С тебя начался мой рай

Машина Юнги остановилась возле больницы. Осенний ветер гнал по парковке сухие листья, они шуршали под колёсами, кружились в воздухе, падали на капот. Юнги заглушил двигатель и посмотрел на здание — высокое, белое, с ровными рядами окон, за которыми скрывались чужие жизни, чужие боли, чужие надежды. Сегодня нужно было забрать омег, которые отравились пару недель назад. Тех самых, которых Кан хотел использовать как оружие против него. Альфа вышел из машины, запахнул пальто и замер, глядя на больничные двери. На самом деле он давно не приезжал сюда. Не потому, что боялся встретить кого-то из врачей, не потому, что ему было некогда. Он не приезжал, потому что здесь лежал Чимин. А если Юнги будет часто видеть этого омегу, те чувства, которые он так и не смог понять и которые появлялись только рядом с Чимином, снова бы пробрались под кожу, пустили корни, зацвели. Альфа боялся этого. Боялся того, что не мог контролировать. Боялся того, что заставляло его сердце биться быстрее, а мысли путаться. Он уже готов был войти в больницу, как к нему подбежал омега. Невысокий, лет сорока, с блондинистыми волосами, которые растрепались на ветру, и красными, опухшими глазами. Он тяжело дышал, словно бежал долго, и руки его дрожали. — Господин! — выкрикнул омега, хватая Юнги за рукав. — Мой дорогой мальчик, Кан Тэ! Он в этой больнице! Юнги нахмурился, но не отстранился. Омега всхлипнул, вытер слезы тыльной стороной ладони, продолжая сжимать ткань пальто. — Мой муж продал его в бордель Кану, — голос его срывался, слова путались. — Я не успел помешать. Не знал, не мог... А теперь он здесь, я узнал, я... Прошу, помогите мне! Помогите найти его! Юнги смотрел на этого омегу, на его дрожащие губы, на мокрые дорожки на щеках, на отчаяние, которое плескалось в глазах. Он знал, что в бордель Кана попадали далеко не по своей воле. Омег продавали, как вещи, как товар, и они больше не могли выбраться из этого ада. Интересно, этот омега просил бы у него помощи, если бы знал, что он — такой же владелец борделя? Пока Юнги размышлял, омега судорожно вытащил из кармана фотографию. На ней был мальчик — лет шестнадцати, не больше, с такими же светлыми волосами, как у отца, и огромными голубыми глазами. Он улыбался в объектив, держа в руках плюшевого мишку, и на его щеке виднелась ямочка. У Юнги кольнуло в груди. Омега совсем молодой. Совсем ребёнок. Хотя когда это останавливало Кана? Он молча кивнул старшему омеге, взял фотографию, засунул в карман. Слова были не нужны. Омега понял всё без них — поклонился, низко, до земли, и отступил, пропуская альфу к больнице. Юнги вошёл внутрь. Коридоры пахли лекарствами и тишиной, где-то вдалеке слышались голоса, шаги, но он не обращал на них внимания. Нашёл нужную палату, открыл дверь. Омеги уже собрали вещи. Трое — молодые, с бледными ещё лицами, но уже улыбающиеся. Они сидели на кроватях, болтали, смеялись, и в этом смехе было столько жизни, что у Юнги потеплело в груди. — Господин Мин! — радостно воскликнул самый младший, соскакивая с койки. Юнги улыбнулся, оглядывая их. Омеги выглядели намного лучше, чем когда их привезли сюда. Щёки порозовели, глаза блестят, даже голоса стали звонче. Джин хорошо справился со своей работой. — Вы готовы? — спросил альфа. — Конечно! — воскликнули омеги хором. — Тут так скучно было! Одни стены, одни лекарства, одни врачи! Мы так соскучились по остальным! Юнги усмехнулся, подхватил сумки и пакеты, которые омеги собрали в дорогу. Пусть они и были уже здоровы, но альфа решил, что нечего им тяжести таскать. Выйдя в коридор, они направились к выходу — омеги впереди, Юнги за ними, нагруженный вещами. И неожиданно столкнулись с Джином и Чимином. — Джин-хён! — омеги подхватились, бросились к старшему врачу, обнимая его со всех сторон. — Спасибо вам! Вы нас вылечили! Вы самый лучший! Джин рассмеялся, обнимая их в ответ, что-то спрашивал, они что-то шептали ему на ухо. Но Юнги не слышал их разговора. Потому что всё его внимание было приковано к Чимину. Омега стоял чуть поодаль, теребя край больничной рубашки, и поглядывал на Юнги. Робко, неуверенно, словно боялся, что альфа исчезнет, если он посмотрит слишком долго. Его пепельные волосы отросли за время болезни и мягкими прядями падали на плечи, щёки всё ещё были бледными, но в глазах появился тот самый свет, который Юнги запомнил с их последней встречи. Альфа видел, что омега хочет что-то сказать. А может, спросить. Но не решался. Слова застревали в горле, взгляд метался, пальцы всё сильнее сжимали ткань. Сердце Юнги вновь зашлось в бешеном ритме. Он чувствовал, как кровь приливает к щекам, как ладони становятся влажными, как мысли путаются. Это было то самое чувство — то, которое он боялся, то, которое не мог контролировать. — Как ты? — прочистив горло, спросил Юнги, и голос его прозвучал хрипло, чужим. — Нормально, — еле слышно заговорил Чимин. Они снова замолчали. Стояли друг напротив друга, разделённые всего несколькими шагами, но расстояние казалось огромным. Оба боялись сделать шаг навстречу. Оба ждали. — Ой, это тот новенький? — омеги переключились на Чимина, облепив его со всех сторон. — Такой хорошенький! Скорее лечись и приезжай к нам! Мы тебя всему научим! У нас весело! Юнги видел, как напрягся Чимин после этих слов. Как побелели его костяшки, как начали подрагивать маленькие пальцы, сжимающие рубашку. Как в глазах появился тот самый страх — животный, выученный, от которого у Юнги всё переворачивалось внутри. — Так, пошлите уже, — забурчал он, оттесняя омег от Чимина. — Не приставайте к человеку. Ему ещё лечиться надо. — Мы просто хотели подбодрить! — запротестовали омеги, но Юнги уже подгонял их к выходу. — Пока-пока! — кричали они Джину и Чимину, махая руками. — Выздоравливай скорее! Ждём! Юнги вывел их на улицу, помог погрузиться в машину, сложил вещи в багажник. И только когда они тронулись с места, самый младший омега вдруг уставился на него с хитрым прищуром. — Господин Мин, — сказал он, и в голосе его появились лукавые нотки. — А он вам нравится? Юнги нахмурился, бросил взгляд в зеркало заднего вида. — Кто? — Ну тот омега, с пепельными волосами, — засмеялся омега. — С которым вы так смотрели друг на друга. — С чего ты взял? — недоумённо спросил альфа, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто вы так на него смотрели, — омега хитро улыбнулся, и остальные подхватили смех. — Как будто он самое важное в мире. А он на вас — так же. Юнги промолчал, сжимая