С тебя начался мой рай

Чимин шёл по пустынной улице. Было темно — лишь уличные фонари разгоняли тьму, отбрасывая на асфальт жёлтые круги света. Осенний ветер гнал по тротуару сухие листья, они шуршали под ногами, кружились в воздухе, цеплялись за подол больничной пижамы. Омега был в одной тонкой одежде — лёгкие штаны, рубашка, которая почти не грела. Каждый порыв ветра заставлял его ёжиться, втягивать голову в плечи, кутаться в тонкую ткань, которая не спасала от холода. В руке он держал единорога. Того самого, розового, с золотым рогом и шёлковой гривой, которого принёс Хосок. Чимин не знал, зачем взял его. Игрушка была мягкой, тёплой — может, поэтому. Или потому, что это был единственный подарок, который он получил не за то, что он кому-то что-то должен. Просто так. Просто потому, что кто-то хотел его порадовать. Чимин прижал единорога к груди, чувствуя, как его тепло проникает сквозь тонкую ткань, и продолжил идти. К побегу он готовился несколько дней. С того самого дня, когда услышал про «расплату». Те слова в парке — про омег, которые отрабатывают, про Кана, который избивает своих, про то, что Юнги не лучше. Они въелись в память, как заноза, и не давали покоя. Чимин не хотел верить. Но страх был сильнее разума. Он изучал, когда сменяется персонал. Запоминал, в какое время коридоры пустеют, где можно спрятаться, если кто-то идёт. Он узнал, где находится чёрный выход, какие двери не блокируются сигнализацией, где камеры не охватывают всё пространство. Он запомнил каждую мелочь. Всё, что могло помочь ему выбраться. И сегодня он решился. Чимин проследил за тем, как уехали Джин с Намджуном. Подождал, пока их машина скроется за поворотом, и начал действовать. Он подождал нужного времени — когда медсёстры разошлись по другим палатам, когда коридор опустел. Вышел из палаты тихо, словно мышка, стараясь не шуметь. Прошёл по коридору, прижимаясь к стене, прячась в тени. Спустился по аварийной лестнице — ступеньки скрипели под ногами, и каждый звук казался оглушительным. Вышел через чёрный ход — дверь была не заперта, словно кто-то специально оставил её открытой. И побежал. Прочь от больницы, прочь от людей, которые пытались помочь, прочь от страха, который разъедал его изнутри. Тогда это казалось правильным решением. Ему так казалось. Он думал, что, если уйдёт сам, никто не пострадает. Никто не будет за него отвечать. Никто не будет его защищать. Но сейчас он стоял один на тёмной улице, в больничной одежде, с игрушкой в руке, и не знал, куда идти и что делать. У него не было никого. Зубы начали стучать друг о друга — сначала тихо, потом всё сильнее, так, что челюсть сводило. Кожа покрылась бугорками, по спине побежали мурашки. Холод пробирал до костей, заставлял дышать чаще, сбивал дыхание. Чимин обнял себя руками, надеясь согреться, но это не помогало. Руки были ледяными, пальцы не гнулись, единорог выскальзывал из ослабевшей ладони. Он прижал его крепче, чувствуя, как мягкая ткань впитывает влагу с его ладоней. Он не знал, куда идти. Домой? К дяде? Нет, лучше замёрзнуть на улице, чем вернуться туда. К Юнги? Он не хотел быть должником. К Тэхёну? Тот живёт с Чонгуком, а Чонгук — друг Юнги. Он расскажет. Приведут обратно. Чимин прислонился к стене какого-то здания, сполз по холодному кирпичу и сел на асфальт. Слёзы застывали на щеках, не успевая высохнуть. Он закрыл глаза, прижал единорога к груди и прошептал: — Что же мне делать? Ответа не было. Только ветер выл в пустоте, только листья шуршали, только холод сжимал тело в своих объятиях. Он не знал, сколько так просидел. Минуту. Час. Вечность. А потом где-то вдалеке послышались шаги. Тяжёлые, уверенные. Кто-то шёл по улице, и шаги приближались. Чимин открыл глаза, но не мог пошевелиться. Тело не слушалось. Он смотрел в темноту, откуда доносился звук, и ждал. Кто это? Врач? Полиция? Или тот, кто причинит боль? Шаги остановились рядом. *** Юнги сидел в своём кабинете, откинувшись на спинку стула. За дверями кипела ночная жизнь — слышался смех омег, звон бокалов, приглушённая музыка, доносящаяся из главного зала. Но альфа словно не слышал этого. Все звуки сливались в один монотонный гул, не проникая сквозь стену его мыслей. Он думал о Чимине. О том, как тот смотрел на него в больнице — робко, с надеждой и страхом одновременно. О том, как его глаза загорались, когда Юнги входил в палату, и тускнели, когда он уходил. О том, как тонкие пальцы сжимали его запястье, когда омега пил воду, и как это прикосновение жгло до сих пор. Слова омег, которых он забирал из больницы, крутились в голове, не давая покоя. «Он вам нравится?», «Вы так на него смотрели». Детский лепет, наивные вопросы, которые почему-то попали в самую точку. Чимин нравится ему? Юнги закрыл глаза и провёл рукой по лицу. Даже если так, даже если этот омега каким-то непостижимым образом пробрался под его кожу, пустил корни в самом сердце — ему нельзя оставаться рядом с альфой. Это было слишком опасно. Юнги просто не знал, что с ним делать. Как обращаться с таким хрупким, сломленным существом, которое боится собственной тени. Он боялся, что может сделать Чимину больно. Нечаянно. Неосознанно. Одним неловким словом, одним резким движением, одним взглядом, который покажется угрожающим. Омега был слишком сломленным. И Мин боялся, что сделает только хуже. Звонок телефона вырвал Юнги из мыслей. Он поднял трубку, взглянул на экран — Намджун. — Чимин сбежал, — сказал альфа, находясь по ту сторону телефона. Голос его был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. Юнги замер. Что значит «сбежал»? Он перевёл взгляд на окно — за стеклом клубилась осенняя тьма. Ночь. Холод. На улице темно и ветрено, а этот омега ушёл в больничной одежде. Тонкой, почти невесомой, которая не спасает от холода. Он же совсем замёрзнет... — Скоро буду, — бросил Юнги и отключился. Он вскочил с места, едва не опрокинув стул. Выбежал из кабинета, на ходу бросив старшим омегам что-то вроде «если что случится, звоните». Они что-то спросили, но он не слышал. Не мог слышать. В голове пульсировала одна мысль: найти. Успеть. Спасти. Потом всё было как в тумане. Машина, двигатель, дорога, светофоры. Он мчался так, словно наступил конец света, не замечая ничего вокруг. Красный свет? Плевать. Ограничение скорости? Не важно. Другие машины сигналили, кто-то кричал, но Юнги не обращал внимания. Его внутренний зверь рвал и метал, рычал, требовал выхода. В голове то и дело мелькали мысли: я сам во всём виноват, надо было ему всё объяснить, а не бегать от него. Надо было быть рядом, а не прятаться за работой. Надо было... Внезапно что-то, что исходило откуда-то из глубины души, заставило его сбросить скорость. Какой-то внутренний голос, чутьё, инстинкт — неважно. Юнги повернул голову, оглядывая пустынную улицу, и затормозил в ту же секунду, когда увидел пепельные волосы. Они серебрились в свете фонарей, развевались на ветру, такие знакомые, такие родные. И единорога в руках. Розового, с золотым рогом — того самого, которого принёс Хосок. Он прижимал игрушку к груди, словно это было единственное, что у него осталось. Юнги был зол. Очень зол. Адреналин зашкаливал, кровь кипела в жилах, кулаки сжимались сами собой. Он выскочил из машины, даже не заглушив двигатель, и быстрым шагом направился к Чимину. Ему было плевать, что он оставил машину посреди дороги. Плевать, что это нарушение правил. Плевать, что кто-то сигналит сзади. — Далеко собрался? — прорычал Юнги, подходя к омеге. Чимин вздрогнул, поднял голову. Глаза его были красными, опухшими, щёки мокрыми от слёз. Он сжимал единорога так сильно, что пальцы побелели, и смотрел на Юнги с таким ужасом, словно тот был призраком. Или палачом. — Я... — голос омеги сорвался. — Я... — Ты что, с ума сошёл? — Юнги не мог остановиться. Слова рвались наружу, полные боли и страха, которые он так долго прятал. — Ночь на улице! Холод! В одной больничной одежде! Ты замерзнуть хочешь? Юнги прикусил язык, когда услышал тихое всхлипывание. Звук был едва уловимым — почти неслышным, но он пронзил его насквозь, заставил замереть и осознать. Из-за своей злости он не сразу заметил, что Чимин сжался сильнее. Что плечи его поднялись, голова втянулась в плечи, а по щекам потекли слёзы — быстрые, беззвучные, отчаянные. Омега сидел, вжавшись в стену, и дрожал. Не от холода — от страха. Юнги понял. Он проебался, конкретно проебался. Намджун говорил, предупреждал, что нельзя поднимать голос, делать резких движений, пугать омегу, который и так сломлен. Но Юнги об этом забыл. Ярость, страх, бессилие — всё смешалось в один клубок, вырвалось наружу, и теперь Чимин смотрел на него так, словно ждал удара. Альфа тяжело вздохнул. Гнев уходил, уступая место пустоте и осознанию собственной ошибки. — Вставай, — сказал он, и голос его стал тише, мягче, хотя внутри всё ещё клокотало. Чимин поднял на него глаза — огромные, полные слез, в которых плескался страх и надежда одновременно. У альфы защемило сердце. Внутренний зверь, который ещё минуту назад рычал и рвал цепи, теперь скулил, прижимал уши, вилял хвостом, глядя на этого хрупкого, сломленного омегу. Он снял с себя пальто и накинул на Чимина. Хотелось обнять. Прижать к себе, укрыть от всего мира, спрятать за своей спиной. Но нельзя было. Резкое движение могло только спугнуть. Юнги сдержался, опустил руки, сжал кулаки в карманах, чтобы не сделать того, что могло всё разрушить. Чимин медленно поднялся, держась за стену, и опустил голову. Пальцы его всё ещё сжимали единорога, и игрушка казалась единственным, что держало его на ногах. — Пошли, — сказал Юнги и направился к машине. Он слышал, как Чимин плетётся сзади — тихо, почти беззвучно, словно тень. Альфа открыл пассажирскую дверь, подождал, пока омега сядет, и только после этого обошёл машину и занял место водителя. Чимин сидел, вжавшись в дверь, сжавшись в комок. Единорог лежал у него на коленях, розовый и яркий в тусклом свете приборной панели. Юнги завёл двигатель, вырулил на дорогу и набрал Намджуна, поставив звонок на громкую связь. — Я нашёл его, — сказал он, когда Намджун поднял трубку. — Слава богу, — голос альфы был полон облегчения. — Мы ждём вас. В динамике послышалось шуршание, а потом голос Джина — дрожащий, срывающийся: — Ты нашёл его? Чимин? Ты слышишь меня? Ты в порядке? Юнги бросил взгляд на омегу. Чимин сидел, не двигаясь, не реагируя. Он смотрел в одну точку на панели, глаза его были пустыми, словно он не слышал, не понимал, не присутствовал здесь. — Поговорите, когда приедем, — сказал Юнги и сбросил вызов. В салоне повисла тишина. Только шум мотора и редкие звуки улицы за окном. — Джин с Намджуном волновались, — начал альфа, надеясь, что Чимин откликнется. Тишина. Омега не шелохнулся. — Я тоже... — Юнги сжал руль сильнее, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я тоже волновался. Тишина. Она была тяжёлой, почти осязаемой. Чимин молчал, и в этом молчании было столько боли, что Юнги казалось, будто она заполняет весь салон, вытесняя воздух, заставляя дышать чаще. Он не знал, что ещё сказать. Не знал, как пробить эту стену, которую Чимин выстроил вокруг себя. Не знал, сможет ли он вообще когда-нибудь до него достучаться. — Прости, — прошептал он, и это слово вырвалось само собой. — Я не должен был кричать. Чимин моргнул. Первое движение за последние минуты. — Ты боишься меня? — спросил Юнги, не глядя на него. Омега молчал так долго, что альфа уже не надеялся услышать ответ. Но потом тихий, срывающийся голос прозвучал: — Я не знаю. Юнги выдохнул. Это было не «да», не «нет». Это было честно. И этого было достаточно. — Я не сделаю тебе больно, — сказал он. — Никогда. Я обещаю. Чимин ничего не ответил. Но он не отодвинулся, когда Юнги протянул руку и поправил сползающее пальто на его плечах. И это было началом. *** Намджун стоял на парковке, обнимая дрожащего Джина. Ночь была холодной, ветер гнал по асфальту сухие листья, и они шуршали под ногами, нарушая тишину. Омега прижимался к нему, пряча лицо у него на груди, и альфа чувствовал, как его тело сотрясает мелкая дрожь — не только от холода, но и от страха. Они напряглись, когда увидели машину Юнги. Чёрный седан медленно подъехал к зданию и остановился, фары погасли, двигатель замолк. Тишина стала ещё более тяжёлой. Юнги вышел первым, обошёл машину и открыл пассажирскую дверь. Чимин, словно тень, выполз из машины и замер, глядя в асфальт. Он был в больничной одежде, поверх которой висело чужое пальто — слишком большое, явно не его. В руках он сжимал розового единорога, прижимая его к груди, как единственное спасение. Джин сорвался с места, не сказав ни слова. Намджун пошёл следом, но не спеша, давая омеге пространство. Джин подбежал к Чимину и обнял его. Крепко, почти до боли, прижимая к себе, чувствуя, как худое тело дрожит под тонкой тканью. — Почему же ты убежал? — шептал Джин, отстраняясь и разглядывая младшего. Он провёл ладонями по его лицу, по плечам, по рукам, проверяя, не замёрз ли, не ушибся ли, не случилось ли чего. — Ты совсем замерз, пошли в палату. Ким взял Чимина за руку и потащил к входу в больницу, не отпуская ни на секунду. Юнги и Намджун последовали следом, не произнося ни слова. Все молчали. Чимин двигался, словно призрак — ни звука, ни шороха, лишь тихое дыхание, почти неслышное. Его глаза были пустыми, взгляд направлен в никуда, руки безвольно висели вдоль тела, только пальцы сжимали игрушку. В палате Джин усадил младшего на кровать, начал укутывать его в одеяла — одно, второе, третье — пытаясь согреть. Он гладил его по голове, по щекам, по застывшим пальцам, шептал что-то ласковое, успокаивающее. — Маленький, — шептал Джин, обнимая Чимина, прижимая к себе, пытаясь передать ему своё тепло. Но тот не реагировал. Совсем. Он сидел, словно кукла, с пустым взглядом, направленным куда-то в стену. Дыхание его было ровным, но каким-то неживым, механическим. Юнги стоял у двери, сжав кулаки. Он смотрел на Чимина и чувствовал, как внутри всё разрывается от бессилия. Он хотел помочь, но не знал как. Хотел подойти, но боялся сделать хуже. — Я заберу его домой, — сказал он в тишине палаты, и голос его прозвучал слишком громко. Чимин вздрогнул. Словно его ударили током. Он поднял голову, и глаза его, ещё секунду назад пустые, наполнились ужасом. Слёзы хлынули по щекам — быстрые, отчаянные, беззвучные. Он судорожно замотал головой, сильнее, сильнее, так, что пепельные волосы разлетались в стороны. Он открывал и закрывал рот, пытаясь что-то сказать, но никакого звука, никаких слов не вылетало. Беззвучный крик застрял в горле, разрывая его изнутри. Все напряглись. Джин замер, обнимая Чимина, не понимая, что происходит. Намджун сделал шаг вперёд, готовый вмешаться. Юнги стоял, вжавшись в дверной косяк, чувствуя, как его собственное сердце разрывается от боли. — Чимин, — тихо позвал Джин, поглаживая его по спине. — Что случилось? Почему ты боишься? Омега не мог ответить. Он только мотал головой, сжимал единорога, и слёзы текли по его щекам, падая на одеяло, на руки Джина, на розовую игрушку. — Я не хочу, — прошептал он наконец, и голос его был чужим, хриплым, словно он не пользовался им много дней. — Не хочу к нему. Не хочу... не могу... — К кому? — спросил Намджун, подходя ближе. Чимин поднял на него глаза, полные отчаяния. — К Юнги, — выдохнул он. — Если я поеду к нему, он... он заставит... отрабатывать... Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Юнги побледнел, чувствуя, как внутри всё рушится. Отрабатывать? Кто ему сказал? Кто посмел? — Чимин, — он сделал шаг вперёд, но омега отшатнулся, вжался в Джина, закрываясь руками. — Я никогда... никогда не заставлю тебя ничего отрабатывать. Слышишь? Чимин смотрел на него, и в его глазах боролись страх и надежда. Он хотел верить. Так сильно хотел. Но не мог. — Ты врёшь, — прошептал он. — Все врут. Юнги опустил голову, чувствуя, как эти слова врезаются в сердце. Он не знал, что сказать. Не знал, как доказать. Не знал, как заставить поверить. Джин обнял Чимина крепче, погладил по голове, по щеке. — Никто тебя не заставит, — тихо сказал он. — Мы здесь, чтобы защитить тебя. Ты не один. Чимин всхлипнул, уткнулся носом в плечо Джина и замер. Только плечи его вздрагивали, да слёзы капали на одеяло. Юнги смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, липкое — бессилие. Он хотел помочь, но не знал как. Хотел быть рядом, но боялся сделать хуже. Намджун подошёл к нему, положил руку на плечо. — Выйдем, — сказал он тихо. Юнги кивнул, бросил последний взгляд на Чимина — сжавшегося, дрожащего, такого хрупкого — и вышел в коридор. Дверь закрылась за ними, отрезая звуки тихих всхлипов. Мин прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Внутри всё кипело — злость на себя, на дядю Чимина, на того, кто посмел напугать этого омегу. Бессилие душило, заставляло сжимать кулаки и сдерживать рык, который рвался наружу. — Я не знаю, что делать, — тихо сказал он, не открывая глаз. — Я хочу помочь, но каждое моё слово делает только хуже. Намджун стоял напротив, скрестив руки на груди, и смотрел на него спокойным, изучающим взглядом. — Потому что ты пытаешься решить всё сразу, — ответил он. — Чимин не готов к этому. Он боится. Ему нужно время. Юнги тяжело вздохнул, прислонившись к стене. Усталость навалилась на плечи, но внутри всё ещё кипела злость — на себя, на обстоятельства, на того, кто посмел напугать этого омегу до такой степени, что он сбежал в холодную ночь в одной больничной пижаме. — Я не могу оставить его в больнице, — сказал он, и голос его звучал глухо. — Ему что-то наговорили, он пытался сбежать. Какова вероятность, что он не сделает это снова? Намджун отвернулся, провёл рукой по лицу. Он понимал, что Юнги прав. Больница, которая должна была стать убежищем, превратилась для Чимина в клетку. Стены, которые должны были защищать, стали тюрьмой. Кто-то — медсестра, пациент, случайный посетитель — посеял в его голове страх, и этот страх пустил корни. — Ты прав, — наконец сказал Намджун. — Но забрать его к себе — это большой шаг. Он может испугаться ещё сильнее. — А что предлагаешь ты? — Юнги посмотрел на него в упор. — Оставить здесь? Чтобы он снова сбежал? Намджун молчал. Он не знал правильного ответа. Никто не знал. — Я постараюсь поговорить с ним, — сказал он наконец. — Убедить. Но ничего не обещаю. Юнги кивнул. Этого было достаточно. Они зашли в палату. Джин по-прежнему сидел на кровати, обнимая Чимина, который уже не всхлипывал так громко — только иногда вздрагивал, утыкаясь носом в плечо старшего омеги. Намджун подошёл ближе, опустился на корточки, чтобы быть на одном уровне с Чимином. Омега поднял на него глаза — красные, опухшие, полные боли и недоверия. — Чимин, — позвал Намджун мягко. — Помнишь, ты говорил, что тебе понравилось у Юнги? Юнги замер, услышав эти слова. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Он перевёл взгляд на Чимина, ожидая реакции. В его глазах мелькнуло что-то — воспоминание, может быть, или сожаление. — Там котик есть, помнишь? — продолжал Намджун, не отводя взгляда. — Чёрный такой, пушистый. Тан его зовут. Чимин кивнул, и в этом кивке было столько детской беспомощности, что у Юнги сжалось сердце. — А у тебя в игрушках есть котик? — спросил Намджун, кивая на груду мягких подарков, которые до сих пор лежали на стуле и на подоконнике. Чимин покачал головой. — А хочешь, у тебя будет? — улыбнулся Намджун. — И не игрушечный, а настоящий. Я думаю, что Юнги не сильно растроится, если Тан будет твоим. Намджун говорил с Чимином, словно с маленьким ребёнком. Тихим, спокойным голосом, без давления, без требований. И все понимали, что по-другому никак. Чимин был сломлен настолько, что обычные слова не работали. Ему нужно было время, терпение, осторожность. Но все понимали и другое: у Юнги за омегой будет присмотр 24/7. Его никто не обидит, никто не скажет лишнего слова, никто не посмеет поднять руку. Осталось только доказать это самому Чимину. — Чимин, — Юнги сделал шаг вперёд. Голос его дрожал, но он старался говорить ровно. — Я не буду тебя заставлять. Не буду требовать. Не буду просить «отрабатывать». Я просто хочу, чтобы ты был в безопасности. Омега смотрел на него, и в его глазах боролись страх и надежда. — Я не хочу в больницу, — прошептал он наконец. — И к дяде не хочу. — К дяде ты больше никогда не вернёшься, — твёрдо сказал Юнги. — Я обещаю. Чимин долго смотрел на него, потом перевёл взгляд на Джина, на Намджуна, снова на Юнги. — А если я... если я сделаю что-то не так? — спросил он. — Если я... напугаю кота? Или сломаю что-то? — Ничего страшного, — ответил Юнги. — Тан не боится. А вещи — это просто вещи. Чимин закусил губу, размышляя. Пальцы его сжимали единорога, гладили розовую гриву. — Я могу... я могу просто посмотреть? — спросил он. — Немного. А если не понравится — уйти? — Конечно, — кивнул Юнги. — Ты можешь уйти в любую минуту. Никто тебя не остановит. Чимин кивнул, и в этом кивке было что-то новое — может быть, первый шаг к доверию. — Хорошо, — прошептал он. — Я поеду. Джин выдохнул с облегчением и прижал Чимина к себе. Намджун улыбнулся и положил руку на плечо Юнги. — Ты справишься, — сказал он. — Просто дай ему время. Юнги кивнул, но внутри всё ещё трепетало. Он не знал, что будет дальше. Не знал, сможет ли оправдать доверие. Но знал одно: он сделает всё, чтобы этот омега был счастлив. Даже если для этого придётся перевернуть мир. Джин помог одеться Чимину. Он двигался медленно, осторожно, словно боялся, что омега исчезнет, растворится в воздухе, если сделать резкое движение. Сначала — тёплая кофта, та самая, которую принёс Тэхён, слишком большая, но мягкая, уютная. Потом джинсы, которые Джин заботливо застегнул и поправил пояс. Последними — носки и кроссовки. Чимин стоял неподвижно, позволяя себя одевать, и смотрел в одну точку на стене. Только иногда его пальцы касались розового единорога, который он так и не выпустил из рук. Юнги собрал все игрушки в пакеты — большие, прочные, чтобы ничего не порвалось. Мягкие звери отправлялись в дорогу: зайцы, мишки, пёс с висячими ушами, динозавр с доброй улыбкой. Он складывал их аккуратно, бережно, словно это были не просто игрушки, а частички чьей-то души. Потом отнёс пакеты в машину, загрузил в багажник, утрамбовал, чтобы ничего не помялось. Все спустились на улицу. Осенний воздух был холодным, но не таким ледяным, как ночью. Джин приобнимал Чимина за плечи, прижимая к себе, давая чувство опоры. Омега шёл, почти не переставляя ноги, позволяя вести себя, и сжимал в руках единорога. У машины Джин помог Чимину залезть на переднее сиденье. Омега опустился на кожаную поверхность, и Джин осторожно пристегнул его ремнём безопасности, поправил пряжку, чтобы не давила. — Если тебе не понравится у Юнги, мы заберём тебя к себе, хорошо? — спросил Джин, заглядывая в глаза Чимину. Голос его был мягким, тёплым, полным заботы. Чимин кивнул, не отрывая взгляда от единорога. Джин выпрямился, закрыл дверь и подошёл к водительской стороне. Юнги уже сидел за рулём, ждал, смотрел прямо перед собой, но чувствовал на себе тяжёлый взгляд. — Юнги, — Джин наклонился к открытому окну, и голос его стал твёрдым, как сталь. — Только посмей в его сторону неправильно дышать — я тебе голову оторву. Юнги цыкнул, но кивнул. Он знал — Джин не шутит. Джин выпрямился, перевёл взгляд на сиденье рядом с альфой, где сидел Чимин, сжавшийся в комок. Улыбнулся ему — тепло, ободряюще — и аккуратно закрыл дверь. Машина завелась, и они тронулись с места. Чимин провожал Джина и Намджуна взглядом, смотрел, как их фигуры становятся всё меньше, пока не исчезли за поворотом. В салоне было тихо. Только шум мотора и редкие звуки улицы за окном. Юнги поглядывал на омегу, сидящего рядом. Тот сидел, прижимаясь к двери, сжимая в руках единорога, и смотрел в окно на проплывающие мимо дома. — Ты как? — спросил альфа, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Чимин не ответил. Только вздохнул и прижался щекой к холодному стеклу. Юнги больше не задавал вопросов. Он просто вёл машину, время от времени поглядывая на омегу, и надеялся, что этот путь станет для Чимина началом чего-то нового. Не лёгкого — но нового. Без страха. Без боли. Без одиночества. Чимин смотрел на мелькающие за окном огни и думал о том, что происходит. Он ехал в дом к альфе, которого почти не знал. В дом, где пахло чёрным чаем с перцем и где жил маленький чёрный котёнок. Ему было страшно. Но где-то глубоко внутри теплилась надежда — хрупкая, как весенний лёд, но живая. Единорог лежал у него на коленях, розовый, с золотым рогом. Чимин погладил его по шёлковой гриве и закрыл глаза. — Всё будет хорошо, — прошептал он одними губами. Или попытался поверить в это. Квартира встретила их тишиной, пока её не разорвало мяуканье Тана. Котёнок вылетел из гостиной, словно маленькая чёрная молния, и подбежал прямо к Чимину. Он принялся тереться о его ноги, громко мурлыча и задрав хвост трубой. Чимин улыбнулся. Юнги заметил эту улыбку — она была искренней, пусть и усталой, пусть едва заметной. В ней не было страха или напряжения, только светлая, детская радость от того, что кто-то маленький и пушистый так рад его видеть. Чимин аккуратно снял обувь — босиком, в одних носках, стоял на пороге и застыл. Словно ожидал приказа. Словно боялся ступить дальше без разрешения. Юнги скинул обувь, повесил пальто на крючок, взял пакеты с игрушками и направился в дальнюю комнату. — Пошли, — бросил он через плечо. Чимин пошёл следом, Тан крутился рядом, то забегая вперёд, то возвращаясь, словно проверяя, не потерялся ли новый гость. В комнате Юнги поставил пакеты на пол у шкафа и включил свет. Тёплый, жёлтый свет залил пространство, и Чимин замер на пороге, рассматривая комнату, которую видел впервые. С любопытством, робким, осторожным, но всё же живым. В глазах всё ещё виднелся страх — глубокий, затаившийся, но любопытство боролось с ним, и пока побеждало. Большая кровать с высоким деревянным изголовьем, застеленная светлым покрывалом. Шкафы-купе во всю стену, с зеркальными дверцами. Большие окна, через которые виднелись огни ночного города. Письменный стол у окна, пара тумбочек, мягкий ковёр на полу. Всё было простым, но уютным. Чистым. Спокойным. — Теперь это твоя комната, — заговорил Юнги. — Мне нужно застелить кровать, ты пока можешь сходить в ванную. Он достал из шкафа свежее постельное бельё — простыни, пододеяльник, наволочки — и положил на кровать. Чимин смотрел на него, не двигаясь. Альфа вышел из комнаты, оставляя Чимина одного на несколько минут. Омега осматривался, делая маленькие, осторожные шаги по комнате. Погладил край письменного стола, коснулся гладкой поверхности шкафа, замер у окна, глядя на огни города. Тан запрыгнул на подоконник, устроился рядом, и Чимин автоматически протянул руку, чтобы погладить его. Котёнок замурчал громче. Когда Юнги вернулся, он нёс в руках большое махровое полотенце — мягкое, пушистое, голубого цвета — и чёрную футболку. — Дверь слева, — сказал он, протягивая вещи Чимину. Омега взял их, пальцы его дрожали. Он посмотрел на футболку, потом на Юнги. — Моя, — пояснил альфа. — Чистая. Своих у тебя пока нет, а спать в одеждес которой ты приехал... ну, в общем. Чимин кивнул, прижал футболку к груди и направился к выходу. В дверях он