — махнул Мун Бин рукой и улыбнулся. Широко, по-детски, обнажая ямочки на щеках. Чонгук улыбнулся в ответ. Сам не заметил, как уголки губ поползли вверх. Эта улыбка была лёгкой, почти невесомой, но она прогнала тяжёлые мысли хотя бы на секунду. Альфа встал из-за стола и принялся подготавливать место, чтобы сделать омеге татуировку. Достал стерильные иглы, разложил инструменты, проверил краску. — Ну и денёк сегодня! — воскликнул омега, снимая куртку и вешая её на крючок. — Я, кстати, сделал всё, как ты просил: одел свободную одежду, бельё... — Нервничаешь? — усмехнувшись, спросил альфа, разглаживая простынь на кушетке. — Так заметно? — рассмеялся Мун Бин, и в этом смехе не было притворства. — Я так давно хотел тату, но теперь мне страшно. Ликорис на бедре... — Всё будет хорошо, — успокоил его Чонгук, жестом приглашая к кушетке. — Раздевайся, ложись. — Вот так сразу? — игриво произнёс омега, но в глазах его плясали смешинки. Чонгук понимал, что Мун Бин не заигрывал. Это был дружеский подкол, шутка, которая не значила ровно ничего. Пусть они знакомы совсем недолго, но Чон чувствовал себя рядом с этим омегой легко. Свободно. Не нужно было играть роль, притворяться, скрывать боль. Мун Бин снял джинсы, и Чонгук рассмеялся — громко, от души, впервые за последние дни. На омеге были красные стринги. Яркие, почти вызывающие, с кружевом по краям и маленьким бантиком спереди. Мун Бин покраснел так, что щёки его залились румянцем до самых ушей, и замахал руками. — Это единственное, что я нашёл! — заверещал он. — Я ж не виноват, что это единственное бельё, которое не трётся о тату! Всё остальное сшито грубо, с резинками, швами... — Да-да, — закатил глаза Чонгук, но смех всё ещё звучал в его голосе. Он отвернулся, давая омеге время устроиться на кушетке, и услышал, как тот вздохнул, устраиваясь поудобнее. — Не смейся, — пробормотал Мун Бин. — Я и так волнуюсь. — Я не смеюсь, — ответил Чонгук, но в голосе его всё ещё дрожали смешинки.— Ликорис на бедре? — уточнил Чонгук. — Да, — кивнул Мун Бин. — Красный. Как мы договаривались. Чонгук отвернулся, давая омеге залезть на кушетку, и услышал, как тот вздохнул, устраиваясь поудобнее. Простыня зашуршала, Мун Бин перевернулся на живот, подложил руки под голову и замер. — Сначала перенесём эскиз на бедро, потом начнём бить тату, — объяснял Чонгук, подходя к столу, где лежал распечатанный рисунок. Ликорис уже был готов — тонкие изогнутые линии, острые лепестки, изящный стебель. Альфа взял копировальную бумагу, гелевую ручку и подошёл к кушетке. — Пытаешься меня отвлечь? — спросил Мун Бин, поворачивая голову так, чтобы видеть альфу. — Получается? — усмехнулся Чонгук, присаживаясь на стул и пододвигаясь ближе. — Ну, ты хотя бы не делаешь страшное лицо, — омега улыбнулся. — А то я думал, ты будешь весь такой серьёзный, с каменным лицом, как на фотографиях в интернете. — На фотографиях в интернете я позирую, — Чонгук аккуратно приложил копировальную бумагу к бедру Мун Бина, сверху положил эскиз. — А здесь я работаю. Он начал обводить рисунок, нажимая ручкой ровно настолько, чтобы контур отпечатался на коже. Движения были точными, отработанными до автоматизма. Мун Бин замер, даже дышать стал тише. — Не больно? — спросил он шёпотом. — Это не больно, — ответил Чонгук. — Это просто перенос. Больно будет потом. — Спасибо, успокоил, — проворчал омега, но в голосе его слышалась улыбка. Чонгук закончил, убрал эскиз и копировальную бумагу. На бедре Мун Бина остался бледный, но чёткий контур — лепестки, изгибы стебля, даже мелкие прожилки. — Посмотри, — сказал альфа, протягивая омеге зеркало. Мун Бин приподнялся на локтях, взял зеркало, повертел, разглядывая рисунок. Глаза его расширились, на губах заиграла улыбка. — Красиво, — выдохнул он. — Очень красиво. — Это только контур, — напомнил Чонгук. — Когда я добавлю краску и тени, будет ещё лучше. Он взял тату-машинку, проверил иглу, налил краску в стерильные колпачки. Красную — ту самую, которую выбрал Мун Бин. Насыщенную, почти алую. — Ну что, готов? — спросил альфа, садясь на стул и пододвигаясь ближе. Мун Бин глубоко вздохнул, зажмурился на секунду, потом открыл глаза и кивнул. — Готов. Чонгук включил машинку. Гул заполнил комнату, заглушая мысли, успокаивая, возвращая