руль. Но внутри всё трепетало. Слова омеги отозвались где-то глубоко, в том месте, которое он так старательно прятал. Он посмотрел в зеркало на удаляющуюся больницу, где за одним из окон, наверное, всё ещё стоял Чимин. И подумал, что, может быть, пришло время перестать бояться. И сделать тот самый шаг навстречу. *** Чимин стоял в своей палате возле окна и смотрел на удаляющуюся машину Юнги. Солнце уже клонилось к закату, и его лучи золотили стены, пол, больничную кровать, превращая стерильную белизну палаты в тёплое, почти уютное пространство. Чимин прижался лбом к холодному стеклу и смотрел, как чёрный автомобиль становится всё меньше, пока не исчез за поворотом совсем. Альфа давно не заезжал. А Чимин ждал. Не знал почему, но ждал. Каждый день вслушивался в шаги в коридоре, замирал, когда открывалась дверь, и чувствовал, как сердце пропускает удар, а потом бьётся где-то в горле. И кажется... скучал? После того, как омега побывал у Юнги дома, после того, как сидел на диване с Таном на коленях, пил чай из его кружки, вдыхал его запах, пропитавший всю квартиру, — ему хотелось всё чаще видеть альфу. Вдыхать его аромат чёрного чая с перцем. Слышать его голос. Чувствовать его рядом. Чимин не мог объяснить своё внезапное влечение к этому альфе. Это не было похоже на то, что он испытывал к Намджуну, который так часто бывал рядом. Не на Чонгука, не на Хосока, которых, к слову, он тоже давно не видел. Чувства, которые он испытывал при виде Юнги, были новыми, какими-то неестественными, волшебными и неизвестными. Они пугали его. И заставляли сердце биться быстрее. Из мыслей Чимина вырвала открывающаяся дверь. В палату вошёл Джин — в белом халате, с уставшим, но тёплым лицом, с привычной мягкой улыбкой. — Ты ещё не лежишь? — спросил старший, качая головой. — Ну-ка, давай, тебе нужно отдыхать. Чимин послушно отошёл от окна, чувствуя, как прохлада стекла отпускает его. Залез на кровать, устроился под одеялом, подтянул колени к груди. Джин поправил подушку, натянул одеяло выше, укрывая плечи, и сел рядом, на край кровати. — Джин... — тихо позвал омега. — Что такое? — спросил Джин, и голос его был мягким, располагающим. — Почему Юнги так редко стал приезжать? — Чимин лёг на бок, положил голову на подушку так, чтобы видеть Кима. Пальцы его теребили край одеяла, выдавая волнение. Джин помедлил с ответом, и Чимин заметил, как на секунду дрогнули его ресницы. — Ну, у него много работы, — сказал он, но омега услышал в его голосе нотки неуверенности. — Бордель, дела, эти статьи... Всё это отнимает много времени. Чимин кивнул, но внутри всё сжалось. Он хотел спросить ещё кое-что. То, что давно вертелось на языке, но не решалось выйти наружу. Он смотрел на Джина, на его добрые глаза, на мягкие руки, которые столько раз гладили его по голове, успокаивали, лечили. — А что... — Чимин запнулся, чувствуя, как слова застревают в горле. Он давно хотел задать этот вопрос. Каждую ночь, когда засыпал, каждое утро, когда просыпался. Что будет дальше? Ему придётся работать в борделе? Или, как говорили те люди в парке, «отрабатывать»? Чимин не хотел думать о плохом. Но самые нехорошие мысли лезли в голову, как сорняки, пускали корни, разрастались. Было страшно от неизвестности. От того, что он не знает, что его ждёт за стенами этой палаты. От того, что его будущее — это тёмная комната, чужие руки и запах страха. — Что со мной будет дальше? — всё-таки решил спросить Чимин. Голос его дрожал, но он старался говорить ровно. Пак наблюдал за Джином и сразу заметил, что сбил старшего своим вопросом. Тот замер, рука, гладившая Чимина по волосам, стала медленнее, неувереннее. Джин опустил глаза, и в его молчании было столько боли, что у Чимина сжалось сердце. — Я не знаю, — наконец сказал Джин, и голос его прозвучал тихо, почти беззвучно. Он поднял голову, посмотрел Чимину в глаза, и в этом взгляде была такая искренность, такая боль, что омега почувствовал, как по щеке скатывается слеза. — Я не хочу врать, но я не знаю. Джин взял его за руку, сжал тонкие пальцы в своей ладони, и это прикосновение было тёплым, живым, настоящим. — Но если ты боишься попасть в бордель, — сказал он твёрдо, глядя прямо в глаза, — то этого не произойдёт. Я сделаю всё, чтобы этого не случилось. Чимин смотрел на него, и в груди его боролись страх и надежда. Он хотел верить. Так сильно хотел верить. — Правда? — прошептал он. — Правда, — ответил Джин, и в голосе его не было тени сомнения. — Юнги не такой, каким мог показаться. И я не позволю, чтобы с тобой поступили, как с вещью. Ты человек, Чимин. Ты заслуживаешь жить, а не выживать. Слёзы текли по щекам, и Чимин не вытирал их. Джин обнял его, прижал к себе, и омега уткнулся носом в его плечо, чувствуя запах миндального молока и лекарств. — Всё будет хорошо, — шептал Джин, гладя его по спине. — Мы что-нибудь придумаем. Ты не один. У тебя есть мы. Есть Тэхён. Есть Юнги. Есть я. При упоминании имени альфы Чимин вздрогнул, и Джин, кажется, почувствовал это. Он отстранился, заглянул в лицо, и в глазах его мелькнуло что-то понимающее, тёплое. — Ты очень волнуешься, когда речь заходит о Юнги, — тихо сказал он. Чимин опустил глаза, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Не знаю, — прошептал он. — Просто... когда он рядом, мне спокойно. Когда его нет — я жду. Я не понимаю, что это. Джин улыбнулся — мягко, чуть лукаво. — Может, это чувство называется по-другому? — спросил он. Чимин поднял глаза, в них плескалось удивление и надежда. — Какое? — Может, это симпатия, — сказал Джин. — А может, и больше. Ты сам поймёшь. Когда будешь готов. Он погладил Чимина по голове, укладывая на подушку, и натянул одеяло до самого подбородка. — А теперь спи. Всему своё время. Чимин закрыл глаза, чувствуя, как рука Джина гладит его по волосам, успокаивает, дарит тепло. Мысли о будущем, о страхе, о неизвестности отступили, уступая место другому — запаху чёрного чая с перцем, голосу, который он слышал сегодня, глазам, которые смотрели на него с такой теплотой. — Джин, — прошептал он, почти засыпая. — Да? — Спасибо. Джин улыбнулся, поправил одеяло и тихо вышел из палаты, оставляя Чимина одного. Но омега не чувствовал себя одиноким. Впервые за долгое время в груди его поселилась надежда. *** Хосок открыл глаза и не увидел привычную красную макушку у себя под боком. Пустота. Тишина. Только холодное бельё, которое почему-то казалось липким и чужим. Он перевернулся на живот, уткнулся носом в подушку, надеясь вдохнуть хотя бы остатки