остановился, обернулся. — Спасибо, — прошептал он, почти беззвучно. Юнги кивнул, не решаясь сказать что-то, что могло бы спугнуть эту хрупкую искру доверия. Чимин вышел, и альфа слышал, как зашуршали его шаги по коридору, как скрипнула дверь ванной. Тан остался на подоконнике, смотрел на Юнги жёлтыми глазами и требовательно мяукал. — Знаю, — сказал Юнги, садясь на кровать и запуская пальцы в чёрную шёрстку. — Знаю. Он не знал, правильно ли поступил, забрав Чимина к себе. Не знал, сможет ли защитить его от всех угроз. Не знал, сможет ли сам не сделать больно. Но знал одно: он не мог оставить его там. Не мог смотреть, как он ломается. Не мог позволить страху победить. Чимин вошёл в ванную и закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал громко в тишине, и омега на секунду замер, прислушиваясь к себе. Сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя выдохнуть. Всё хорошо. Он просто в ванной. Он один. Никто не войдёт без спроса. Он аккуратно положил футболку и полотенце на стиральную машину, разгладил ткань, чтобы не упали. Потом поднял голову и посмотрел в зеркало, которое висело напротив. Из отражения на него смотрел чужой человек. Бледный, худой, с тёмными кругами под глазами и пепельными волосами, которые слиплись от влажного воздуха. Чимин отвернулся, не в силах смотреть на себя. Он начал раздеваться. Медленно, аккуратно, стараясь не смотреть в зеркало, боясь увидеть там что-то страшное. Сначала снял кофту — ту самую, Тэхёна, мягкую, пахнущую ванилью. Потом джинсы — они упали на пол с тихим шуршанием. Нижнее бельё он снял последним, стараясь не смотреть на своё тело, на синяки, которые ещё не прошли, на шрамы, которые, наверное, останутся навсегда. Он залез в душ и включил воду. Горячие струи ударили по телу, обожгли, заставили вздрогнуть. Чимин стоял, закрыв глаза, и чувствовал, как вода стекает по лицу, по плечам, по груди. Было хорошо. Тепло смывало напряжение, расслабляло мышцы, заставляло дышать глубже. Но спустя время он почувствовал тяжесть на грудной клетке. Чимин открыл глаза, опустил взгляд и замер. Повязка. Та самая, которая фиксировала его рёбра, промокла насквозь. Вода напитала бинты, и они стали тяжёлыми, липкими, неприятными. Паника охватила его мгновенно. Он совсем забыл про повязку. А теперь она промокла, и что же теперь делать? Чимин вылез из душа, даже не выключив воду. Схватил полотенце, начал вытираться, пытаясь пропитать и выжать из повязки воду. Но выходило плохо. Бинты не сохли, они только сильнее прилипали к телу, холодили, давили. Что теперь будет? Юнги разозлится? Накажет? Скажет, что он никчёмный, что не умеет даже за собой следить? Или хуже — заставит снять повязку, увидит его шрамы, его синяки, его уродливое тело? Чимин пытался дышать ровно, но получалось плохо. Вдохи были короткими, поверхностными, грудь болела, рёбра ныли. Он прижал ладонь к груди, чувствуя, как сердце колотится под мокрыми бинтами. Когда у него всё же получилось взять себя в руки, он натянул на себя нижнее бельё и чёрную футболку Юнги. Ткань была мягкой, тёплой, но он боялся, что она промокнет от повязки. Боялся, что Юнги заметит. Боялся, что его снова накажут. Чимин посмотрел в зеркало. Из отражения на него смотрел напуганный, бледный омега в чужой одежде, с мокрыми волосами и паникой в глазах. — Всё будет хорошо, — прошептал он. — Ты просто войдешь в комнату и сразу ляжешь в кровать, он ничего не заметит. Он не был уверен в своих словах. Но других не было. Чимин взял одежду Тэхёна и вышел из ванной. Он старался идти тихо, почти на цыпочках, но в тишине коридора каждый шаг казался оглушительным. Тан вертелся под ногами, мурлыкал, тёрся о щиколотки, и Чимин едва не споткнулся о маленького чёрного котёнка. В новой комнате горел свет — тёплый, жёлтый, совсем не похожий на больничную стерильную белизну. В комнате он увидел Юнги. Альфа как раз закончил застилать кровать — расправил покрывало, поправил подушку, взбил её, чтобы она стала мягче. Увидев Чимина, он улыбнулся. Улыбка была тёплой, но осторожной, словно он боялся спугнуть. — Всё готово, — заговорил Юнги, отступая от кровати. — Можешь ложиться. Чимин кивнул, но движения его были скованными, напряжёнными. Он старался держаться ровно, чтобы футболка не облегала тело слишком сильно, чтобы Юнги не заметил мокрого пятна на спине. Подошёл к стулу, положил на него одежду — аккуратно, складывая каждую вещь. Повернулся, чтобы залезть на кровать, но замер, почувствовав на себе взгляд альфы. — Подожди, — сказал Юнги, и голос его стал серьёзным. Чимин замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Он не оборачивался, боялся увидеть лицо альфы — рассерженное, разочарованное, злое. — Ты что, в душе был с повязкой? — спросил Юнги, и в голосе его послышалось беспокойство. Чимин молчал. Плечи его поднялись, он вжал голову в плечи, словно ожидая удара. — Чимин, — Юнги подошёл ближе, но не коснулся. — Ты должен был снять её перед душем. Теперь она мокрая, и рёбра не зафиксированы. — Я забыл, — прошептал омега, и голос его дрожал. — Я не специально. Я не хотел... простите. — Тихо, — Юнги остановил его. — Никто тебя не ругает. Но повязку нужно поменять. Он отошёл к шкафу, открыл ящик, достал аптечку. Чимин смотрел на него расширенными глазами, чувствуя, как паника снова поднимается в груди. — Я... я сам, — сказал он, делая шаг назад. — Ты не сможешь, — ответил Юнги, не оборачиваясь. — Нужно правильно зафиксировать. Иначе будет больно. Он подошёл ближе, держа в руках бинты. Чимин отступил ещё на шаг, упёрся спиной в стену и замер. — Не бойся, — тихо сказал Юнги. — Я не сделаю тебе больно. Обещаю. Он наклонился, чтобы быть на одном уровне с Чимином, и посмотрел ему в глаза. — Я просто поменяю повязку. И всё. А потом ты ляжешь спать. Хорошо? Чимин смотрел на него долго, очень долго. В глазах его боролись страх и желание поверить. — Хорошо, — наконец прошептал он. Юнги кивнул, поднялся и жестом пригласил Чимина сесть на кровать. — Снимай футболку, — сказал он. Чимин замер. Пальцы его дрожали, когда он потянулся к краю футболки. Он поднял её медленно, словно каждое движение давалось с трудом, и замер, не в силах снять её полностью. — Я не смотрю, — сказал Юнги, отворачиваясь. — Но футболку нужно снять. Чимин снял. Скомкал ткань в руках, прижал к груди, прикрываясь, словно щитом. Юнги повернулся. Он старался смотреть только на повязку — мокрую, тяжёлую, плохо закреплённую. Аккуратно начал разматывать бинты, стараясь не касаться лишнего, не смотреть на шрамы, которые виднелись на бледной коже. Чимин сидел, зажмурившись, и чувствовал, как слёзы текут по щекам. Ему было стыдно. Страшно. Больно. — Почти готово, — тихо сказал Юнги, закрепляя новые бинты. — Ещё немного. Когда альфа закончил, он отступил на шаг назад, давая Чимину пространство. Повязка была свежей, чистой, бинты лежали ровно, не сдавливая, но и не болтаясь. Юнги постарался сделать всё аккуратно, хотя руки его слегка дрожали — он боялся сделать больно, боялся коснуться не того, боялся увидеть в глазах омеги тот самый страх, который появлялся, когда Чимину казалось, что его сейчас снова ударят. Омега выдохнул — глубоко, с облегчением — и принялся натягивать футболку. Ту самую, чёрную, которая уже успела промокнуть от влажной повязки. Ткань липла к телу, холодила, и Чимин поёжился, но продолжал натягивать её, словно боялся остаться без защиты. — Да подожди ты, — пробурчал Юнги, хмурясь. — Она же мокрая. Я сейчас другую принесу. Он уже развернулся к двери, собираясь выйти, но голос Чимина остановил его. — Мне и так хорошо, — тихо сказал омега, и в этом «хорошо» было столько неуверенности, что Юнги замер. — Нельзя спать в мокром, — ответил он, поворачиваясь. — Простудишься. Рёбра будут болеть сильнее. Чимин опустил голову, пальцы его сжали край футболки. Он молчал, но всё его тело говорило о том, что он не хочет, чтобы Юнги выходил. Боится оставаться один. Боится, что альфа не вернётся. Или вернётся другим. — Я быстро, — мягче добавил Юнги. — Ты даже не заметишь. Он вышел в коридор, прошёл в свою спальню, открыл шкаф. Достал ещё одну футболку — такую же чёрную, мягкую, с длинным рукавом. Понюхал — пахло стиральным порошком и чуть-чуть им самим. Хотел взять другую, которая полностью пропахла им, но понял, что других чистых нет. Вздохнул и пошёл обратно. Чимин сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку на стене. Увидев Юнги, он напрягся, но не отшатнулся. — Вот, — Юнги протянул футболку. — Сухая. Чимин взял, прижал к груди. Ткань была тёплой, мягкой, пахла знакомо — чёрным чаем с перцем. Тем самым запахом, который преследовал его всё это время, который успокаивал и пугал одновременно. — Спасибо, — прошептал он. Юнги кивнул и вышел, оставляя его одного. Но на этот раз Чимин не чувствовал пустоты. Только тишину и запах, который остался в комнате вместе с альфой. Он переоделся быстро, стараясь не смотреть на своё тело. Новая футболка была сухой, мягкой, пахла домом — тем самым, которого у него никогда не было. Чимин забрался под одеяло, прижал к себе единорога и закрыл глаза. За стеной послышались шаги — лёгкие, осторожные. Юнги не ложился. Ходил по квартире, проверял, всё ли в порядке. Иногда останавливался у двери, прислушивался, и Чимин чувствовал его присутствие, даже не видя. Он не знал, что будет завтра. Не знал, сможет ли доверять. Не знал, не пожалеет ли о том, что согласился. Но сейчас, лёжа в тёплой постели, в сухой одежде, с розовым единорогом в обнимку, он чувствовал себя в безопасности. Впервые за долгое время. И это было начало. *** Хосок сидел в кабинете Юнги. Бутылка виски стояла на столе, почти пустая. Альфа откинулся на спинку кресла, закинув ноги на стол, и смотрел в потолк. Мысли путались, возвращаясь к одному и тому же — к красной макушке, к клубничному запаху, к пустым глазам, которые смотрели на него в последний раз. Он приехал в бордель, как только ему позвонил Юнги и сказал, что в больнице проблемы и ему нужна помощь. Хосок не стал задавать лишних вопросов — сорвался с места, даже не умывшись, даже не переодевшись. Но когда приехал, оказалось, что помощь уже не нужна. Чимин нашелся, всё уладилось, а он остался сидеть в пустом кабинете, пытаясь заглушить голос в голове. На самом деле, Хосок был благодарен. Ведь только после звонка Юнги он наконец-то встал с кровати. Последние дни он лежал, уставившись в потолок, не видя смысла ни в чём. Не хотелось есть, пить, двигаться, думать. Телефон молчал — Сонмин не звонил, не писал, не появлялся. А Хосок не решался сделать первый шаг. Боялся, что услышит в ответ только тишину. Или, что хуже, «не надо». Но сидеть в кабинете было скучно. Он просто пялился в одну точку на стене, иногда подносил стакан к губам и делал глоток. Виски обжигал горло, но не приносил облегчения. Только пустоту. Хосок решил закрыть бордель пораньше. На часах было около одиннадцати, но гостей почти не было, а те, что были, уже разошлись. Он отдал распоряжения старшим омегам, проверил, всё ли в порядке, и вышел на улицу. Ночной воздух ударил в лицо, свежий, холодный, пьянящий. Хосок глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются осенью и свободой. Он сел в машину, завёл двигатель и поехал за город. Туда, где стоят ещё не разрушенные или брошенные дома. Заброшки, как он их называл. Он часто ездил туда. Когда становилось слишком душно в городе, когда мысли начинали душить, когда хотелось забыться. Он мог прыгать с крыши одного дома на крышу другого, чувствуя, как ветер свистит в ушах, как сердце замирает на секунду, а потом бьётся с новой силой. Это помогало хоть как-то снять стресс и злость. Помогало почувствовать себя живым. Дорога заняла около часа. Хосок ехал молча, без музыки, без мыслей. Только дорога, только темнота, только редкие фары встречных машин. Он остановился у знакомого здания — старой фабрики, заброшенной ещё в девяностые. Вышел из машины, достал из багажника фонарик и направился внутрь. Внутри пахло пылью, сыростью и временем. Стены были разрисованы граффити, на полу валялись битые стёкла и окурки. Хосок поднялся на крышу по ржавой лестнице, перешагивая через дыры и мусор. Ночь была безлунной, но звёзды горели ярко, рассыпаясь по небу миллионами огней. Хосок сел на край крыши, свесил ноги вниз и посмотрел на город, который мерцал вдалеке огнями. — Что же ты делаешь со мной? — прошептал он, обращаясь к пустоте. Ответа не было. Только ветер гулял по крыше, только звёзды смотрели на него равнодушно, только где-то внизу шуршали листья. Он не знал, сколько просидел так. Час. Два. Вечность. Потом встал, разбежался и перепрыгнул на соседнюю крышу. Приземлился, покачнулся, устоял. Сердце колотилось где-то в горле, но внутри стало легче. Хотя бы на секунду. Он прыгал с крыши на крышу, пока не выбился из сил. Потом спустился вниз, сел в машину и поехал обратно в город. Домой он не хотел. Там было пусто. Он припарковался у борделя, заглушил двигатель и остался сидеть в темноте. Телефон завибрировал. Хосок посмотрел на экран — сообщение от Юнги: «Чимин у меня. Всё в порядке. Ты как?» Хосок хотел ответить, что всё хорошо. Что он в порядке. Что не нужно волноваться. Но пальцы замерли над клавиатурой. Он не был в порядке. И не знал, будет ли когда-нибудь. Он убрал телефон и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Завтра он попробует начать всё сначала. А пока — просто будет сидеть в темноте и слушать, как бьётся его разбитое сердце. *** Сонмин поморщился от боли в голове и попытался открыть глаза. С первого раза ничего не получилось — веки были тяжёлыми, словно к ним привязали грузила. В голове