в привычную колею. Игла коснулась кожи, и Мун Бин вздрогнул, но не дёрнулся, только сжал пальцы в кулаки. — Терпи, — сказал Чонгук. — Первые минуты самые непривычные. Потом втянешься. — Легко тебе говорить, — прошипел омега, но голос его уже не дрожал. Чонгук работал молча, сосредоточенно. Глаза следили за иглой, руки двигались плавно, без рывков. Красная краска ложилась на контур, заполняя лепестки, делая их живыми, объёмными. — Почему ты стал тату-мастером? — вдруг спросил Мун Бин, нарушая тишину. Чонгук помолчал, потом ответил: — Потому что это единственное, что я умею делать хорошо. И это приносит мне удовольствие. — Неправда, — возразил омега. — Ты ещё умеешь быть хорошим человеком. Чонгук усмехнулся, но ничего не сказал. Только игла продолжала свой путь, выводя тонкие линии, создавая красоту на коже того, кто верил в него. Колокольчики над дверью тихо звякнули, оповещая о новом посетителе, но Чонгук не поднял головы — игла тату-машинки выводила очередной лепесток ликориса, и нельзя было отвлекаться. Только когда Мун Бин, лежавший на кушетке, вдруг напрягся и перестал дышать, альфа поднял взгляд. В дверном проёме стоял Тэхён. Омега был бледнее обычного, под глазами залегли тени, волосы растрепались — казалось, он бежал сюда, не разбирая дороги. В руках он сжимал телефон, пальцы дрожали. Взгляд его метался по комнате — от Чонгука к Мун Бину, от Мун Бина к кушетке, от кушетки к красным стрингам, которые виднелись из-под спущенных джинсов. — Тэхён... — Чонгук отложил машинку и встал, чувствуя, как внутри всё холодеет. *** Тэхён вышел из института с твёрдым намерением помириться с Чонгуком. Всю пару он не слушал преподавателя — смотрел в окно и прокручивал в голове слова, которые скажет. Что он дурак. Что наговорил лишнего. Что Чонгук для него важнее всех дурацких вечеринок и сомнительных друзей. Что он готов уступить, если это спасёт их отношения. После вчерашней ссоры альфа так и не вернулся ночевать. Опять. Тэхён проплакала до самого утра, уткнувшись в подушку, которая всё ещё хранила запах ладана. А утром собрал себя по кусочкам — умылся ледяной водой, замаскировал красные глаза тоналкой, выдавил улыбку и пошёл на учёбу. Тэхён понимал, что Чонгук скорее всего в своём тату-салоне. Домой он не вернулся, в офисе его не было. Омега сел в машину и рванул с места, даже не пристегнувшись. Всю дорогу он прокручивал в голове их разговор. Сначала извинится. Потом скажет, что любит. Потом предложит съездить к бабушке на кладбище, как он давно хотели. Потом... Мысли путались. Ему нужен был Чонгук. Хотелось почувствовать его губы, его руки на талии, его дыхание на своей шее. Он нужен был омеге больше жизни. Больше воздуха. Больше всего на свете. Тэхён остановился возле салона, выскочил из машины и почти бегом направился ко входу. Колокольчики тихо звякнули, и омега проскользнул внутрь. От картины, которую он увидел, сердце упало в пятки, а в горле встал ком. Чонгук сидел на стуле у кушетки. На кушетке лежал омега — молодой, красивый, с каштановыми волосами, собранными в хвост. Его джинсы были спущены, обнажая бедро, на котором красовался свежий контур тату. И красные стринги. Яркие, вызывающие, кружевные. — Тэхён... — Чонгук отложил машинку и встал, делая шаг к нему. — Я... — голос предательски сорвался. Омега перевёл взгляд на лежащего на кушетке, потом на Чонгука. — Я не вовремя? Комок застрял в горле, не давая дышать. Мозг начал подкидывать самые неприятные сценарии. Он вспомнил, как Чонгук ревновал его к Джэ Хёну. Как устраивал сцены. Как кричал, что боится потерять. А теперь... — Тэхён, это клиент, — сказал Чонгук, делая шаг к нему. — Я делаю тату. — Я вижу, — ответил Тэхён, и глаза его блеснули от слёз, которые он изо всех сил пытался сдержать. — Ты делаешь тату. На бедре. Омеги. В стрингах. Омега на кушетке — быстро сел, натянул джинсы, краснея до корней волос. — Я... это не то, что вы думаете, — залепетал он, замахав руками. — Мы просто... я просто делаю тату... он меня спас... я... — Не надо, — остановил его Чонгук, не отрывая взгляда от Тэхёна. — Мы поговорим позже. — Поговорим? — усмехнулся Тэхён, и в этой усмешке было столько горечи, что Чонгук побледнел. — Ты не брал трубку, Чонгук. Я звонил, писал, приезжал домой — тебя не было. А ты... ты здесь. С ним. Он хотел добавить что-то ещё. Хотел закричать, что это нечестно. Что он сам не изменял. Что он только хотел повеселиться, а не... не это. — Тэхён... — Всё, — омега поднял руку, останавливая его. Голос дрожал, но он старался говорить твёрдо. — Не надо. Я понял. Он развернулся и вышел, даже не хлопнув дверью. Только колокольчики тихо звякнули, прощаясь с ним. Оказавшись на улице, слёзы хлынули с новой силой. Тэхён сел в машину, сжал руль, уткнулся лбом в холодный пластик и зарыдал в голос. Громко, отчаянно, не сдерживаясь. Всё внутри разрывалось от боли, от обиды, от ощущения, что его предали. Когда слёзы немного утихли, он вытер лицо рукавом, завёл двигатель и направился в отель. Он не мог сейчас ехать домой. Туда, где каждая вещь напоминала о Чонгуке. Где на подушке остался запах ладана. Где на кухне стояла его любимая кружка. Где в ванной висело его полотенце. Домой, где аромат альфы смешался с его собственным — ваниль и ладан — эта смесь сводила с ума, заставляла верить, что всё можно исправить. Что они снова будут вместе. Отель нашёлся быстро — недорогой, но чистый. Тэхён снял номер, поднялся на второй этаж, закрыл дверь и рухнул на кровать. Закрыл глаза, чувствуя, как слёзы снова текут по щекам. — Почему? — прошептал он в пустоту. — Почему ты так со мной? Ответа не было. Только тишина, холодный свет уличных фонарей и боль, которая не проходила. Он обнял подушку, прижал к груди, и впервые за долгое время не почувствовал запаха ладана. Только пустоту. — Я люблю тебя, — прошептал он в темноту. — Даже сейчас. Даже после всего. И слёзы текли снова, и некому было вытереть их. *** Хон Ха Джун ходил туда-сюда и не мог найти себе места. Шаги его гулко отдавались в тишине гостиной, нарушая покой, который и так был иллюзорным. Он прошёлся от окна до двери, от двери до камина, снова к окну. Руки были сжаты за спиной, пальцы нервно перебирали край пиджака. Мысли путались, сердце колотилось где-то в горле, а в голове билась одна и та же тревожная мысль. После того, как они с Бом Гю приехали от отца, омега не выходил из комнаты. С того самого вечера прошло уже больше суток. Ха Джун приносил еду к двери, оставлял на подносе, стучал — тихо, осторожно, боясь напугать. Еду забирали, но дверь не открывали. Ни разу. Хон Ха Джун стоял в гостиной и не понимал, что пошло не так. Мысли путались, сердце колотилось где-то в горле, а в голове билась одна и та же тревожная мысль. Ведь он всё время был с омегой, не уходил ни на секунду. Следил за каждым его вздохом, за каждым движением, ловил каждый взгляд. Да, слова отца были жестокими — это правда. Но это же не повод закрываться в комнате и не выходить оттуда больше суток. — Что я делаю не так? — прошептал Ха Джун в пустоту. В гостиной было темно, лишь ночник у дивана разгонял тьму, отбрасывая длинные тени на стены. Тишина давила на уши, и в этой тишине каждый звук казался оглушительным — тиканье часов, скрип половиц, его собственное дыхание. Альфа не знал, что делать. Идти к Бом Гю? Пробовать достучаться? За всё время, пока омега был закрыт, Ха Джун то и делал, что поднимался на второй этаж, прижимался ухом к холодной двери, пытаясь услыть, что происходит за ней. Он переживал. Боялся, что Бом Гю сделает что-то с собой. Боялся, что тишина за дверью — это не тишина, а безмолвный крик о помощи. Он снова поднялся на второй этаж. Нельзя было оставлять омегу одного. Нельзя было позволить, чтобы он сломался. — Бом Гю... — позвал альфа тихо. Тишина. Такая тяжёлая, что можно было резать ножом. — Бом Гю, открой дверь. Пожалуйста. Ни звука. А потом — тихий, едва слышный всхлип. Сердце альфы сжалось, замерло, а затем забилось где-то в горле, часто и отчаянно. За дверью послышались тихие шаги. Кто-то приближался — медленно, неуверенно, словно каждое движение давалось с трудом. — Я слышал, как вы разговаривали, когда приехали, — голос омеги был тихим, сдавленным, полным боли. — Ваш отец сказал, что если я не рожу наследника, то мне придётся... Он не договорил. Всхлипнул снова, громче, отчаяннее, и этот звук разорвал тишину коридора. Ха Джун закрыл глаза, чувствуя, как внутри всё рушится. После встречи с отцом он ушёл в кабинет. Ему нужно было перевести дух, прийти в