клубничного аромата, который так долго был его единственным якорем в этом безумном мире. Но подушка пахла только кедром — его собственным запахом, смешанным с горечью вчерашнего вечера. Сил или желания что-либо делать не было. Тело казалось ватным, чужим, непослушным. Голова гудела, хотя алкоголь давно выветрился. Альфа не видел смысла вставать. Ехать в бордель? Утро, там даже делать нечего. Клиенты спят, омеги отдыхают после ночной смены, Юнги наверняка уже в своём кабинете, перебирает бумаги и пьёт чёрный кофе. Хосок не хотел видеть ничьих осуждающих взглядов. Не хотел слышать вопросов, на которые у него не было ответов. Напиться? Бары закрыты. Да и не хотелось. Последний раз, когда он пытался утопить тоску в алкоголе, закончилось тем, что он разбил кулак о стену в какой-то забегаловке, а потом долго бродил по ночным улицам, не помня, как добрался до дома. Обычно он просыпался с Сонмином ближе к полудню. Они завтракали — омега жарил яичницу, а Хосок делал кофе, и они лениво целовались, облокотившись о кухонный стол. Иногда вновь возвращались в кровать и просто лежали — молча, обнявшись, слушая, как бьются сердца в унисон. Сонмин гладил его по спине, перебирал волосы, и Хосоку казалось, что это может длиться вечно. А сейчас даже сон не приносил облегчения. Он просыпался разбитым, словно не отдыхал, а таскал мешки с цементом. Усталость въелась в кости, стала частью его, как тень, от которой не убежать. Неприятные мысли крутились вокруг, как стервятники, ожидающие, когда он ослабеет окончательно. Сонмин, который смотрел на него пустыми глазами. Его слова, которые жгли, как кислота. Собственные слова, которые он не мог взять назад. Хосок решил развеяться. Съездить к Чимину. Он ещё ни разу не приходил к этому омеге, после того как тот проснулся. Просто не было сил увидеть этого сломанного ребёнка. Смотреть в его глаза, которые видели столько боли, сколько Хосок не видел за всю свою жизнь. Слышать его тихий голос, который, наверное, всё ещё дрожит. Знать, что он сам — альфа, такой же, как тот, кто причинил Чимину боль. Но сегодня почему-то захотелось. Может, потому, что его собственная боль требовала выхода. Может, потому, что рядом с Чимином, таким хрупким и одновременно сильным, его проблемы казались мелкими, ничтожными. Чон собрал все свои силы и поднялся с кровати. Тело заныло, мышцы затекли от неудобной позы, в которой он провалялся всю ночь. Хосок посмотрел на себя в зеркало, висящее на дверце шкафа, и поморщился. Волосы растрепаны, под глазами — тени, на скулах — щетина. Рубашка, в которой он вчера пришёл, была помята и расстёгнута на три пуговицы. От него за версту пахло алкоголем — перегаром, который въелся в кожу, в волосы, в одежду. Когда он вчера пришёл, у него не было желания даже переодеться. Он просто рухнул на кровать, как был, и провалился в беспамятство. Без снов. Без сожалений. Без слёз. Хосок стянул рубашку, бросил её в угол, подошёл к шкафу и достал чистую. Чёрную, как его настроение. Потом прошёл в ванную, встал под душ, даже не дожидаясь, пока вода нагреется. Холодные струи ударили по телу, обожгли, заставили дышать чаще. Он стоял, уткнувшись лбом в кафель, и чувствовал, как грязь и запах вчерашнего дня смываются, уходят в слив, оставляя его одного. Наедине с мыслями, от которых не спрятаться даже под горячей водой. Выйдя из душа, он быстро оделся, натянул кожанку, взял ключи и вышел из квартиры. В лифте посмотрел на своё отражение в зеркальной стене — чуть лучше, но всё ещё не тот Хосок, которым он был когда-то. Тот улыбался. Тот не боялся. Тот не знал, что такое терять. Машина завелась с пол-оборота, и Хосок выехал с парковки, даже не зная, куда держит путь. Рулил на автомате, поворачивал, не глядя на знаки, и только когда впереди замаячила яркая вывеска круглосуточного магазина игрушек, он знал, что едет в больницу к Чимину. И что нельзя прийти к сломанному ребёнку с пустыми руками. Он резко свернул, едва не врезавшись в бордюр, припарковался и вышел из машины. Осенний ветер ударил в лицо, заставил поёжиться, но Хосок не обратил на это внимания. Он толкнул дверь магазина, и его встретил тёплый, почти сладкий запах нового пластика, ткани и чего-то неуловимо детского. Магазин оказался огромным — стеллажи с мягкими игрушками уходили ввысь, разноцветные мишки, зайцы, слоны и существа, которых Хосок даже не мог опознать, смотрели на него стеклянными глазами. Где-то играла тихая музыка, напоминающая мелодию из шкатулки, и от этого на душе становилось ещё тоскливее. Альфа замер посреди зала, чувствуя себя потерянным. Он не знал, что нравится Чимину. Никогда не спрашивал, не интересовался. Все, о чем интересовался Чон — о лечении, о состоянии, о том, как он себя чувствует. А о том, какой он на самом деле, что любит, что его радует, Хосок не знал. И это знание было болезненным. Он взял корзину — огромную, почти как тележка — и начал ходить между рядами. Первым в корзину отправился белый медведь размером с небольшую собаку. Потом заяц с длинными ушами и розовым носом. Потом пёс с висячими ушами и мягкой, невероятно приятной на ощупь шерстью. «А вдруг он любит кошек?» — подумал Хосок и добавил серого котёнка в полосатой пижаме. «А вдруг динозавров?» — и в корзине оказался зелёный бронтозавр с доброй улыбкой. «А может, ему нравятся персонажи мультфильмов?» — и Хосок начал сгребать с полок всех подряд: розовую свинку, синего ёжика, жёлтую губку с большими глазами. Продавщица, молодая омега с удивлёнными глазами, следила за ним, но не вмешивалась. Только когда корзина наполнилась до краёв, а Хосок всё продолжал ходить между стеллажами, она осторожно спросила: — Вы к ребёнку? Сколько ему лет? Хосок замер. Он не знал, сколько Чимину лет. Знал, что двадцать, но сейчас, глядя на эти игрушки, ему казалось, что Чимин — ребёнок. Потерянный, напуганный, нуждающийся в защите. — Двадцать, — ответил он хрипло. Омега удивлённо подняла брови, но ничего не сказала. Только кивнула и отошла. Хосок посмотрел на корзину. Игрушек было так много, что они вываливались, свисали лапами и хвостами, переплетались, создавая разноцветный хаос. Он не знал, когда остановиться. Не знал, как выбрать. Не знал, что понравится Чимину, потому что они были почти незнакомы. «Может, ему нравятся мягкие подушки?» — и в корзину отправился лежак в виде облака. «А может, он любит обниматься?» — и Хосок добавил огромную панду с длинными лапами, которые так и просились, чтобы их обхватили. Когда корзина стала слишком