звенело, желудок крутило так, что казалось, ещё чуть-чуть — и его вырвет. Губы пересохли, язык прилип к нёбу, на лбу выступила испарина. Нужно было подняться, дойти до кухни и выпить воды. Но тело не слушалось, мышцы были ватными, и каждый попытка пошевелиться отдавалась новой волной тошноты. Какого чёрта он вообще пошёл в клуб? С роду же их ненавидел. Громкая музыка, пьяные лица, чужие руки, которые лезут куда не надо — всё это было противно ему. Но тогда, в тот вечер, ему хотелось забыться. Хотелось заглушить боль, которая разъедала изнутри. Хотелось доказать себе, что он может жить дальше. Что Хосок — не весь мир. Ещё и напился... Что вчера вообще было? Сонмин застонал от вспышки боли в голове и зажмурился, пытаясь собрать обрывки воспоминаний. Клуб. Танцпол. Алкоголь. Кто-то звал его за собой. А дальше — провал. — Проснулся? — донеслось откуда-то сбоку. Омега испуганно подскочил — и это было ошибкой. Голова закружилась, перед глазами всё поплыло, и он едва не рухнул обратно на подушку, если бы не чьи-то руки, вовремя поддержавшие его. — Что ж ты делаешь-то? — голос прозвучал обеспокоенно, даже мягко. Сонмин наконец смог сфокусировать взгляд. Перед ним стоял незнакомый альфа. Высокий, широкоплечий, с короткими тёмными волосами и внимательными карими глазами. От него исходил аромат моря — свежий, солёный, немного терпкий. Глаза Сонмина расширились. Он лихорадочно принялся осматривать комнату — незнакомую, чужую, с минимумом мебели и приглушённым светом. Чужая кровать, чужое одеяло, чужая футболка на нём — большая, явно альфы. Ужас захватил его с головой, сердце забилось где-то в горле, дыхание перехватило. — Эй, эй, — заговорил альфа, заметив его панику. — Не паникуй. Я тебе воду принёс, должно стать легче. Он протянул стакан воды и улыбнулся. Улыбка была тёплой, без намёка на угрозу. Но Сонмин не мог успокоиться. Язык присох к нёбу, руки дрожали, когда он принимал стакан. Кто, чёрт возьми, этот альфа? И где он находится? Вода была прохладной, почти ледяной. Сонмин сделал глоток, потом другой. Жидкость обожгла горло, но принесла облегчение. Голова перестала кружиться так сильно, мысли начали понемногу проясняться. — Мы... — Сонмин запнулся, чувствуя, как к лицу приливает жар. — Мы переспали? Альфа удивлённо поднял брови, потом усмехнулся и покачал головой. — Нет, — ответил он. — Ты напился в стельку в клубе. Я отогнал от тебя одного типа, который пытался увести тебя в переулок. Потом ты сказал, что не помнишь адрес, и я привёз тебя к себе. Ты уснул, как только голова коснулась подушки. Сонмин выдохнул. С облегчением, но не до конца. Он не помнил ничего из того, что рассказал альфа. Никакого типа, никакого переулка. Только клуб, алкоголь и пустота. — Как тебя зовут? — спросил он, всё ещё сжимая стакан в руках. — Чхве Ушин, — ответил альфа. — А ты? — Сонмин. Ушин кивнул, словно запоминая имя. — Хочешь есть? — спросил он. — Я могу приготовить что-нибудь. Или, может, хочешь принять душ? Вещи твои, кстати, высохли. Я постирал их, пока ты спал. Сонмин моргнул. Постирал? Пока он спал? Этот альфа, которого он видел первый раз в жизни, постирал его одежду? — Зачем? — вырвалось у него. — Потому что она была грязная и мокрая, — пожал плечами Ушин. — А спать в таком — не вариант. Он говорил так просто, так буднично, словно это было само собой разумеющимся. Сонмин смотрел на него и не понимал. Не понимал, почему этот незнакомец не воспользовался его состоянием, не потребовал ничего взамен, не выгнал на улицу. — Спасибо, — тихо сказал он. — Я... я, наверное, пойду. — Тебе лучше не водить, — заметил Ушин. — Ты ещё не протрезвел до конца. Я отвезу тебя, когда будешь готов. Сонмин хотел возразить, но понял, что альфа прав. Голова всё ещё гудела, руки дрожали, и он вряд ли смог бы сосредоточиться на дороге. — Хорошо, — согласился он. — Тогда... можно мне душ? Ушин улыбнулся и кивнул. — Конечно. Полотенца в шкафу. Я пока завтрак сделаю. Сонмин выбрался из кровати, чувствуя, как непривычно тяжело ему даются движения. В ванной он закрыл дверь, прислонился к стене и закрыл глаза. Внутри всё ещё было пусто и больно, но что-то в этой ситуации — в этом альфе, в его заботе, в его простоте — заставляло надеяться. Хотя бы на то, что не все альфы одинаковы. И что, может быть, он сможет начать новую жизнь. Без Хосока. Без боли. Без страха. Он открыл глаза, посмотрел на своё отражение в зеркале — бледное, уставшее, но живое — и прошептал: — Ты справишься. Омега залез в ванную и включил воду. Сонмин стоял под горячими струями воды дольше, чем обычно. Он не считал время, не думал ни о чём конкретном — просто смотрел, как вода стекает по его телу, унося с собой остатки алкоголя и вчерашней боли. Запах моря, который исходил от полотенец и халата, висящего на двери, успокаивал. Он был незнакомым, чужим, но не пугающим. Выйдя из душа, Сонмин вытерся, натянул свою одежду — высушенную и аккуратно сложенную — и вышел из ванной. Завтрак прошёл в почти полном молчании, но оно не было тяжёлым. Сонмин ел медленно, чувствуя, как горячий суп возвращает ему силы. Хэджангук — тот самый, который варят для тех, кто накануне перебрал с алкоголем — оказался неожиданно вкусным. Говяжий бульон, овощи, яйцо, немного перца для остроты. Ушин готовил его с утра, пока Сонмин спал. — Откуда ты знаешь, что я люблю? — спросил омега, отодвигая пустую тарелку. — Не знаю, — ответил альфа, убирая посуду. — Просто сварил то, что обычно помогает. Ты не говорил, что не любишь. Сонмин промолчал. Он действительно не говорил. И вообще не помнил, чтобы Ушин спрашивал. Просто поставил перед ним тарелку, и Сонмин съел всё до последней капли. Когда они вышли из квартиры, утро уже вступило в свои права. Солнце поднялось достаточно высоко, заливая улицы тёплым золотистым светом. Машина Ушина — чёрный внедорожник, чистый и ухоженный — ждала их у подъезда. — Садись, — сказал альфа, открывая пассажирскую дверь. — Отвезу тебя домой. Сонмин назвал адрес и уставился в окно. Город просыпался, люди спешили по своим делам, открывались кафе, дворники сметали с тротуаров сухие листья. Всё было обычным, но почему-то Сонмину казалось, что мир стал чуть ярче, чем вчера. У его дома Ушин остановился, заглушил двигатель и повернулся к омеге. — Спасибо, — сказал Сонмин. — За завтрак. За то, что не бросил. За всё. — Не за что, — ответил Ушин. — Но если хочешь отблагодарить... Он замолчал, словно раздумывая, стоит ли продолжать. — Что? — спросил Сонмин. — Может, прогуляемся? — предложил альфа. — Погода хорошая. А тебе не помешает свежий воздух после вчерашнего. Сонмин удивился. Он не ожидал такого предложения. Не знал, как реагировать. Внутри всё ещё жила боль, и рядом с незнакомым альфой было странно и неловко. Но что-то в Ушине — его спокойствие, его улыбка, его море — заставляло забыть о страхе. — Хорошо, — услышал он свой голос. Они вышли из машины и пошли по тротуару, не выбирая направления. Просто шли. Молчали. Иногда Ушин показывал на что-то — красивый дом, старое дерево, кошку, греющуюся на солнце. Сонмин кивал, иногда улыбался. Они дошли до маленького парка, сели на скамейку у фонтана. Вода журчала, птицы пели, ветер шевелил листья. — Почему ты помогаешь мне? — спросил Сонмин. — Я ведь никто для тебя. — Ты человек, — ответил Ушин. — Которому нужна была помощь. Этого достаточно. Сонмин опустил голову, рассматривая свои руки. Он не знал, что ответить. Слова застревали в горле, потому что он привык, что никто не помогает просто так. Всегда есть какая-то причина. Всегда есть что-то взамен. — Я никому ничего не должен, — сказал он тихо. — Я и не прошу, — ответил Ушин. — Мне ничего от тебя не нужно. Они сидели так долго — час, может, больше. Говорили о пустяках или просто молчали. И в этом молчании Сонмин чувствовал, как внутри тает лёд, сковывающий сердце. — Спасибо, — снова сказал он. — Ты уже говорил, — улыбнулся Ушин. — Знаю. Но хочу сказать ещё раз. Альфа кивнул, и они снова замолчали. Фонтан журчал, птицы пели, и мир казался почти идеальным. По крайней мере, на эту минуту. Когда солнце начало клониться к закату, они встали и пошли обратно. Ушин проводил Сонмина до подъезда. — Если захочешь поговорить, — сказал он, протягивая визитку, — звони. В любое время. Сонмин взял карточку, прочитал: Чхве Ушин, архитектор. И номер телефона. — Спасибо, — в третий раз. — Пожалуйста, — ответил альфа. Сонмин развернулся и вошёл в подъезд. В лифте он смотрел на визитку и чувствовал, что внутри рождается что-то новое. Не любовь. Не надежда. А что-то другое — осознание того, что мир не состоит только из боли и предательства. Что есть в нём место и доброте. И, может быть, когда-нибудь он сможет открыться этому снова. *** Джин наблюдал, как мелькают дома за окном автомобиля, сменяя друг друга в бесконечном потоке городских пейзажей. Осеннее солнце золотило верхушки зданий, окрашивая их в тёплые, уютные тона. В салоне играла тихая, ненавязчивая музыка, а пахло кофе и бергамотом — тем самым успокаивающим ароматом, который всегда окружал Намджуна. — Почему твои родители так внезапно позвали нас к себе? — спросил Джин, поворачивая голову и смотря на своего альфу. В его глазах читалось лёгкое любопытство, смешанное с тёплым предвкушением. Он любил родителей Намджуна — они приняли его как родного с самого первого дня. Намджун улыбнулся той самой мягкой улыбкой, от которой у Джина всегда теплело на душе. Он поднял их сцепленные руки и осторожно поцеловал костяшки Джина, задерживаясь губами чуть дольше, чем требовал простой жест. — Они очень соскучились по тебе, — ответил он, и в его голосе звучала такая искренность, что Джин невольно улыбнулся в ответ. — Мне иногда кажется, что они любят тебя больше, чем меня — своего родного сына. Джин рассмеялся — тихо, тепло, запрокидывая голову. — Ну надо же, какой ты у меня ревнивый, — протянул он, сжимая пальцы Намджуна в ответ. — А может, они просто знают, что я лучше готовлю? — В этом ты прав, — усмехнулся Намджун. — Твоя еды самая вкусная. — О, так ты из-за еды со мной? — притворно возмутился Джин. — А я-то думал, из-за моих красивых глаз. — И из-за них тоже, — серьёзно ответил Намджун, останавливаясь на светофоре и поворачиваясь к нему. — И из-за улыбки. И из-за того, как ты заботишься обо всех вокруг. И из-за того, что без тебя мой мир становится серым и скучным. Джин замер, глядя в эти тёмные, глубокие глаза. В них было столько любви, что на мгновение ему показалось — он сейчас расплачется прямо здесь, в машине. — Намджун, — выдохнул он. — Ты чего это такой романтичный сегодня? — А что, нельзя? — улыбнулся альфа. — Просто хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя. Каждый день. Каждую минуту. И мои родители это видят. Потому и любят тебя как родного. Светофор загорелся зелёным, и машина снова тронулась. Но тёплое чувство в груди Джина осталось с ним, согревая изнутри лучше любого солнца. Машина свернула с оживлённой трассы на тихую улицу пригорода, где высокие здания окончательно исчезли, уступив место аккуратным частным домам с ухоженными садами и цветущими палисадниками. Здесь воздух казался чище, а тишина — почти осязаемой, нарушаемой лишь пением птиц да редким лаем собак. Когда пара подъезжала к двухэтажному дому из светлого кирпича с тёмной черепичной крышей, Джин сразу заметил фигуру на крыльце. Там стоял омега — папа Намджуна, Ким У Бин. Невысокий, изящный, с тёплой улыбкой и такими же добрыми глазами, как у сына. Он энергично махал им рукой, и даже на расстоянии было видно, как он сияет от радости. — Ой, смотри, как он нас ждёт, — улыбнулся Джин, чувствуя, как от этого зрелища на душе становится тепло. Намджун сбавил скорость, аккуратно въезжая в открытые ворота. Машина мягко зашуршала шинами по гравийной дорожке, ведущей к дому. И когда они почти подъехали, из дверей вышел высокий, широкоплечий альфа — отец Намджуна, Ким Ён Джун. Он был под стать своему сыну — статный, с сединой на висках и властным, но в то же время добрым взглядом. Намджун заглушил двигатель, и они вышли из машины. Воздух здесь пах осенью — прелыми листьями, дымком из трубы и чем-то невероятно домашним, уютным. — Вы наконец-то приехали! — воскликнул Ким У Бин, всплеснув руками и тут же бросившись к Джину. Он крепко обнял его, прижимая к себе, и Джин почувствовал знакомый аромат — мягкий, пудровый, с нотками ванили и сухоцветов. Так пахло уютом и заботой. — Джинни, сынок, как же я соскучился! — щебетал У Бин, то отстраняясь, чтобы заглянуть в лицо омеге, то снова прижимая к себе. — Ты такой бледный! Совсем тебя там Намджун не кормит? А может, высыпаешься плохо? Ой, я же вам пирогов напек! И варенье новое, из груш с имбирём, ты такое любишь... Джин только улыбался, чувствуя, как от этой бесконечной заботы на глаза наворачиваются слёзы. Он любил родителей Намджуна как родных, и каждый приезд сюда был для него праздником. Намджун тем временем поздоровался с отцом. Ким Ён Джун крепко пожал ему руку, а затем притянул для короткого мужского объятия. — Сын, — прогудел он низким голосом. — Рад видеть. Как доехали? — Хорошо, без пробок, — ответил Намджун, поглядывая на Джина и своего папу. — Пап, дай ему подышать. — Не дам! — отрезал У Бин, но всё же отпустил Джина, беря его за руку. — Идём в дом, идём. Я стол накрыл, чай заварила. И вы, — обернулся он к мужу и сыну, — не стойте столбами, тащите вещи! В доме было тепло и уютно, как всегда. В гостиной потрескивал камин, отбрасывая пляшущие тени на стены, а на большом деревянном столе уже дымился чайник и стояли тарелки с домашней выпечкой. Пахло яблоками, корицей, ванилью и ещё чем-то неуловимо родным. Ким У Бин