себя, спрятать дрожь в руках и страх в глазах. Но отец позвонил. Ха Джун ответил — дурак, идиот, который не подумал о последствиях. Поставил на громкую связь, даже не задумываясь, что Бом Гю может услышать. А тот услышал. Всё. — Он сказал, что если я не рожу, — голос омеги дрожал, прерывался, — то он найдёт того, кто сможет. Или... или сам... — Не надо, — перебил Ха Джун, и голос его сорвался. — Не надо, Бом Гю. Пожалуйста. Он прислонился лбом к двери, чувствуя холод дерева, и закрыл глаза. В ушах всё ещё звучали слова отца, которые он не хотел, чтобы Бом Гю слышал. Которые он сам не хотел слышать. — Я не должен был слушать, — прошептал омега. — Я знаю, что не должен был. Но я не мог уйти. Я не мог... — Ты не виноват, — сказал Ха Джун. — Это я виноват. Я должен был быть осторожнее. Должен был... Он замолчал, потому что не знал, что ещё сказать. Слова были пустыми, бессильными. Они не могли стереть ту боль, которую причинили Бом Гю. Не могли заставить забыть то, что он услышал. — Вы правда можете меня защитить? — вдруг спросил омега. — Или вы тоже... вы тоже боитесь его? Ха Джун сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Боюсь, — ответил он честно. — Но это не значит, что я не буду защищать. Ты не один, Бом Гю. Я здесь. И я не сдамся. За дверью послышался шорох — словно омега сполз по стене и сел на пол. — Я хочу верить, — прошептал он. — Я очень хочу верить. — Верь, — сказал Ха Джун. — Я докажу, что ты можешь. Он сел рядом с дверью, прислонившись спиной к косяку, и закрыл глаза. В коридоре было темно и тихо, но теперь в этой тишине не было отчаяния. Только надежда. Хрупкая, как весенний лёд, но живая. *** Кан сидел за столом, когда его телефон отозвался тихой вибрацией. В кабинете царил полумрак — только настольная лампа выхватывала из темноты стопки документов, пепельницу, полную окурков, и початую бутылку дорогого виски. Кан лениво перелистывал бумаги, но мысли его были далеко. Он думал о Юнги, о складах, о том человеке, которого прислал босс. Всё должно было получиться. Должно было. Телефон завибрировал снова, настойчивее. Кан перевёл взгляд на экран. Бён Хён Шин — его человек в банке. Тот, кто следил за счетами, переводил деньги, заметал следы. Кан нахмурился. Почему он звонит в такое время? Он поднял трубку. — Слушаю. Голос его был ровным, спокойным, хотя внутри уже зашевелилась тревога. Хён Шин никогда не звонил без причины. Никогда. — Господин Кан... — голос банкира дрожал, срывался. — Кто-то списал всю сумму с вашего счёта. Кан замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто и отчаянно. — Что значит «списал»? — переспросил он, и голос его стал тише, опаснее. — Вся сумма, господин. Все счета. Основной, резервные, даже те, что на подставных лиц. Всё обнулилось. Переведено на неизвестные счета за границей. Я... я не могу отследить. Кан медленно опустил телефон, чувствуя, как земля уходит из-под ног. В ушах шумело, перед глазами всё плыло. Миллиарды. Годы работы. Годы крови и пота. Всё исчезло. В одну секунду. — Как это могло случиться? — спросил он, и голос его был чужим, безжизненным. — Я не знаю, господин. Система не показывает никаких взломов. Доступ был с вашего личного токена. С вашего... с вашего устройства. Кан сжал телефон так, что пластик жалобно скрипнул. — Моего? — Да, господин. Транзакция была подтверждена с вашего IP-адреса. Из вашего дома. Кан закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Кто-то был в его доме. Кто-то, кто знал его пароли. Кто-то, кто имел доступ к его токену. — Юнги, — прошептал он, и это имя прозвучало как проклятие. — Что? — не расслышал банкир. — Ничего, — Кан открыл глаза, и взгляд его стал ледяным. — Разберись с этим. Найди, куда ушли деньги. Если не найдёшь — я найду тебя. Он сбросил вызов и швырнул телефон на стол. Тот скользнул по гладкой поверхности, сбил пепельницу, упал на пол. Кан встал, подошёл к окну, распахнул створку. Холодный ночной воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. — Юнги, — повторил он, и в голосе его была ненависть. — Ты заплатишь. За всё. Он не знал, как тот это сделал. Не знал, когда. Но знал одно: война только начинается. И теперь он будет бить не в бордель, не в репутацию — в самое сердце. В тех, кого Юнги любит.