тяжёлой, чтобы нести, альфа покатил тележку к кассе. Продавщица, вздохнув, начала сканировать игрушки. Одна за другой, они складывались в огромные пакеты, которых потребовалось три штуки. Хосок расплатился, даже не глядя на сумму, и вышел на улицу, нагруженный мягкими подарками. В машине он долго утрамбовывал их на заднем сиденье, пока все три пакета не поместились, а одна игрушка — розовый единорог с золотым рогом — так и осталась торчать, прижатая к стеклу. Хосок сел за руль, посмотрел в зеркало заднего вида на это разноцветное великолепие и вдруг почувствовал себя глупо. Он, альфа, который никогда ни перед кем не расшаркивался, который не умел выражать чувства словами, купил кучу мягких игрушек, чтобы показать, что пришёл с добрыми намерениями. Но по-другому он не умел. Не умел говорить красиво, не умел быть нежным, не умел просить прощения. Зато умел делать так, чтобы игрушек было слишком много. Чтобы никто не усомнился в том, что он пришёл с миром. Он завёл двигатель и поехал в больницу. Внутри всё ещё было пусто и больно, но когда он смотрел на этих плюшевых зверей, ему казалось, что он делает что-то правильное. Что этот жест, пусть и неуклюжий, сможет сказать Чимину то, что Хосок не мог вымолвить вслух: «Я здесь. Я пришёл. Ты не один». *** Намджун сидел в палате и читал книгу. Точнее, пытался. На самом деле он то и дело кидал взгляды на Чимина, наблюдая за каждым его движением, каждым вздохом, каждой сменой позы. Омега так и не сказал, что было до того, как упал в обморок, но по тому, как он сидел в постоянном напряжении — плечи вздёрнуты, пальцы сжимают край одеяла, взгляд мечется от окна к двери, от двери к потолку, — было понятно: определённо что-то случилось. Что-то, что он не готов рассказывать. Что-то, что заставляло его вздрагивать ещё сильнее, чем раньше, когда в палату входил кто-то посторонний. Намджун надеялся, что Чимин расскажет. Терпеливо ждал. Не давил, не задавал лишних вопросов, просто был рядом. Но ничего не происходило. Альфа приходил каждый день, стараясь проводить как можно больше времени в больнице, но все их разговоры сводились лишь к повседневности — о погоде, о еде, о книгах, которые Намджун приносил, но Чимин не читал. Это было плохо. Альфа боялся, что из-за того, что Чимин снова закрылся, может случиться срыв, и никто не знает его последствий. Чимин стал слишком тихим. Слишком напряжённым. В его голове происходило что-то такое, о чём знал только он. Какие-то мысли, которые грызли его изнутри, не давали покоя, заставляли просыпаться по ночам и смотреть в одну точку. Намджун видел это, но не мог помочь. Не мог пробить стену, которую Чимин снова выстроил вокруг себя. Дверь палаты открылась слишком резко — с грохотом, от которого Чимин вздрогнул всем телом, вжался в подушку и прикрыл глаза, словно ожидая удара. Следом посыпались маты — сочные, громкие, на грани дозволенного. Намджун сразу понял: Хосок. Только он мог ворваться в больничную палату так, будто это был его личный кабинет, будто здесь не лежал человек, который боится каждого шороха. Альфа вошёл, и Намджун невольно приоткрыл рот. Хосок был нагружен, как новогодняя ёлка. В каждой руке — по большому пакету, из которых вываливались мягкие лапы, уши, хвосты. Третий пакет он держал в зубах, а под мышкой прижимал плюшевого единорога — розового, с золотым рогом и гривой, которая, кажется, была сделана из настоящего шелка. Игрушки вываливались, сползали, пытались сбежать, но Хосок ловко перехватывал их, не давая упасть. Глаза Намджуна стали по пять копеек. Вот это новости. Он знал Хосока как альфу, который не умел выражать чувства словами, который прятал нежность за грубостью, а заботу — за делами. Но чтобы он пришёл в больницу с горами плюшевых игрушек? Это было нечто новое. Что-то, что заставило Намджуна улыбнуться, несмотря на всю серьёзность ситуации. Хосок остановился посреди палаты, огляделся, словно только сейчас понял, где находится. Пакеты шуршали, игрушки шевелились, единорог свесил голову, глядя на Чимина стеклянным глазом. — Это... — Хосок запнулся, опустил пакеты на пол, снял третий с зубов, освобождая руки. — Это тебе. Он сказал это так, словно оправдывался. Словно боялся, что его осудят. Словно ему было стыдно за то, что он пришёл не с пустыми руками. Намджун перевёл взгляд на Чимина. Омега сидел, вжавшись в подушку, и смотрел на гору игрушек расширенными глазами. В его взгляде смешалось всё: страх, удивление, недоверие и что-то ещё — что-то тёплое, почти забытое, что Намджун не видел в нём уже давно. — Это... — Чимин открыл рот, но не договорил. — Я не знал, что тебе нравится, — Хосок говорил быстро, словно боялся, что его перебьют. — Поэтому взял всё. Если что-то не надо — выбросишь. Или подаришь кому-то. Или... — он замолчал, сжал челюсть и опустил глаза. Намджун смотрел на эту сцену и чувствовал, как внутри разливается тепло. Хосок, который никогда не извинялся, который не умел говорить красивых слов, пришёл в больницу с тремя пакетами мягких игрушек, чтобы показать, что он здесь. Что он не враг. Что он пришёл с миром. Чимин медленно, очень медленно, протянул руку к ближайшей игрушке — псу с висячими ушами. Пальцы его дрожали, когда он коснулся мягкой шерсти. Пёс был тёплым — наверное, потому что Хосок держал его близко к телу. Чимин прижал его к груди, и в глазах его блеснули слёзы. — Спасибо, — прошептал он, и голос его сорвался. Хосок кивнул, не поднимая головы, и сел на стул у двери. Тот самый, на котором обычно сидел Намджун. Но альфа не стал возражать. Он отложил книгу и просто смотрел, как Чимин, словно ребёнок, разбирает подарки. Как достаёт из пакетов зайцев, мишек, котят, динозавров. Как раскладывает их вокруг себя, создавая плюшевую крепость. Как впервые за долгое время улыбается — робко, неуверенно, но искренне. — Ты выбрал единорога, — сказал Чимин, поднимая глаза на Хосока. — Он красивый. — Я знаю, — ответил Хосок, и в голосе его не было хвастовства. Только тихая, почти детская радость. Намджун улыбнулся, откинулся на спинку стула и позволил себе расслабиться. Может, сегодня что-то изменится. Может, эта гора мягких игрушек станет тем самым ключом, который откроет дверь, за которой прячется настоящий Чимин. Тот, который улыбается. Тот, который не боится. Тот, который живёт. *** Сонмин стоял напротив зеркала и рассматривал своё отражение. Яркий макияж — стрелки, которые придавали взгляду дерзости, тени с мерцанием, губы цвета спелой вишни. Короткие шорты, почти не