буквально втащил Джина и тут же принялся хлопотать вокруг него. — Ты не замерз? — спросил старший омега у Джина, с беспокойством заглядывая ему в глаза. Джин отрицательно покачал головой, чувствуя, как от этого внимания становится тепло на душе. Но Ким У Бин уже не слушал — он схватил плед, лежащий на спинке кресла, и ловко укутал им Джина, словно заботливая мать, укрывающая ребёнка перед сном. — Я приготовил много вкусного, — продолжил он, уже подталкивая Джина к уютному креслу у камина. — Всё, что ты любишь. Ттокпокки, нанмен, и тот салат с морепродуктами, который ты так хвалил в прошлый раз. — Вам не стоило... — смутился Джин, опуская глаза. — Ещё как стоило! — воскликнул Ким У Бин, решительно усаживая его в кресло и поправляя плед. — Ты у нас такой худенький, тебя кормить и кормить надо. Намджун, я смотрю, совсем за тобой не следит! Джин грелся у огня и наблюдал, как альфы заходят в дом с сумками. Ким Ён Джун нёс две тяжёлые сумки с продуктами, которые они привезли, а Намджун — дорожную сумку с вещами. Они поставили ношу у входа и начали раздеваться, стряхивая с курток прохладу осеннего вечера. — Вы к нам надолго? — не унимался старший омега, подходя к сыну и помогая ему снять шарф. — Не, пап, мы только на ночь, — ответил Намджун, чмокая отца в щёку. — Завтра с утра дела. — Как жаль, — Ким У Бин наигранно надул губы, и это выглядело так по-детски мило, что Джин невольно улыбнулся. — А я надеялся, вы хоть на выходные останетесь. — Бини, — ласково позвал его Ким Ён Джун, подходя ближе и обнимая своего омегу за плечи. Его голос, низкий и тёплый, звучал так, что даже стены, казалось, таяли. — Отстань от детей. Они уже не маленькие, пусть сами решают, сколько им гостить. Они в любом случае знают, что мы всегда им рады. В груди Джина зародилось тепло, такое огромное, что, казалось, заполнило всё тело до кончиков пальцев. Он переглянулся с Намджуном и улыбнулся. Вот что значит семья. Настоящая, принимающая, любящая без всяких условий. Каждый раз, оказываясь в этом доме, Джин чувствовал, как его любят. Не за что-то, не потому что он омега Намджуна, а просто так. Потому что он есть. Когда наконец все устроились за большим деревянным столом, накрытым домашней едой, Ким У Бин начал засыпать Джина вопросами. Он подкладывал ему в тарелку новую порцию нанмена, пододвигал пиалы с соусами и не переставал расспрашивать. — Кстати, как там Тэхён? — спросил он, с интересом глядя на Джина. — И Чонгук? Надеюсь, этот суровый альфа не слишком его муштрует? — Тэхён учится, — начала Джин, прожевывая кусочек лапши. — У него сейчас много учёбы, так что он почти всё время в университете. А Чонгук старается следить за тем, чтобы он ничего не натворил. Хотя, сами знаете Тэхёна — уследить за ним невозможно. — Ох, этот маленький ураган, — засмеялся У Бин. — Но он чудесный. Такой живой, такой настоящий. Мы с Ён Джуном его очень любим. — А Хосок? — продолжил Джин, улыбаясь. — Хосок наконец остепенился. — Наконец-то начал думать головой, а не тем, что в штанах, — усмехнулся Намджун и тут же получил ощутимый пинок под столом от Джина. — Ай! За что? — За язык, — строго сказал Джин, но глаза его смеялись. — Не смей так о наших друзьях. — У Хосока появился омега? — Ким У Бин аж подскочил на стуле, глаза его загорелись неподдельным интересом. — Он должен привести и познакомить нас! Я хочу знать, кто этот человек, который смог утихомирить нашего непоседу. — Любимый, умерь свой пыл, — засмеялся Ким Ён Джун, кладя свою большую ладонь на руку омеги. — Они уже взрослые люди. Ты ведёшь себя так, словно ты их родитель. — А разве это не так?! — возмутился У Бин, и в его голосе прозвучала такая искренняя обида, что даже Ён Джун не нашёлся, что ответить. — И Намджун, и Джин, и Чонгук с Тэхёном, и Юнги с Хосоком — они все мои дети! — он обвёл рукой пространство, будто включая в этот жест всех, кто был ему дорог. — И если Хосок с Юнги приведут омег, они тоже моими станут. У нас дом большой, на всех хватит. Джин смотрел на этого удивительного омегу и чувствовал, как глаза начинает щипать. Ким У Бин был тем человеком, который умел любить безгранично, без условий, без ожиданий. Таким, каким должна быть настоящая семья. — Кстати, — Джин хитро улыбнулся, решив подлить масла в огонь, — у Юнги тоже кое-кто появился. Глаза Ким У Бина вспыхнули таким ярким огнём, что, казалось, осветили всю комнату ярче камина. — Что?! — воскликнул он. — Юнги?! Наш Юнги, который всегда говорил, что отношения не для него?! Рассказывай немедленно! Кто он? Как его зовут? Когда они познакомились? Он красивый,? Добрый? Он любит его? — Бини, дай человеку поесть! — попытался вмешаться Ён Джун, но его омега уже не слушал. — Это Чимин, — улыбнулся Джин, отставляя палочки. — И он замечательный. Очень добрый, очень светлый, и, кажется, он сделает нашего Юнги по-настоящему счастливым, - сказал Омега, а про себя добавил:- Просто они сами ещё не знают этого. — Я хочу с ним познакомиться! — заявил У Бин, вскакивая с места. — Немедленно! Давайте пригласим их всех! Устроим большой ужин! Ён Джун, ты слышал? У нас пополнение! — Слышал, любимый, — улыбнулся альфа, глядя на своего омегу с такой нежностью, что у Джина снова защипало в глазах. — Только давай не немедленно, а когда они сами захотят. — Они захотят, — уверенно сказал У Бин. — Как можно не захотеть приехать в дом, где их любят? Обязательно захотят. Джин посмотрел на Намджуна, и тот улыбнулся ему той особенной улыбкой, которая предназначалась только ему. В этом взгляде было всё: благодарность за то, что он есть, гордость за то, что он стал частью этой семьи, и обещание, что так будет всегда. За окном сгущались сумерки, в камине весело потрескивали дрова, а за большим столом в уютном доме собрались те, кто был друг другу дороже всего на свете. Настоящая семья. Та, которую не выбирают, но которой бесконечно благодарны за то, что она есть. *** Чонгук сидел в кафе, нервно тряс ногой и теребил пирсинг в губе. Пальцы скользили по металлическому колечку, крутили его, сжимали — привычный жест, который появлялся в моменты, когда мысли путались, а внутри всё кипело. Кофе перед ним давно остыл, но он даже не притронулся к чашке. Смотрел в окно, на прохожих, на машины, на осенние листья, которые ветер гнал по асфальту. Но ничего не видел. Альфа попросил Намджуна встретиться. Только он мог помочь. Потому что Чонгук уже не знал, как быть с Тэхёном. Ему надоели ссоры, но это было единственное, что они делали в последнее время, когда оказывались вместе. Каждый разговор превращался в поле боя. Каждый взгляд — в проверку на прочность. Каждое прикосновение — в напоминание о том, как далеко они зашли. Чонгук надеялся, что Намджун поможет. Как друг. Как психолог. Именно поэтому он попросил старшего встретиться в кафе недалеко от его клиники — нейтральная территория, где можно говорить спокойно, без криков, без слёз. Колокольчик на двери кофейни звякнул, и в кафе вошёл Намджун. Он огляделся, заметил Чонгука за столиком у окна и направился к нему. Альфа выглядел уставшим — под глазами залегли тени, плечи опущены, но взгляд оставался внимательным, изучающим. — Привет, — сказал Намджун, садясь напротив. — Давно ждёшь? — Не очень, — ответил Чон, отводя взгляд. — Спасибо, что пришёл. — Я всегда готов помочь. Тебе нужно только сказать. Мы же друзья, — улыбнулся Намджун, но улыбка была мягкой, без привычной лёгкости. Чонгук тяжело вздохнул и закрыл лицо руками. Провёл ими по волосам, сжал их у корней, словно пытаясь унять боль, которая разрывала его изнутри. — У нас с Тэхёном всё плохо, — сказал он еле слышно, почти шёпотом. Намджун молчал. Не торопил, не задавал вопросов. Просто ждал, давая Чонгуку пространство. — Мы постоянно ссоримся, — продолжил альфа, опуская руки. — По любому поводу. Я ревную, он обижается. Я пытаюсь поговорить, он закрывается. Я злюсь, он плачет. И так по кругу. Он замолчал, сжав зубы. Пирсинг в губе блеснул в свете лампы, когда он дёрнул щекой. — Я люблю его, — выдохнул Чонгук. — Очень. Но я не узнаю себя. Я стал тем, кого ненавижу. Контролирующим, подозрительным, злым. Намджун наклонил голову, внимательно слушая. — Ты боишься его потерять? — спросил он. — Да, — признался Чонгук. — Каждый день. Каждую минуту. Мне кажется, что он найдёт кого-то лучше. — Лучше в чём? — Не знаю. Всём. Он молодой, красивый, весёлый. Ему нужен кто-то, кто будет с ним на одной волне. Кто не будет устраивать сцен ревности. Кто не будет... — Кто не будет его любить так сильно, что боится дышать? — перебил Намджун. Чонгук замолчал. Слова застряли в горле, потому что Намджун попал в самую точку. — Ты всегда был уверен в себе, — продолжал Намджун. — У тебя никогда не было проблем с самооценкой. Ты знаешь, чего стоишь. Так почему сейчас ты сомневаешься? — Не знаю, — ответил Чонгук, и в этом «не знаю» было столько боли, что Намджун на секунду отвернулся. — Может, потому что ты впервые по-настоящему полюбил? — предположил он. — Не просто увлёкся, не просто захотел. А полюбил. И теперь боишься, что это чувство может исчезнуть. Или что его недостаточно. Чонгук молчал, глядя в столешницу. — Тэхён тебя любит, — сказал Намджун. — Не за что-то. Не потому, что ты сильный, или красивый, или успешный. Он любит тебя просто так. Того, кто есть. Со всеми твоими тараканами. — А если он ошибся? — А если ты ищешь проблемы там, где их нет? — мягко возразил Намджун. — Ты сам создаёшь ситуации, в которых Тэхён вынужден защищаться. А потом обижаешься, что он не идёт на контакт. — Что мне делать? — спросил Чонгук. — Поговори с ним. Не кричи. Не обвиняй. Просто скажи, что чувствуешь. Скажи, что боишься. Скажи, что любишь. И попроси помощи. Не жди, что он будет читать твои мысли. Чонгук кивнул, обдумывая слова. — А если он не захочет слушать? — Захочет. Он тоже тебя любит. Просто устал от ссор, как и ты. Чонгук выдохнул, чувствуя, как напряжение немного отпускает. — Спасибо, — сказал он. — Правда. — Не за что, — ответил Намджун. — А теперь давай закажем нормальный кофе, а то твой уже остыл. Чонгук улыбнулся — впервые за долгое время — и подозвал официанта. Они проговорили ещё около часа. О Тэхёне, о любви, о страхах. Намджун не давал готовых решений, но помогал разобраться в себе. А когда Чонгук вышел из кафе, он уже знал, что делать. Поговорить. Честно. Без криков. Без обид. Он сел в машину, нажал на газ и поехал домой. Туда, где его ждали. Туда, где можно было всё исправить. Если не поздно. По пути домой Чонгук заехал в цветочный магазин. Он свернул с главной дороги, припарковался у невзрачного здания с большими окнами, за которыми угадывались силуэты растений. Внутри пахло землёй, свежестью и чем-то неуловимо сладким. Продавщица — молодая омега с добрыми глазами — улыбнулась ему с порога. — Что вы ищете? — спросила она. — Подсолнухи, — ответил Чонгук, даже не задумываясь. Он знал, что Тэхён любит их. Не розы, не лилии, не гладиолусы — а простые, яркие, солнечные подсолнухи. Однажды, в самом начале их отношений, Тэхён сказал, что они похожи на маленькие солнца. Что от них становится тепло, даже когда на душе пасмурно. Что они дарят надежду. Чонгук выбрал самый большой букет — жёлтые головки, обрамлённые зелёными листьями, тянулись вверх, к свету. Продавщица завернула их в крафтовую бумагу, перевязала бечёвкой. — Красивый выбор, — сказала она. — Вашей девушке понравится. — Моему омеге, — поправил Чонгук. Она улыбнулась ещё шире и пожелала удачи. В машине Чонгук поставил букет на соседнее сиденье. Подсолнухи пахли летом — тем самым, которое, казалось, осталось где-то далеко позади. Он смотрел на них и думал о Тэхёне. О том, как тот впервые показал ему свой маленький садик на балконе. О том, как он поливал цветы и разговаривал с ними. О том, как он улыбался, глядя на подсолнухи, которые выросли почти до потолка. Дорога до дома заняла не больше десяти минут. Чонгук припарковался, взял букет и направился к подъезду. В лифте он смотрел на своё отражение в зеркальной стене — уставший, растрёпанный, с букетом солнечных цветов. И чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое, почти забытое. Ключ повернулся в замке с тихим щелчком. Чонгук открыл дверь и шагнул внутрь. *** Тэхён сидел на кухне за столом. Он сложил руки перед собой, голову положил сверху, уткнувшись носом в сгиб локтя. Свет от лампы падал на его растрёпанные волосы, на бледную кожу, на покрасневшие веки. Он приехал с учёбы ещё час назад, но есть не хотелось. Ему совсем ничего не хотелось. Чонгука не было в квартире, и, судя по всему, он даже не приезжал. Перед глазами снова встал образ того омеги в стрингах — каштановые волосы, собранные в хвост, красное кружево на бёдрах, чужая рука, лежащая на талии. Глаза Тэхёна стали влажными. Он не знал, почему именно хотелось плакать. Вроде бы ничего страшного не случилось — клиент, обычная работа. Чонгук — тату-мастер, к нему приходят разные люди. Но внутри всё сжималось от боли, от обиды, от чувства, что он недостаточно хорош. Тэхён знал, что будет сложно. Пусть у них с Чонгуком была не такая уж большая разница в возрасте — всего-то пять лет, — но альфа казался таким недостижимым. У него был свой салон, своё дело, своя репутация. Он повидал такое, что некоторые даже взрослые люди не видели. А Тэхёну скоро исполнится только двадцать один, но он чувствовал себя незрелым ребёнком, который не знает, чего хочет от жизни. Может, из-за того, что у него не было нормального детства? Родители не давали должной любви, вечно были заняты своими делами, и Тэхён рос сам по себе. Он научился выживать, но не научился быть уверенным в себе. И теперь, глядя на Чонгука, он видел