скрывающие бёдра, открывающие длинные стройные ноги. Растрёпанные волосы — нарочитая небрежность, которая выглядела так, будто его только что вытащили из постели. Полупрозрачная рубашка, сквозь которую угадывались очертания тела, прикрывающая ровно столько, чтобы дразнить, но не показывать всё сразу. Идеально для похода в клуб. Сонмин склонил голову, поправил прядь, упавшую на лицо, и усмехнулся собственному отражению. Та ещё шлюха. Хосок был бы доволен. Или разозлился. Или ему было бы всё равно. Он отогнал мысли об альфе, как делал это уже несколько дней. Юнги отправил его домой, чтобы он отдохнул, но омега не мог отдыхать. В тишине квартиры, в пустоте, которая образовалась после ухода Хосока, мысли съедали его. Каждая минута в одиночестве была пыткой. Воспоминания о том, как он доверял, как верил, как открывался, — всё это жгло изнутри, не давая дышать. Поэтому Сонмин решил забыться. А для этого нужно сходить в клуб. Выцепить какого-нибудь красавчика и переспать с ним. Не для удовольствия. Не для любви. Просто чтобы заглушить боль. Чтобы почувствовать что-то, кроме пустоты. Чтобы доказать себе, что он не сломлен. Что он может жить дальше. Что Хосок — не единственный альфа на свете. Он ещё раз оглядел себя, поправил шорты, задрал их чуть выше, и кивнул своему отражению. — Ты справишься, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, чужим. Сонмин взял со столика ключи, сунул их в карман шорт — маленький, почти невидимый, и вышел из квартиры. В лифте он смотрел на своё отражение в зеркальной стене и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, липкое, злое. Он хотел навредить себе. Или Хосоку. Или всем сразу. На парковке он сел в машину, завёл двигатель и вдавил педаль газа в пол. Ночной город встречал его огнями, неоном, музыкой, доносящейся из открытых окон баров. Где-то там, среди этого безумия, он найдёт того, кто поможет ему забыть. Хотя бы на одну ночь. Клуб он выбрал тот, где никогда не был с Хосоком. Тот, где его не знали. Тот, где можно быть никем и делать что угодно. Остановившись у входа, Сонмин заглушил двигатель и посмотрел на вывеску — яркую, мигающую, обещающую веселье и свободу. Он вышел из машины, поправил рубашку, одёрнул шорты и направился ко входу. Охранник — здоровый альфа с квадратной челюстью — окинул его взглядом, задержался на оголённых ногах, на полупрозрачной рубашке, на ярких губах, и усмехнулся. — Проходи, красавчик. Сонмин кивнул и шагнул в темноту. Клуб встретил Сонмина стеной звука — басы вибрировали в груди, разноцветные лучи резали глаза, а воздух был густым от запаха духов, пота и алкоголя. Омега заказал первый коктейль у барной стойки, выпил залпом, не чувствуя вкуса. Потом второй. Третий. Жидкость обжигала горло, но не приносила облегчения. Боль внутри оставалась. Он оглядывался по сторонам, скользя взглядом по лицам. Красивые альфы танцевали, смеялись, пили, но никто не привлекал его внимания. Все они казались одинаковыми — самодовольными, жадными, похожими на Хосока. Сонмин заказал четвёртый коктейль, потом пятый. Голова закружилась, ноги стали ватными, но он продолжал пить. Когда кто-то тронул его за плечо, омега едва устоял на ногах. — Ты одна, красавчик? — голос принадлежал альфе с наглой улыбкой и липкими глазами. Сонмин хотел ответить что-то резкое, но язык не слушался. Он только кивнул, и альфа тут же обхватил его за талию, прижимая к себе. — Пойдём, я знаю тихое место. Сонмина вели через зал, к выходу, потом в какой-то переулок. Холодный воздух ударил в лицо, но он не протрезвел. Альфа толкнул его к стене, прижал, начал целовать шею, задирать рубашку. Сонмин попытался оттолкнуть его, но руки не слушались. — Отпусти, — прошептал он, но альфа только усмехнулся. — Не хочешь по-хорошему? Ладно. Он разорвал рубашку, и в этот момент яркий свет фар ослепил их обоих. Альфа отшатнулся, заслоняя глаза. — Эй, ты! — раздался голос, спокойный, но твёрдый. Из машины вышел альфа. Высокий, широкоплечий, с короткими тёмными волосами и внимательным взглядом. На нём был чёрный костюм, белая рубашка без галстука — дорого, но без пафоса. Он подошёл ближе, и напавший альфа сразу отступил. — Проваливай, — сказал незнакомец, и голос его не допускал возражений. Альфа, который пытался надругаться над Сонмином, исчез так быстро, словно его и не было. Омега сполз по стене, прижимая к груди остатки рубашки. — Ты как? — незнакомец опустился рядом на корточки, заглядывая в лицо. — Идти можешь? Сонмин попытался улыбнуться, но вышло криво. — Могу, - бросил Сонмин, но с Земли так и не поднялся. — Адрес свой помнишь? Тебя отвезти? Омега помотал головой. Он не хотел домой. Там пусто. Там ждать некому. Там пахнет клубникой и кедром, и от этого запаха ему хотелось умереть. — Я... не помню, — соврал он. Незнакомец вздохнул, помог ему подняться и повёл к машине. — Меня Чхве Ушин зовут, — сказал он, усаживая Сонмина на заднее сиденье. — Поехали ко мне. Отоспишься, а утром разберёмся, где ты живёшь. Сонмин кивнул, прижимаясь щекой к холодному стеклу. Машина плавно тронулась, и он закрыл глаза, чувствуя, как алкоголь медленно отпускает, уступая место усталости. — Спасибо, — прошептал он, прежде чем провалиться в темноту. Чхве Ушин ничего не ответил, только сделал музыку тише и прибавил скорость. Ночной город за окном мелькал огнями, но Сонмин уже не видел этого. Он спал, и впервые за много дней его сны были пустыми. Без боли. Без сожалений. Без Хосока. *** Джин смотрел на мелькающие за окном машины и магазины, большая часть которых уже закрыта. Завтра у него был выходной — целый день, который можно было провести с Намджуном, выспаться, забыть о больничных стенах и запахе лекарств. Но он не мог думать ни о чём другом, кроме как о Чимине. Младший занимал его мысли всё чаще, и это беспокойство было липким, тяжёлым, не отпускающим даже во сне. Он тоже видел, что с Чимином в последнее время происходит что-то странное. Омега стал слишком тихим, слишком напряжённым. Его взгляд, раньше такой живой, теперь часто уходил в пустоту. Он вздрагивал от каждого резкого звука, сжимался, когда кто-то входил в палату. И при этом молчал. Упрямо, отчаянно, до хрипоты в горле молчал. — Почему он не говорит, что случилось? — тихо спросил Джин, не ожидая ответа. Вопрос повис в салоне, тяжёлый, как свинцовые шторы. — Ему тяжело, — ответил Намджун, не отрывая взгляда от дороги. Голос его был ровным, спокойным, но в нём чувствовалась та особая усталость, которая бывает, когда работаешь с тем, кого