взрослого, сильного, успешного альфу и боялся, что однажды тот поймёт — Тэхён ему не пара. Омега понимал, что сам виноват в ссоре. Он даже не дал Чонгуку объясниться, не поверил, что тот омега — просто клиент. Убежал, наговорил лишнего, не брал трубку. А теперь сидит на кухне и плачет в пустоту. Внезапно он услышал, как в дверь вставили ключ. Металл звякнул о замок, повернулся, и дверь открылась. Тэхён вскочил, отодвинув стул так резко, что тот едва не упал. Он побежал в прихожую, даже не заметив, как сбил по дороге край ковра. На пороге стоял Чонгук. В руках у него был букет подсолнухов — ярких, жёлтых, солнечных. Они горели в полумраке прихожей, как маленькие огни, и Тэхён замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто и отчаянно. Он не мог сказать ни слова. Чонгук стоял, переминаясь с ноги на ногу, не поднимая взгляда. Пальцы его сжимали стебли так сильно, что крафтовая бумага захрустела. Он выглядел потерянным — этот уверенный, сильный альфа, который всегда знал, что делать, сейчас стоял перед ним как нашкодивший мальчишка. А затем, внезапно, он опустился на колени. Тэхён ахнул. Колени Чонгука ударились о пол, и звук этот разнёсся по тихой прихожей, как выстрел. Подсолнухи дрогнули в его руках, но он продолжал держать их, протягивая к омеге, словно это был не просто букет, а оливковая ветвь, белый флаг, последняя надежда. — Тэхён... — заговорил альфа, и голос его дрожал. — Ванилька... прости меня. Слёзы сами потекли по щекам Тэхёна. Он не вытирал их, не пытался сдержать. Они текли — горячие, солёные, долгожданные. — Гуки... — прошептал он, и голос его сорвался. — Я дурак, — продолжал Чонгук, не поднимая глаз. — Я эгоист. Я бросаюсь словами, когда больно. Ревную, когда страшно. Я... должен был взять трубку, когда ты звонил. Должен был приехать ночевать. Должен был объяснить сразу, кто этот омега. Тэхён всхлипнул. Он не выдержал — опустился на колени рядом с Чонгуком, и их взгляды встретились. В глазах альфы была боль, которую Тэхён видел впервые. Не злость, не раздражение, а настоящая, глубокая боль от того, что он мог потерять то, что дороже всего. — И ты меня прости, — заплакал Тэхён, хватая Чонгука за руки. — Я так боюсь, что ты устанешь от меня... Потому что я маленький для тебя. — Что? — Чонгук поднял голову, и в его глазах мелькнуло удивление. — Ты взрослый, у тебя своё дело, ты столько всего видел. А я... я просто студент, который не знает, чего хочет. Я боюсь, что однажды ты поймёшь, что я тебе не пара. Что тебе нужен кто-то поопытнее, постарше, кто не будет устраивать истерики из-за... — Тэхён, — перебил Чонгук, и голос его стал твёрже. — Посмотри на меня. Омега поднял глаза. Чонгук смотрел на него так, словно хотел запомнить каждую черту, каждую веснушку, каждую слезинку. — Ты не маленький, — сказал он. — Ты — самый важный человек в моей жизни. Я не хочу никого другого. Ни старше, ни опытнее, ни спокойнее. Мне нужен ты. Такой, какой есть. Со всеми твоими истериками, с твоей ревностью, с твоими слезами. — Но я... — Ты — моя ванилька, — перебил Чонгук. — И я люблю тебя. Дурака. Ревнивца. Моего. Тэхён всхлипнул и бросился к нему на шею, обнимая так крепко, что подсолнухи снова оказались зажатыми между ними. Чонгук обнял в ответ, прижал к себе, уткнулся носом в макушку. — Не бойся, — прошептал он. — Я никуда не уйду. Ты — мой дом. А дом не бросают. Они сидели на полу в прихожей, обнявшись, среди слёз и подсолнухов. И мир, который казался разбитым вдребезги, начинал потихоньку склеиваться. По одному осколку. По одному обещанию. По одному «прости». И по одному «люблю». *** Юнги проснулся, когда солнце только начало подниматься над горизонтом, по каким-то своим, внутренним часам. Свет едва пробивался сквозь плотные шторы, заливая комнату мягким серебристым полумраком. Альфа потянулся, чувствуя, как тело привычно откликается на ранний подъём — ни усталости, ни желания поваляться ещё. Он привык вставать рано, задолго до того, как мир просыпается. Он накинул на себя футболку и домашние шорты, бесшумно встал с кровати и направился на кухню. Надо было приготовить завтрак, но для начала — проверить Чимина. Юнги на цыпочках подкрался к комнате омеги и осторожно приоткрыл дверь. В комнате царил полумрак, но даже в этом свете было видно, как Чимин спит — свернувшись калачиком, прижимая к груди розового единорога. Рядом с ним, свернувшись клубочком, сопел Тан, чёрный маленький комочек, который, казалось, охранял сон своего нового хозяина. Мин улыбнулся. В этой картине было что-то такое... домашнее. Правильное. Тихая радость от того, что в его доме кто-то есть. Что он не один. Он тихо закрыл дверь и направился на кухню. Решив приготовить пибимпап, альфа открыл холодильник, нашёл нужные продукты и принялся за готовку. Рис уже варился в кастрюле, овощи шипели на сковороде, яйцо поджаривалось до золотистой корочки. Юнги работал быстро, умело, хотя готовка никогда не была его страстью. Но для Чимина он старался. Хотелось, чтобы омега чувствовал заботу, чтобы знал — здесь о нём позаботятся. Пока еда готовилась, альфа продумывал планы на день. Сегодня им с Хосоком нужно было съездить и заключить договор по поставке еды в бордель. Встреча назначена на десять утра, и от неё зависело многое. Новый поставщик предлагал лучшие условия, и Юнги не хотел упускать эту возможность. Значит, Чимина придётся оставить с Тэхёном и Чонгуком. Они обещали заехать ближе к девяти, чтобы забрать омегу. План был простой: Тэхён поведёт Чимина по магазинам — нужно было купить одежду, обувь, все необходимые вещи, которых у него не было. Чонгук поедет с ними, на всякий случай, но в основном будет ждать в машине или помогать с тяжёлыми сумками. Юнги знал, что Тэхён справится. Он был мягким, чутким, умел находить подход к людям. А Чимину нужна была именно такая забота — ненавязчивая, тёплая, без давления. Альфа разложил готовый завтрак по тарелкам, поставил их на стол и прислушался. В квартире было тихо, только Тан иногда вздыхал во сне. Чимин ещё спал, и Юнги не хотел его будить. Пусть отдыхает. В конце концов, впереди был долгий день. Он сел за стол, взял палочки и начал есть, поглядывая в сторону комнаты. Мысли его были заняты предстоящей встречей, магазинами, делами. Но где-то на заднем плане пульсировало одно — желание, чтобы Чимин был в безопасности. Чтобы ему было хорошо. Чтобы он остался. Юнги не знал, надолго ли этот омега в его доме. Не знал, захочет ли он остаться. Но знал одно: он сделает всё, чтобы Чимин почувствовал, что достоин счастья. Что его не бросят. Что он — не обуза. Альфа доел завтрак, убрал посуду и пошёл в душ. Впереди был новый день, полный забот, встреч и маленьких надежд. И он был готов к нему. Ради Чимина. Ради того, чтобы увидеть его улыбку. *** Чимин приоткрыл глаза, почувствовав шевеление. Сон был глубоким, без снов, без кошмаров, и возвращаться в реальность не хотелось. Но что-то мягкое и тёплое тыкалось ему в щёку, настойчиво мяукая. Тан. Котёнок сидел на подушке, уставившись на него жёлтыми глазами, и требовательно мяукал, то и дело касаясь лапкой его носа. Чимин улыбнулся — невольно, сквозь остатки сна — и протянул руку, чтобы погладить пушистую спинку. Тан замурчал громче, потёрся о ладонь, потом лизнул её шершавым язычком. Омега сел на кровати, огляделся. Комната была незнакомой, но уже не пугала. Светлые стены, большая кровать, мягкий ковёр на полу. Единорог лежал рядом, и Чимин машинально прижал его к груди. В квартире было тихо. Только где-то вдалеке шумела вода — кажется, в ванной. Страх, засевший глубоко внутри, приказывал сидеть тихо и не двигаться. Говорил, что нельзя выходить, нельзя привлекать внимание, нельзя нарушать правила. Но странное желание увидеть Юнги побеждало. Омега хотел знать, что альфа рядом. Что он не ушёл. Что он вернётся. Чимин аккуратно сполз с кровати, стараясь не шуметь. Тан спрыгнул следом, закрутился под ногами, чуть не сбив его. Омега придержал котёнка ногой и бесшумно вышел из комнаты. В коридоре было светло. Солнце уже поднялось достаточно высоко и пробивалось сквозь окна, заливая пол золотистыми полосами. Чимин сделал несколько шагов и замер — дверь ванной была приоткрыта, оттуда доносился шум воды. Он не успел решить, что делать дальше, как дверь распахнулась прямо перед его носом. Из ванной вышел Юнги. Чимин замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто и отчаянно. Он не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд. — Ты уже проснулся? — улыбнулся альфа. Голос его был мягким, спокойным, без тени удивления. Чимин осмотрел старшего с ног до головы. Юнги был в одних домашних шортах, низко сидящих на бёдрах. На плечах висело полотенце, вода с волос капала на плечи, стекала по груди. Голый торс — с чёткими мышцами, с лёгкими шрамами, оставшимися от прошлого. Он сглотнул. Не то чтобы ему не нравилось такое. Совсем даже наоборот. В голове омеги проскользнула мысль — дотронуться до этой груди, до этих плеч, до этого торса. Провести пальцами по влажной коже, почувствовать, какая она на ощупь — горячая? Прохладная? Он даже не заметил, как краска прилила к лицу. Сначала щёки стали розовыми, потом алыми, потом огонь перекинулся на уши, на шею. — Ты в порядке? — нахмурился Юнги, заметив, как покраснел Чимин. — Да... — с трудом выдавил омега. Голос его был чужим, хриплым, словно он долго молчал. — Уверен? — альфа сделал шаг вперёд, и Чимин инстинктивно отступил, упёршись спиной в стену. Юнги замер, не приближаясь больше. Он смотрел на него внимательно, изучающе, но без угрозы. — Ты покраснел, — сказал он. — Температуры нет? — Нет, — Чимин опустил взгляд, уставившись в пол. — Просто... просто жарко. — Жарко? — в голосе Юнги послышалась усмешка. — На улице осень, в квартире прохладно. Чимин не знал, что ответить. Язык не слушался, мысли путались, а сердце колотилось так сильно, что, казалось, Юнги должен его слышать. — Я... — начал он и замолчал. — Что? — альфа наклонил голову, и капля воды скатилась с его волос на плечо. — Ничего, — выдохнул Чимин. — Я просто... хотел убедиться, что вы здесь. Юнги улыбнулся — мягко, тепло. — Я здесь, — сказал он. — И никуда не уйду. Он протянул руку, но не коснулся — просто замер в нескольких сантиметрах от плеча Чимина. — Иди умывайся, — сказал он. — Завтрак готов. Поешь, и потом Тэхён с Чонгуком заедут за тобой. Погуляете по магазинам. Чимин кивнул, чувствуя, как внутри отступает страх, уступая место чему-то новому — тёплому, почти забытому. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что, — ответил Юнги и направился в свою комнату, оставляя Чимина одного в коридоре. Омега стоял, прижимая к груди единорога, и смотрел ему вслед. Сердце всё ещё билось быстрее обычного, но теперь это было не от страха. И это было началом чего-то нового. Чего-то, чему он пока не знал названия. Чимин зашёл на кухню. Свет утреннего солнца заливал комнату, делая её светлой, почти прозрачной. На столе уже стояла тарелка с едой — рис, овощи, яйцо, всё аккуратно разложено, полито соусом. Рядом — стакан с водой, палочки и ложка. Всё было приготовлено с такой заботой, что у Чимина на секунду перехватило дыхание. Он сел за стол, взял палочки и принялся за еду. Было вкусно. Очень. Рис рассыпчатый, овощи хрустящие, яйцо нежное. Он не ожидал, что Юнги так хорошо готовит. Или, может, это было не умение, а желание — сделать что-то хорошее для него. Но даже не смотря на это, полностью на еде было невозможно сосредоточиться. Омега то и дело поглядывал на дверь, сам не понимая, для чего это делает. Ждал, что Юнги войдёт? Или хотел увидеть его снова — такого, каким он был минуту назад: с мокрыми волосами, с каплями воды на плечах, с этим спокойным, тёплым взглядом? Сердце всё ещё колотилось, и никак не могло успокоиться. Чимин прижимал ладонь к груди, пытаясь замедлить ритм, но ничего не помогало. Что-то внутри так сильно тянулось к альфе, что становилось страшно. Страшно, потому что это чувство было незнакомым. Страшно, потому что он не знал, как его назвать. Страшно, потому что оно было слишком сильным. Слишком настоящим. Чимин отложил палочки, посмотрел в окно. Там, за стеклом, мир жил своей жизнью — машины проезжали, люди спешили по делам, ветер гнал по асфальту сухие листья. А здесь, на этой кухне, время словно замерло. Он был один, но чувствовал присутствие Юнги — в каждом предмете, в каждом звуке, в каждом запахе. Запах чёрного чая с перцем — его запах — витал в воздухе, смешиваясь с ароматом завтрака. Чимин закрыл глаза, вдыхая его, и на секунду показалось, что альфа стоит рядом. В дверях послышался шорох. Омега открыл глаза и увидел Юнги — тот стоял на пороге, уже одетый в чёрную футболку и джинсы, с телефоном в руке. — Вкусно? — спросил он, кивая на тарелку. — Да, — ответил Чимин. — Очень. — Ешь, — сказал альфа. — Тэхён скоро приедет. Нужно, чтобы ты был сытый. Чимин кивнул и снова взял палочки. Юнги остался стоять в дверях, смотрел, как он ест, и улыбался — едва заметно, но тепло. - Точно, чуть не забыл, - сказал Юнги и вышел из кухни. Чимин опять остался один, но не надолго. Альфа пришёл через пару минут, подошёл к столу и положил на него коробочку. Чимин замер, глядя на маленькую белую коробочку, которую Юнги положил на стол. Телефон. Самый обычный, с виду ничем не примечательный, но для Чимина он был чем-то невероятным — дорогим, недоступным, чужим. Он не мог принять такой подарок. Не мог взять в руки то, что стоило, наверное, целое состояние. — Я не могу, — прошептал он, отодвигаясь от стола. — Можешь, — спокойно ответил Юнги, садясь напротив. — Это просто телефон. Не бриллианты. — Но это дорого, — Чимин смотрел на коробку, как на змею, которая вот-вот ужалит. — Не дороже твоей безопасности, — возразил альфа. — Ты должен быть на связи. Если что-то случится, если тебе станет плохо, если ты потеряешься — ты сможешь позвонить. Мне. Джину. Тэхёну. Кому захочешь. Чимин молчал. Внутри боролись страх и желание. Страх взять то, что ему не принадлежит. И желание иметь хоть какую-то связь с миром, который остался за стенами этой квартиры. — Там уже вставлена сим-карта, — продолжал Юнги. — Мои контакты, Джина, Тэхёна, Намджуна. И Хосока с Чонгуком, на всякий случай. — Я не умею пользоваться, — сказал он, всё ещё не решаясь взять коробку. — Научишься. Тэхён покажет. Юнги подвинул коробку ближе к нему. Чимин смотрел на неё, и внутри медленно таял лёд. — Зачем? — спросил он тихо. — Зачем вы всё это делаете? — Что именно? — Кормите, одеваете, дарите телефон. Я ничего не могу дать взамен. Юнги наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное. — Ты ничего не должен, — сказал он. — Это не сделка. Это... это просто забота. О человеке, который нуждается в помощи. Чимин опустил голову, рассматривая свои руки. Тонкие, бледные, с синими прожилками вен. — Я привык, что за всё надо платить, — прошептал он. — Здесь не надо, — ответил Юнги. — Запомни это. Он встал, взял коробку, открыл её и достал телефон. Чёрный, гладкий, с большим экраном. Протянул Чимину. — Возьми. Омега поднял глаза. Взгляд альфы был спокойным, но в нём чувствовалась твёрдость. Он не отступится. Чимин протянул руку. Пальцы дрожали, когда он коснулся холодного корпуса. Телефон был лёгким, но в то же время тяжёлым — от того значения, которое он имел. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что, — ответил Юнги. Альфа хотел сказать что-то ещё, но в дверь позвонили. Настойчиво, с перерывами, словно кто-то нетерпеливый нажимал на кнопку, не дожидаясь ответа. — Вот и Тэхён с Чонгуком, — сказал Юнги, вставая из-за стола. Он направился в прихожую, бросив на Чимина короткий взгляд. Чимин встал со стула и пошёл за альфой, прижимая в одной руке розового единорога, а в другой — новенький телефон. Пальцы его слегка дрожали, но не от страха — от предвкушения. Юнги открыл дверь, и в квартиру словно вихрь влетел Тэхён — растрёпанный, сияющий, с огромным пакетом в руках. Следом за ним, более спокойно, вошёл Чонгук, кивнул Юнги и сразу перевёл взгляд на Чимина. — Чимини! — воскликнул друг и рванул, чтобы обнять, но остановился на полпути. Его глаза расширились, и он замер, разглядывая омегу с ног до головы. — Гуки, ты посмотри, какой он хорошенький! — Тэхён обернулся к Чонгуку, потом снова к Чимину. — Особенно в футболке Юнги. Ким многозначительно поиграл бровями, и Чимин опять залился краской. Он опустил взгляд, не зная, куда деть глаза. Щёки его горели, уши стали пунцовыми, а сердце колотилось где-то в горле. — Тэхён, ты его пугаешь, — пробубнил Юнги, хотя ему самому нравилось, когда Чимин смущается. В этой краске, в этом опущенном взгляде было что-то такое, от чего хотелось улыбаться. — Ничего не пугаю! — отмахнулся Ким и перевёл взгляд на телефон в руках Чимина. Глаза его округлились ещё больше. — Вот это Юнги раскошелился! Такой телефон дорогущий! Чонгук вздохнул, но ничего не сказал, только покачал головой. Юнги тяжело вздохнул, достал из кармана пластиковую карту и протянул её Чонгуку. — Купите всё, что необходимо, — давал наставления Мин. — Одежда, обувь, зимняя куртка, может, какие-то мелочи для комнаты. — Мы поняли, — кивнул Чонгук, пряча карту в карман. — И присмотрите за ним, — добавил Юнги, кивнув на Чимина. — Чтобы не устал, чтобы поел где-нибудь нормально. — Да что ты нас учишь! — воскликнул Тэхён. — Мы не маленькие! Чимини, пошли! Я тебе покажу самый лучший магазин! Только сначала нужно одется, ты же так не пойдешь. *** Юнги вышел из дома через полчаса после того, как Тэхён и Чонгук забрали Чимина. Он быстро собрался, накинул пальто, проверил, все ли документы на месте, и сел в машину. Хосок уже ждал его у борделя — сидел в своей красной Ferrari, барабаня пальцами по рулю и глядя в одну точку. — Поехали, — сказал Юнги, открывая дверцу и садясь на пассажирское сиденье. — Ты за рулём. — Я всегда за рулём, когда мы едем на такие встречи, — усмехнулся Хосок, но усмешка вышла кривой. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, плечи опущены, но он старался держаться. Юнги не стал спрашивать, в чём дело. Он знал. И знал, что Хосок не захочет говорить. Они ехали молча, только шум мотора и редкие звуки улицы нарушали тишину. Дорога заняла около часа. Завод располагался на окраине города — большое, ухоженное здание из серого кирпича, с высокой трубой, из которой валил белый пар. Вокруг — ни души, только охрана у ворот и несколько грузовиков с логотипом компании. — Сон Ён Иль, — прочитал Хосок на вывеске. — Омега, значит. — Да, — кивнул Юнги. — Говорят, он фанатик своего дела. Требовательный, но справедливый. Они вышли из машины, прошли через КПП, где их уже ждали. Секретарь — молодой альфа в строгом костюме — проводил их в здание, показал дорогу до кабинета. Кабинет Сон Ён Иля оказался просторным, светлым, с большими окнами, выходящими на заводской двор. На стенах висели фотографии продукции, дипломы, грамоты. В воздухе пахло свежим хлебом и чем-то сладким — наверное, с кухни, которая находилась где-то рядом. Сам Сон Ён Иль сидел за столом, разбирая бумаги. Он был невысоким, худощавым, с короткими тёмными волосами и внимательными карими глазами. На вид — лет двадцать, но двигался он легко. Увидев гостей, он встал, улыбнулся и протянул руку. — Мин Юнги? — спросил он, и голос его оказался мягким, но уверенным. — Да, — ответил Юнги, пожимая ладонь. — А это мой брат, Хосок. Ён Иль кивнул Хосоку, жестом приглашая садиться. — Я наслышан о вашем заведении, — сказал он, возвращаясь на своё место. — У вас хорошая репутация. — Спасибо, — ответил Юнги. — Мы стараемся. Они начали обсуждать условия контракта. Ён Иль говорил спокойно, по делу, без лишних эмоций. Рассказывал о своей продукции, о сроках годности, о доставке. Юнги слушал внимательно, иногда задавал вопросы. Хосок сидел молча, рассматривая фотографии на стенах. — Ваши омеги должны получать лучшее, — сказал Ён Иль, когда разговор перешёл к ценам. — Я не буду завышать стоимость, потому что знаю, как тяжело работать в вашей сфере. Но и качество я не снижу. — Это справедливо, — кивнул Юнги. Они обсудили детали, подписали документы, обменялись рукопожатиями. Ён Иль предложил кофе, и они согласились. — Вы знаете, — сказал омега, разливая напиток по чашкам, — я когда-то был в вашем положении. Не в смысле владельца, а в смысле... ну, вы понимаете. Юнги поднял бровь. — Я был омегой в бегах, — продолжил Ён Иль, и в его голосе не было стыда. — Ушёл от мужа, который меня избивал. Скитался, работал на заводе, потом выкупил его. Теперь это моё. — Достойно, — сказал Хосок, и в его голосе впервые за день появилось что-то живое. — Поэтому я понимаю, как важна поддержка, — добавил Ён Иль. — И если вашим омегам когда-нибудь понадобится помощь — не только еда, но и кров, работа, защита — обращайтесь. Я помогу. Юнги кивнул, чувствуя, что они нашли не просто поставщика, а союзника. — Спасибо, — сказал он. — Мы будем на связи. Они допили кофе, попрощались и вышли на улицу. Хосок сел за руль, завёл двигатель. — Неплохой мужик, — сказал он. — Омега, — поправил Юнги. — Омега, — согласился Хосок. — Но мужик. Юнги усмехнулся, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. — Теперь нужно будет организовать доставку, — сказал он. — И проверить, как пойдут поставки. — Займусь, — кивнул Хосок. Они поехали обратно в город. Юнги думал о Чимине, который сейчас, наверное, выбирает одежду в компании Тэхёна. Надеялся, что всё пройдёт хорошо. Что Чимин не устанет. Что ему понравится. Хосок молчал, и это молчание было тяжёлым, но Юнги не знал, как его нарушить. Он мог только быть рядом. Как всегда. *** Чонгук ходил за Тэхёном и Чимином уже который час. Его ноги гудели, спина ныла, а в голове билась одна мысль: как эти двое могут так долго ходить по магазинам? Тэхён порхал от витрины к витрине, как бабочка, таща за собой Чимина, который едва переставлял ноги. Чонгук видел, что Чимин уже устал — его плечи опустились, глаза потускнели, а шаги стали короткими, неловкими. Он пытался донести это до Тэхёна, но омега был непреклонен. — Гуки, ты только посмотри! — восклицал Тэхён, показывая очередную вещь. — Ему это обязательно нужно! Чонгук вздыхал, кивал и плелся дальше. Ему казалось, что они скоро выкупят весь торговый центр. Пакеты в его руках становились всё тяжелее, и он уже начал подумывать, не отнести ли их в машину, но оставить Тэхёна с Чимином без присмотра было опасно. Кто знает, что они ещё накупят. — Ты посмотри, какая красивая кофточка! — в очередной раз воскликнул Тэхён и потащил Чимина в очередной магазин. — Юнги бы точно понравилось. Чимин покраснел. Чонгук заметил, как его уши стали пунцовыми, а щёки залились румянцем. Он смотрел на кофточку — нежно-голубую, мягкую, с длинными рукавами — и не знал, что ответить. — Думаешь? — спросил он тихо. — Уверен! — Тэхён уже снимал вещь с вешалки и прикладывал к Чимину. — Смотри, как тебе идёт! Чимин смотрел на своё отражение в зеркале и, кажется, впервые за долгое время улыбнулся. Не вымученно, не из вежливости, а по-настоящему — уголки губ дрогнули, глаза заблестели. — Бери, — сказал Чонгук, подходя ближе. — Юнги не обеднеет. Чимин кивнул, и Тэхён побежал к кассе, унося кофточку. — Ты как? — спросил Чонгук у Чимина, когда они остались вдвоём. — Устал, — честно признался омега. — Но... мне нравится. — Тэхён может быть навязчивым, — усмехнулся Чонгук. — Но он хороший. — Знаю, — Чимин посмотрел на него. — Спасибо, что вы... что вы со мной возитесь. — Не за что, — ответил Чонгук. — Ты теперь часть нашей семьи. Чимин опустил взгляд. Тэхён вернулся, сияющий, с пакетом, и снова потащил друга дальше. — Теперь обувь! — объявил он. — И потом перекусим! Чонгук вздохнул и поплёлся следом. В голове уже зрела мысль о кофе — большом, крепком, спасительном. Они зашли в обувной магазин. Тэхён усадил Чимина на пуфик и принялся приносить коробки. Кроссовки, ботинки, туфли — всё летело в кучу «померить». Чимин послушно мерил, вставал, ходил, кивал или качал головой. Чонгук сидел рядом, наблюдал и иногда подавал реплики. — Эти удобные? — спросил он, когда Чимин натянул серые кеды. — Да, — ответил омега. — Мягкие. — Бери. Чимин кивнул, и Тэхён добавил кеды в кучу покупок. — Теперь ботинки на зиму, — сказал он, оглядывая полки. — Юнги сказал, чтобы мы купили нормальные ботинки. Чимин снова покраснел при упоминании альфы. Чонгук заметил это и усмехнулся про себя. — Ты часто краснеешь, когда говорят о Юнги, — заметил он. Чимин опустил взгляд, теребя край толстовки. — Не знаю, — сказал он. — Просто... он... — Что? — спросил Тэхён, присаживаясь рядом. — Он добрый, — выдохнул Чимин. — Ко мне. Хотя не должен. Чонгук и Тэхён переглянулись. — Он добрый ко всем, — сказал Тэхён. — Просто не всегда это показывает. А к тебе... может, потому что ты особенный. Чимин поднял глаза, и в них плескалось столько надежды, что у Чонгука сжалось сердце. — Пойдём, — сказал он, вставая. — Выберем ботинки, и я куплю вам кофе. — И пирожные! — добавил Тэхён. — И пирожные, — согласился Чонгук. Они выбрали ботинки — тёплые, удобные, на толстой подошве. Потом прошлись ещё по нескольким магазинам — купили пижаму, домашнюю одежду, несколько тёплых свитеров и шапку с помпоном, которую Тэхён надел на Чимина и заставил сфотографироваться. — Пошли есть! — скомандовал Тэхён, когда пакетов стало так много, что Чонгук едва их нёс. Они зашли в кафе, сели за столик у окна. Чонгук заказал кофе, пирожные и сэндвичи. Тэхён болтал без умолку, показывая Чимину фотографии на телефоне, рассказывая истории. Чимин слушал, иногда улыбался, иногда задавал вопросы. Чонгук смотрел на них и думал, что, возможно, всё будет хорошо. Чимин медленно, но верно выходит из своей скорлупы. А Тэхён... Тэхён просто сияет, и это сияние заразительно. — Гуки, — позвал Тэхён. — Ты чего задумался? — Так, — ответил Чонгук. — Ничего. Когда они вернулись домой, Юнги был уже на месте. Он сидел в гостиной, листал какие-то бумаги, но, услышав шум в прихожей, сразу отложил их и встал. Альфа направился к выходу, чтобы встретить их, и замер на пороге. Глаза его округлились, когда он увидел, сколько одежды купили для Чимина. Чонгук едва протиснулся в дверь, нагруженный пакетами. Тэхён шёл следом, тоже с пакетами, и что-то радостно щебетал. Сам Чимин шёл последним — тихий, смущённый, с покрасневшими от холода щеками. — Это всё? — спросил Юнги, оглядывая гору пакетов. — Это только половина! — радостно сообщил Тэхён. — Остальное в машине. Гуки, сходи, принеси! Чонгук вздохнул, поставил пакеты на пол и молча вышел. Тэхён тем временем подбежал к Юнги, сияя, как начищенный самовар. — Юнги-я! — воскликнул он, хитро улыбаясь. Он метнул быстрый взгляд на Чимина, потом снова на Юнги, и его глаза стали невинными-преневинными. — Мы бы ещё могли погулять, но Чимин сказал, что соскучился по тебе! — Что? — встрепенулся омега. Его голос дрогнул, лицо залилось краской — сначала щёки, потом уши, потом шея. — Я... я не говорил такого! — Говорил-говорил, — не унимался Тэхён. — Ты сказал: «Интересно, что сейчас делает Юнги?». А это значит, что соскучился! Чимин открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов. Он стоял посреди прихожей, сжимая край толстовки, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Юнги смотрел на него — спокойно, но в глазах его