невозможно спасти сразу. — Завоевать его доверие будет очень сложно. Он уже столько раз обжигался, что перестал верить. Джин вздохнул, откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Он понимал это. Понимал, почему Чимин молчит. Понимал, почему он боится. Но мысли об омеге всё равно не отпускали. — Он так скучает по Юнги... — произнёс омега на грани слышимости. Слова вырвались сами собой, и Джин не стал их забирать. — А этот придурок не может приехать и навестить его. Он фыркнул, чувствуя, как внутри закипает злость. Юнги, который всегда всё контролирует, который решает любые проблемы, который готов защищать своих омег от любого врага, — этот Юнги боится подняться на несколько этажей, чтобы увидеть сломанного, напуганного ребёнка, который ждёт его каждый день. — Юнги приезжал, — тихо сказал Намджун, и голос его стал мягче. — Сидел в машине на парковке. Но так и не решился подняться. Каждый день приезжает. — Что? — брови Джина поползли вверх. Он повернулся к альфе, не веря своим ушам. Юнги? Тот самый Юнги, который никогда не показывал слабости? Который скрывал эмоции за маской безразличия? Приезжал каждый день, но не мог заставить себя войти? — Они истинные, — вздохнул Намджун, сворачивая в их район. Фары выхватили из темноты знакомые дома, деревья, лавочку у подъезда. — Юнги не хочет это принимать. А Чимин не понимает, что происходит. Джин замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Истинные? Чимин и Юнги? Этого не могло быть. Или могло? Он вспомнил, как Чимин смотрел на альфу — с надеждой, страхом, чем-то таким, чему он сам не мог найти названия. Как Юнги прижимал его к себе, когда Чимину стало плохо. Как его руки дрожали, когда он держал стакан с водой. Хотя, с другой стороны, можно было понять, почему они так слепо тянутся друг к другу. Только Юнги может это контролировать, а Чимин — нет. И это сбивает его с толку. Делает уязвимым. Пугает. Когда машина остановилась возле дома, непонятная волна беспокойства пробежала по коже. Липкий страх прополз по позвоночнику, заставил волосы на загривке встать дыбом. Джин не знал, откуда это взялось. Не знал, почему сердце вдруг забилось быстрее. Но знал одно — что-то не так. — Намджун... — голос его дрогнул, но он заставил себя говорить твёрдо. — В больницу. Альфа не задавал лишних вопросов. Просто услышал напряжение в голосе своего омеги, увидел, как кожа побледнела, как пальцы вцепились в подлокотник. Он развернул машину, даже не выключая двигателя, и вдавил педаль газа в пол. Всю дорогу они молчали. Джин смотрел на мелькающие за окном огни и чувствовал, как внутри разрастается холод. Что-то случилось. Он знал это. Чувствовал каждой клеткой. Намджун гнал так, что шины визжали на поворотах, но Джин не просил сбавить скорость. Время тянулось бесконечно, хотя до больницы было всего десять минут. Когда они влетели на парковку, Джин выскочил из машины, даже не дождавшись, пока она остановится полностью. Намджун догнал его уже в коридоре, взял за руку, сжал, давая понять, что он рядом. — Всё будет хорошо, — сказал он, но в его голосе не было уверенности. Джин кивнул, выдохнул и толкнул дверь в палату Чимина. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. — Чимин? — позвал он, вглядываясь в полумрак. Тишина. Только мерный писк кардиомонитора и чьё-то тяжёлое дыхание. Джин забежал в палату, страх и беспокойство взяли верх. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, а в голове билась одна мысль: он должен быть здесь. Чимин должен быть здесь. В этой палате, на этой кровати, под этим одеялом. Но когда дверь с грохотом ударилась о стену, Джин увидел только пустоту. Кардиомонитор пищал — ровно, мерно, отсчитывая удары сердца, которого не было в комнате. Капельница тихо капала, прозрачная жидкость падала в пустую трубку, ведущую в никуда. Кровать была аккуратно застелена, одеяло расправлено, подушка взбита. Словно Чимин просто вышел на минуту и сейчас вернётся. Но он не вернулся. Омега мельком пробежал по палате, вглядываясь в каждую деталь. Всё было на месте. Книги на тумбочке, ваза с белыми хризантемами на подоконнике, фрукты в пакете, мягкие игрушки — зайцы, мишки, котята, динозавры — громоздились на стуле, на подоконнике, даже на полу. Целое плюшевое царство, которое подарил Хосок. Не было только единорога. Розового, с золотым рогом и шёлковой гривой. Того самого, которого Чимин прижимал к груди, когда впервые улыбнулся после долгого молчания. — Он забрал единорога и сбежал, — озвучил мысли омеги Намджун, стоявший в дверях. — Но... но почему? — голос Джина дрогнул, и он почувствовал, как к горлу подступает ком. — Возможно, он услышал то, что его напугало, — вздохнул Намджун. — Или кто-то сказал ему что-то, что заставило его убежать. Может, он испугался будущего. Может, не поверил, что мы сможем его защитить. Джин закрыл глаза, пытаясь унять дрожь. В голове всплывали обрывки разговоров, слова, которые могли ранить Чимина. «Тебе придётся отрабатывать». «Бордель». «Юнги». Неужели он услышал? Неужели поверил? Намджун достал из кармана телефон, набрал номер. Джин слышал, как он говорит с Юнги — коротко, отрывисто, без лишних слов. — Чимин сбежал. Не знаю. Все вещи на месте, только единорога забрал. Нет, никто не видел. Давай. Я позвоню, если что-то узнаю. Звонок завершился, и он посмотрел на Джина. — Юнги скоро будет. Джин кивнул, чувствуя, как ноги становятся ватными. Он сглотнул, сдерживая слёзы, которые предательски наворачивались на глаза. Они не смогли его уберечь. Не смогли защитить. Обещали, что всё будет хорошо, а он сбежал. Один. В ночь. С одним розовым единорогом. Омега решил выйти в коридор и спросить у медсестёр. Может, они что-то видели. Может, кто-то заметил, в какую сторону он пошёл. Первая медсестра — молодая омега, только заступившая на смену — виновато опустила глаза. — Извините, Джин-хён, я ничего не знаю. Я только пришла. Вторая — постарше, с уставшими глазами — покачала головой. — Я была в процедурной весь вечер. Никого не видела. Третья — та самая, что часто заходила проведать Чимина — всплеснула руками. — Он же выписался! Мне сказали, что вы его забираете. Я и не спрашивала... Джин замер. Выписался? Кто мог его выписать? Он обошёл всех, кто был в смену. Спрашивал, умолял, требовал. Но всё выглядело так, словно Чимин продумал всё заранее. Выбрал время, когда сменялся персонал. Когда никто не мог точно сказать, здесь он или уже ушёл. Когда можно было выскользнуть незамеченным. — Он хотел уйти, — тихо сказал Намджун, когда Джин вернулся в палату. — Он давно это планировал. — Но зачем? — прошептал Джин, садясь на край кровати. — Мы же... мы же хотели помочь... — Может, он боялся, что помощь слишком дорого обойдётся, — ответил альфа. — Может, он решил, что так будет лучше для всех. Джин закрыл лицо руками, чувствуя, как слёзы всё-таки текут по щекам. Он не знал, найдут ли Чимина. Не знал, захочет ли тот, чтобы его нашли. Но знал одно: он не сдастся. Будет искать, пока не найдёт. Потому что обещал. Потому что не мог иначе. *** Чонгук отвернулся, давая омеге залезть на кушетку, и услышал, как тот вздохнул, устраиваясь поудобнее. Простыня зашуршала, Мун Бин перевернулся на живот, подложил руки под голову и замер. — Сначала перенесём эскиз на бедро, потом начнём бить тату, — объяснял Чонгук, подходя к столу, где лежал распечатанный рисунок. Ликорис уже был готов — тонкие изогнутые линии, острые лепестки, изящный стебель. Альфа взял копировальную бумагу, гелевую ручку и подошёл к кушетке. — Пытаешься меня отвлечь? — спросил Мун Бин, поворачивая голову так, чтобы видеть альфу. — Получается? — усмехнулся Чонгук, присаживаясь на стул и пододвигаясь ближе. — Ну, ты хотя бы не делаешь страшное лицо, — омега улыбнулся. — А то я думал, ты будешь весь такой серьёзный, с каменным лицом, как на фотографиях в интернете. — На фотографиях в интернете я позирую, — Чонгук аккуратно приложил копировальную бумагу к бедру Мун Бина, сверху положил эскиз. — А здесь я работаю. Он начал обводить рисунок, нажимая ручкой ровно настолько, чтобы контур отпечатался на коже. Движения были точными, отработанными до автоматизма. Мун Бин замер, даже дышать стал тише. — Не больно? — спросил он шёпотом. — Это не больно, — ответил Чонгук. — Это просто перенос. Больно будет потом. — Спасибо, успокоил, — проворчал омега, но в голосе его слышалась улыбка. Чонгук закончил, убрал эскиз и копировальную бумагу. На бедре Мун Бина остался бледный, но чёткий контур — лепестки, изгибы стебля, даже мелкие прожилки. — Посмотри, — сказал альфа, протягивая омеге зеркало. Мун Бин приподнялся на локтях, взял зеркало, повертел, разглядывая рисунок. Глаза его расширились, на губах заиграла улыбка. — Красиво, — выдохнул он. — Очень красиво. — Это только контур, — напомнил Чонгук. — Когда я добавлю краску и тени, будет ещё лучше. Он взял тату-машинку, проверил иглу, налил краску в стерильные колпачки. Красную — ту самую, которую выбрал Мун Бин. Насыщенную, почти алую. — Ну что, готов? — спросил альфа, садясь на стул и пододвигаясь ближе. Мун Бин глубоко вздохнул, зажмурился на секунду, потом открыл глаза и кивнул. — Готов. Чонгук включил машинку. Гул заполнил комнату, заглушая мысли, успокаивая, возвращая в привычную колею. Игла коснулась кожи, и Мун Бин вздрогнул, но не дёрнулся, только сжал пальцы в кулаки. — Терпи, — сказал Чонгук. — Первые минуты самые непривычные. Потом втянешься. — Легко тебе говорить, — прошипел омега, но голос его уже не дрожал. Чонгук работал молча, сосредоточенно. Глаза следили за иглой, руки двигались плавно, без рывков. Красная краска ложилась на контур, заполняя лепестки, делая их живыми, объёмными. — Почему ты стал тату-мастером? — вдруг спросил Мун Бин, нарушая тишину. Чонгук помолчал, потом ответил: — Потому что это единственное, что я умею делать хорошо. И это приносит мне удовольствие. — Неправда, — возразил омега. — Ты ещё умеешь быть хорошим человеком. Чонгук усмехнулся, но ничего не сказал. Только игла продолжала свой путь, выводя тонкие линии, создавая красоту на коже того, кто верил в него. Они были на полпути, когда дверь открылась и в ней показался Тэхён. Колокольчики над дверью тихо звякнули, оповещая о новом посетителе, но Чонгук не поднял головы — игла тату-машинки выводила очередной лепесток ликориса, и нельзя было отвлекаться. Только когда Мун Бин, лежавший на кушетке, вдруг напрягся и перестал дышать, альфа поднял взгляд. В дверном проёме стоял Тэхён. Омега был бледнее обычного, под глазами залегли тени, волосы растрепались — казалось, он бежал сюда, не разбирая дороги. В руках он сжимал телефон, пальцы дрожали. Взгляд его метался по комнате — от Чонгука к Мун Бину, от Мун Бина к кушетке, от кушетки к красным стрингам, которые виднелись из-под спущенных джинсов. — Тэхён... — Чонгук отложил машинку и встал, чувствуя, как внутри всё холодеет. *** Тэхён вышел из института с твёрдым намерением помириться с Чонгуком. Всю пару он не слушал преподавателя — смотрел в окно и прокручивал в голове слова, которые скажет. Что он дурак. Что наговорил лишнего. Что Чонгук для него важнее всех дурацких вечеринок и сомнительных друзей. Что он готов уступить, если это спасёт их отношения. После вчерашней ссоры альфа так и не вернулся ночевать. Опять. Тэхён проплакала до самого утра, уткнувшись в подушку, которая всё ещё хранила запах ладана. А утром собрал себя по кусочкам — умылся ледяной водой, замаскировал красные глаза тоналкой, выдавил улыбку и пошёл на учёбу. Тэхён понимал, что Чонгук скорее всего в своём тату-салоне. Домой он не вернулся, в офисе его не было. Омега сел в машину и рванул с места, даже не пристегнувшись. Всю дорогу он прокручивал в голове их разговор. Сначала извинится. Потом скажет, что любит. Потом предложит съездить к бабушке на кладбище, как они давно хотели. Потом... Мысли путались. Ему нужен был Чонгук. Хотелось почувствовать его губы, его руки на талии, его дыхание на своей шее. Он нужен был омеге больше жизни. Больше воздуха. Больше всего на свете. Тэхён остановился возле салона, выскочил из машины и почти бегом направился ко входу. Колокольчики тихо звякнули, и омега проскользнул внутрь. От картины, которую он увидел, сердце упало в пятки, а в горле встал ком. Чонгук сидел на стуле у кушетки. На кушетке лежал омега — молодой, красивый, с каштановыми волосами, собранными в хвост. Его джинсы были спущены, обнажая бедро, на котором красовался свежий контур тату. И красные стринги. Яркие, вызывающие, кружевные. — Тэхён... — Чонгук отложил машинку и встал, делая шаг к нему. — Я... — голос предательски сорвался. Омега перевёл взгляд на лежащего на кушетке, потом на Чонгука. — Я не вовремя? Комок застрял в горле, не давая дышать. Мозг начал подкидывать самые неприятные сценарии. Он вспомнил, как Чонгук ревновал его к Джэ Хёну. Как устраивал сцены. Как кричал, что боится потерять. А теперь... — Тэхён, это клиент, — сказал Чонгук, делая шаг к нему. — Я делаю тату. — Я вижу, — ответил Тэхён, и глаза его блеснули от слёз, которые он изо всех сил пытался сдержать. — Ты делаешь тату. На бедре. Омеги. В стрингах. Омега на кушетке — быстро сел, натянул джинсы, краснея до корней волос. — Я... это не то, что вы думаете, — залепетал он, замахав руками. — Мы просто... я просто делаю тату... он меня спас... я... — Не надо, — остановил его Чонгук, не отрывая взгляда от Тэхёна. — Мы поговорим позже. — Поговорим? — усмехнулся Тэхён, и в этой усмешке было столько горечи, что Чонгук побледнел. — Ты не брал трубку, Чонгук. Я звонил, писал, приезжал домой — тебя не было. А ты... ты здесь. С ним. Он хотел добавить что-то ещё. Хотел закричать, что это нечестно. Что он сам не изменял. Что он только хотел повеселиться, а не... не это. — Тэхён... — Всё, — омега поднял руку, останавливая его. Голос дрожал, но он старался говорить твёрдо. — Не надо. Я понял. Он развернулся и вышел, даже не хлопнув дверью. Только колокольчики тихо звякнули, прощаясь с ним. Оказавшись на улице, слёзы хлынули с новой силой. Тэхён сел в машину, сжал руль, уткнулся лбом в холодный пластик и зарыдал в голос. Громко, отчаянно, не сдерживаясь. Всё внутри разрывалось от боли, от обиды, от ощущения, что его предали. Когда слёзы немного утихли, он вытер лицо рукавом, завёл двигатель и направился в отель. Он не мог сейчас ехать домой. Туда, где каждая вещь напоминала о Чонгуке. Где на подушке остался запах ладана. Где на кухне стояла его любимая кружка. Где в ванной висело его полотенце. Домой, где аромат альфы смешался с его собственным — ваниль и ладан — эта смесь сводила с ума, заставляла верить, что всё можно исправить. Что они снова будут вместе. Отель нашёлся быстро — недорогой, но чистый. Тэхён снял номер, поднялся на второй этаж, закрыл дверь и рухнул на кровать. Закрыл глаза, чувствуя, как слёзы снова текут по щекам. — Почему? — прошептал он в пустоту. — Почему ты так со мной? Ответа не было. Только тишина, холодный свет уличных фонарей и боль, которая не проходила. Он обнял подушку, прижал к груди, и впервые за долгое время не почувствовал запаха ладана. Только пустоту. — Я люблю тебя, — прошептал он в темноту. — Даже сейчас. Даже после всего. И слёзы текли снова, и некому было вытереть их. *** Хон Ха Джун ходил туда-сюда и не мог найти себе места. Шаги его гулко отдавались в тишине гостиной, нарушая покой, который и так был иллюзорным. Он прошёлся от окна до двери, от двери до камина, снова к окну. Руки были сжаты за спиной, пальцы нервно перебирали край пиджака. Мысли путались, сердце колотилось где-то в горле, а в голове билась одна и та же тревожная мысль. После того, как они с Бом Гю приехали от отца, омега не выходил из комнаты. С того самого вечера прошло уже больше суток. Ха Джун приносил еду к двери, оставлял на подносе, стучал — тихо, осторожно, боясь напугать. Еду забирали, но дверь не открывали. Ни разу. Хон Ха Джун стоял в гостиной и не понимал, что пошло не так. Мысли путались, сердце колотилось где-то в горле, а в голове билась одна и та же тревожная мысль. Ведь он всё время был с омегой, не уходил ни на секунду. Следил за каждым его вздохом, за каждым движением, ловил каждый взгляд. Да, слова отца были жестокими — это правда. Но это же не повод закрываться в комнате и не выходить оттуда больше суток. — Что я делаю не так? — прошептал Ха Джун в пустоту. В гостиной было темно, лишь ночник у дивана разгонял тьму, отбрасывая длинные тени на стены. Тишина давила на уши, и в этой тишине каждый звук казался оглушительным — тиканье часов, скрип половиц, его собственное дыхание. Альфа не знал, что делать. Идти к Бом Гю? Пробовать достучаться? За всё время, пока омега был закрыт, Ха Джун то и делал, что поднимался на второй этаж, прижимался ухом к холодной двери, пытаясь услыть, что происходит за ней. Он переживал. Боялся, что Бом Гю сделает что-то с собой. Боялся, что тишина за дверью — это не тишина, а безмолвный крик о помощи. Он снова поднялся на второй этаж. Нельзя было оставлять омегу одного. Нельзя было позволить, чтобы он сломался. — Бом Гю... — позвал альфа тихо. Тишина. Такая тяжёлая, что можно было резать ножом. — Бом Гю, открой дверь. Пожалуйста. Ни звука. А потом — тихий, едва слышный всхлип. Сердце альфы сжалось, замерло, а затем забилось где-то в горле, часто и отчаянно. За дверью послышались тихие шаги. Кто-то приближался — медленно, неуверенно, словно каждое движение давалось с трудом. — Я слышал, как вы разговаривали, когда приехали, — голос омеги был тихим, сдавленным, полным боли. — Ваш отец сказал, что если я не рожу наследника, то мне придётся... Он не договорил. Всхлипнул снова, громче, отчаяннее, и этот звук разорвал тишину коридора. Ха Джун закрыл глаза, чувствуя, как внутри всё рушится. После встречи с отцом он ушёл в кабинет. Ему нужно было перевести дух, прийти в себя, спрятать дрожь в руках и страх в глазах. Но отец позвонил. Ха Джун ответил — дурак, идиот, который не подумал о последствиях. Поставил на громкую связь, даже не задумываясь, что Бом Гю может услышать. А тот услышал. Всё. — Он сказал, что если я не рожу, — голос омеги дрожал, прерывался, — то он найдёт того, кто сможет. Или... или сам... — Не надо, — перебил Ха Джун, и голос его сорвался. — Не надо, Бом Гю. Пожалуйста. Он прислонился лбом к двери, чувствуя холод дерева, и закрыл глаза. В ушах всё ещё звучали слова отца, которые он не хотел, чтобы Бом Гю слышал. Которые он сам не хотел слышать. — Я не должен был слушать, — прошептал омега. — Я знаю, что не должен была. Но я не мог уйти. Я не мог... — Ты не виноват, — сказал Ха Джун. — Это я виноват. Я должен был быть осторожнее. Должен был... Он замолчал, потому что не знал, что ещё сказать. Слова были пустыми, бессильными. Они не могли стереть ту боль, которую причинили Бом Гю. Не могли заставить забыть то, что он услышал. — Вы правда можете меня защитить? — вдруг спросил омега. — Или вы тоже... вы тоже боитесь его? Ха Джун сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Боюсь, — ответил он честно. — Но это не значит, что я не буду защищать. Ты не один, Бом Гю. Я здесь. И я не сдамся. За дверью послышался шорох — словно омега сполз по стене и сел на пол. — Я хочу верить, — прошептал он. — Я очень хочу верить. — Верь, — сказал Ха Джун. — Я докажу, что ты можешь. Он сел рядом с дверью, прислонившись спиной к косяку, и закрыл глаза. В коридоре было темно и тихо, но теперь в этой тишине не было отчаяния. Только надежда. Хрупкая, как весенний лёд, но живая.