плясали смешинки. — Правда? — спросил он. — Нет! — выпалил Чимин. — То есть... я просто... я не... Он замолчал, потому что Юнги улыбнулся. Не насмешливо, а тепло, мягко, и от этой улыбки у Чимина перехватило дыхание. — Ладно, — сказал альфа. — Проходите. Давайте посмотрим, что вы купили. Он помог Чимину снять куртку, повесил её на крючок. Чимин стоял, не двигаясь, и чувствовал, как руки альфы касаются его плеч. Легко, почти невесомо, но от этих прикосновений по коже бежали мурашки. В гостиной Тэхён уже разложил пакеты и с энтузиазмом демонстрировал покупки. — Смотри, это кофточка! — он вытащил нежно-голубую вещь. — Чимину очень идёт! Правда, Гуки? Чонгук, вернувшийся с остатками покупок, кивнул. — Идёт, — подтвердил он. — А это ботинки на зиму! — Тэхён вытащил коробку. — Тёплые, удобные. Чимин сам выбрал! Юнги смотрел на вещи, кивал, иногда задавал вопросы. Чимин сидел на диване, прижимая к груди единорога, и чувствовал себя неловко. Ему казалось, что всё это — не про него. Что он не заслуживает таких вещей. Такой заботы. — Ты как? — спросил Юнги, садясь рядом. — Нормально, — ответил Чимин. — Устал немного. — Тэхён, ты его загонял, — сказал альфа. — Ничего подобного! — возмутился Тэхён. — Он сам хотел! — Не хотел, — тихо сказал Чимин. Тэхён притворно надул губы, но в глазах его плясали смешинки. — Ладно, — сказал он. — Мы пойдём. Гуки, поехали. — Может, останетесь? — предложил Юнги. — Не, — Тэхён потянул Чонгука к выходу. — У вас свои дела. А у нас свои. Чимин-и, завтра заеду, хорошо? — Хорошо, — кивнул омега. Они попрощались, и дверь закрылась. В квартире стало тихо. Тан вылез из-под дивана, подошёл к Чимину, потёрся о его ноги. — Ты правда устал? — спросил Юнги. — Немного, — признался Чимин. — Иди отдохни. Я разберу вещи. Чимин хотел возразить, но Юнги уже начал раскладывать покупки — кофты в один пакет, обувь в другой. Омега смотрел на него, на его сильные руки, на то, как аккуратно он обращается с вещами, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Чимин встал, пошёл в свою комнату, лёг на кровать. Тан запрыгнул следом, свернулся клубочком у него на груди. Омега гладил котёнка и слушал, как за стеной ходит Юнги. Его шаги были тихими, спокойными, и в этом звуке было что-то успокаивающее. — Всё будет хорошо, — прошептал он. И почти поверил в это. *** Намджун с Джином остановились возле дома, где жил Юнги. Высокое здание из стекла и бетона возвышалось над улицей, отражая в своих окнах вечернее небо. Джин посмотрел наверх, пытаясь угадать, за каким из этих окон сейчас находится Чимин, и чувствовал, как внутри поднимается привычная тревога. Они оба вышли из машины и направились ко входу. Намджун ввёл код от домофона, и дверь со щелчком открылась. В подъезде было тихо и чисто, пахло хвоей и чем-то неуловимо дорогим. На лифте они поднялись на нужный этаж, и Джин всю дорогу сжимал руку Намджуна, не осознавая этого. — Как думаешь, он в порядке? — спросил Джин, когда двери лифта открылись. — Думаю, что да, — кивнул альфа, чувствуя напряжение в голосе омеги. — Юнги бы позвонил, если бы что-то случилось. — Ты прав, — выдохнул Джин, но тревога не отпускала. Они подошли к двери, и Намджун уже поднял руку, чтобы позвонить, но дверь открылась сама. Юнги стоял на пороге — в домашних штанах и футболке, босиком, с лёгкой небрежностью в позе. В руках он держал чашку с кофе и выглядел уставшим, но спокойным. — Ты возле двери нас караулил? — засмеялся Джин, напряжение наконец начало отпускать. — Тише, Чимин спит, — пробубнил Юнги, отступая в сторону и пропуская их внутрь. — Я услышал лифт. — Извини, — уже тише сказал Джин, проходя в прихожую. В квартире было тепло и уютно. Горел только ночник в гостиной, остальной свет был выключен. Намджун и Джин сняли обувь, повесили куртки. Юнги провёл их на кухню, где на столе уже стояли чашки и заварочный чайник. — Садитесь, — сказал он. — Я сейчас. Он вышел, и через минуту вернулся с пакетом печенья. — Тэхён вчера принёс, — объяснил он. — Сказал, что домашнее. Джин улыбнулся, представив, как Тэхён, наверное, ворвался в квартиру с этим пакетом, полный энтузиазма. — Как он? — спросил он, имея в виду Чимина. — Нормально, — ответил Юнги, разливая чай. — Спал почти всю ночь. Просыпался пару раз, но быстро засыпал обратно. Сегодня с Тэхёном ездили по магазинам, купили кучу вещей. Устал, но вроде довольный. — Ты боишься его будить? — спросил Намджун, заметив, как тихо говорит альфа. — Нет, — ответил Юнги. — Просто... он заслужил спокойный сон. Не хочу его нарушать. Джин и Намджун переглянулись. — Ты хорошо о нём заботишься, — сказал Джин. — Пытаюсь, — ответил Юнги. — Не знаю, правильно ли. Но пытаюсь. Они разговаривали, когда услышали тихие шаги из коридора. Все обернулись и увидели Чимина. Омега стоял в футболке Юнги, которая была ему велика — рукава сползали, оголяя левое плечо, а подол доходил почти до колен. Он потер глаза кулачком, сонно моргнул и слегка улыбнулся. Тан всё это время крутился в ногах омеги, терся о его щиколотки и довольно мурлыкал, словно проверяя, всё ли в порядке. Юнги улыбнулся. Чимин, даже не смотря на то, что у него теперь было много своей одежды, всё равно спал в его футболке. Этот маленький жест — такой незаметный, но такой значимый — заставил сердце альфы биться быстрее. Ему нравилось видеть омегу в своей одежде. Нравилось, что Чимин выбирает его вещи, даже не задумываясь. — Проснулся? — спросил Юнги мягко. Чимин кивнул и перевёл взгляд на Джина с Намджуном. На секунду он смутился — щёки его порозовели, он опустил глаза, теребя край футболки. Но увидев, что старший омега открыл руки для объятий, Чимин подбежал к Джину и обнял его. Крепко, почти отчаянно, уткнувшись носом в плечо. — Юнги не говорил, что вы приедете, — пробормотал он, и в голосе его слышалась лёгкая обида, смешанная с радостью. — Мы хотели поговорить, — тихо сказал Намджун. Чимин отстранился от Джина, посмотрел на альфу. В его глазах мелькнуло беспокойство. — Поговорить? — переспросил он. — О чём? — Да... — Намджун сделал паузу, подбирая слова. — О том, что ты услышал в больнице. Чимин замер. Его лицо побледнело, руки задрожали. Он сделал шаг назад, словно хотел убежать, спрятаться. Джин мягко взял его за руку, не давая исчезнуть. — Не бойся, — сказал он. — Мы не ругать тебя пришли. И не заставлять. Чимина усадили на стул между Юнги и Джином. Омега чувствовал себя маленьким и беззащитным, зажатым между двумя взрослыми, но в этом не было страха. Только неловкость от того, что все взгляды были устремлены на него. Он посмотрел на Намджуна из-под лобья, словно взвешивая, рассказывать или нет. Пальцы его теребили край футболки, а единорог лежал на коленях, розовый и уютный, как маленький островок безопасности. — Они говорили, — начал Чимин тихо, и голос его дрогнул. — Что в больницу поступили омеги из борделя Кана... Он запнулся, опустил взгляд. Слова застревали в горле, потому что за ними стояли чужие страдания, которые он случайно подслушал. Ему было стыдно, что он знает это. Стыдно, что не смог помочь. Стыдно, что вообще услышал. Юнги и Намджун переглянулись. В их взглядах мелькнуло удивление, смешанное с тревогой. Они не знали об этом. Ничего не слышали о новых пациентах, о пострадавших омегах. Альфы перевели взгляд на Джина, но тот тоже пожал плечами — он не был в курсе, хотя работал в этой больнице. — Когда это было? — спросил Намджун, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Неделю назад, — ответил Чимин. — Может, чуть больше. Я слышал, как кто-то говорил об этом. Я не видел, кто это был. — Что именно они говорили? — уточнил Юнги. Чимин сжался, словно от удара. Плечи его поднялись, голова опустилась ещё ниже. — Что их избили, — прошептал он. — Плетью. Что они потеряли сознание. И что... что им придётся долго восстанавливаться. Джин побледнел. Он работал в этой больнице, и если такие пациенты поступали, он должен был знать. Но никто ему не сообщил. Никто не позвонил, не спросил совета. Значит, их лечили другие врачи. Или, что ещё хуже, их не лечили вообще. — Почему ты не сказал раньше? — спросил Намджун. — Я боялся, — ответил Чимин, и в голосе его слышалась такая боль, что у всех присутствующих сжалось сердце. — Я думал, что меня тоже... что меня тоже так будут... Он не договорил. Слёзы снова потекли по его щекам, и он закрыл лицо руками. Юнги не выдержал. Он протянул руку и осторожно коснулся плеча Чимина, сжал, давая понять, что он рядом. — Тебя никто не тронет, — сказал он. — Никогда. — Но я слышал, — всхлипнул Чимин. — Они говорили, что омегам из борделя некуда деваться. Что они всегда будут должниками. — Это неправда, — твёрдо сказал Намджун. — Кан — преступник. И его способ ведения дел очень отличается от Юнги. И ты не должник. Ты человек. Чимин поднял на него заплаканные глаза. — Правда? — Правда, — ответил Юнги. — А теперь давай выясним, что за омеги поступили в больницу. Джин, ты можешь узнать? — Конечно, — кивнул Джин. — Завтра же. Я поговорю с главврачом. — Хорошо, — сказал Намджун. — А ты, Чимин, больше не слушай чужих разговоров. Особенно тех, которые тебя пугают. Если что-то беспокоит — спрашивай у нас. Не держи в себе. Чимин кивнул, вытер слёзы тыльной стороной ладони. — Хорошо, — прошептал он. Джин обнял его, прижал к себе. — Всё будет хорошо, — сказал он. — Ты увидишь. Чимин кивнул, прижимаясь к нему. Тан спрыгнул с дивана, подошёл, потёрся о его ноги, и омега улыбнулся сквозь слёзы. *** На следующий день Джин, как и обещал, пошёл к главному врачу. Он поднялся на третий этаж, где располагался кабинет заведующего, и постучал в дверь. Сердце его колотилось где-то в горле, но он старался держаться уверенно. В конце концов, он был одним из лучших врачей в этой больнице, и его слово что-то значило. — Войдите, — раздалось из-за двери. Джин вошёл. Кабинет главврача был просторным, светлым, с большим письменным столом и кожаными креслами. На стенах висели дипломы и грамоты, на подоконнике стояли цветы. Сам главврач — полноватый альфа лет шестидесяти с добродушным лицом — сидел за столом и что-то писал. — Джин-сси, — улыбнулся он, откладывая ручку. — Чем могу помочь? — Здравствуйте, — сказал Джин, садясь напротив. — У меня к вам вопрос. Неделю назад в нашу больницу поступили омеги из борделя Кана. Я хотел бы узнать, где они сейчас и в каком они состоянии. Улыбка главврача померкла. Он отвёл взгляд, поправил очки. — Неделю назад? — переспросил он. — Не припоминаю таких пациентов. Вы уверены? — Уверен, — твёрдо сказал Джин. — Мне сообщил надёжный источник. — Возможно, вы ошибаетесь, — главврач снова улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. — У нас нет записей о таких поступлениях. — Но я сам видел их в коридоре, — соврал Джин, надеясь, что его не поймают на лжи. Главврач помолчал, потом пожал плечами. — Не знаю, что вам сказать. Возможно, их перевели в другую больницу. Или выписали. Я не в курсе. Джин понял — врать дальше бесполезно. Он встал, кивнул. — Хорошо. Спасибо. Он вышел из кабинета, и дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Главврач соврал. Это было очевидно — по его глазам, по тому, как он отводил взгляд, как нервно поправлял очки. Но почему? Кто заставил его молчать? Кан? Или кто-то другой? Джин выдохнул и направился вниз, в регистратуру. Там сидела немолодая омега, которая работала в больнице уже много лет. Она знала Джина, уважала его и всегда была готова помочь. — Чон Хи-нуна, — позвал Джин. — Можно вас на минуту? Омега подняла голову, улыбнулась. — Конечно, Джин-сси. — Мне нужна информация о пациентах, которые поступили в нашу больницу неделю назад. Омеги из борделя Кана. Чон Хи-нуна замялась, оглянулась по сторонам. — Джин-сси, я не знаю... это конфиденциальная информация... — Я понимаю, — перебил Джин. — Но эти омеги нуждаются в помощи. Если они до сих пор здесь, я хочу их осмотреть. Как врач. Омега помолчала, потом вздохнула и кивнула. — Они в подвальном этаже, — тихо сказала она. — В изоляторе. Их привезли ночью, без документов. Главврач сказал держать их там, пока не придут указания. — Какие указания? — Не знаю. Я только регистратор. Джин кивнул, поблагодарил её и направился к лестнице, ведущей в подвал. Изолятор находился в самом конце коридора, за массивной железной дверью. Джин толкнул её, и она поддалась — не заперта. Внутри было темно и холодно, пахло лекарствами и чем-то ещё — страхом, наверное. Он включил свет. Вдоль стен стояли койки, на которых лежали омеги. Молодые, почти дети. Их лица были бледными, под глазами залегли тени. Некоторые спали, другие смотрели в потолок пустыми глазами. Но не это заставило Джина замереть на пороге. Он нашёл двоих. Они лежали на соседних койках, повернувшись на живот. Их спины были изранены — глубокие, ещё не зажившие полосы от плети пересекали кожу, кое-где присыпанные каким-то дешёвым порошком, который должен был остановить кровь. Бинты, которыми их перевязали, были грязными, пропитанными сукровицей. Никто не менял их уже несколько дней. Джин подошёл ближе и пригляделся к лицам. Один из омег был совсем молодым — лет шестнадцати, не больше. Светлые волосы слиплись от пота, щёки впали, губы потрескались. Кан Тэ. Второй — постарше, лет тридцати, с глубокими морщинами у губ и пустыми, потухшими глазами. Мин Су. — Кан Тэ? — тихо позвал Джин. — Мин Су? Младший омега открыл глаза. В них было столько боли, что у Джина перехватило дыхание. — Кто вы? — прошептал Кан Тэ. — Я врач, — ответил Джин, садясь на край койки. — Я пришёл помочь. — Помочь? — усмехнулся Мин Су, и в этой усмешке было столько горечи, что Джин вздрогнул. — Нас уже никто не спасёт. — Я вас спасу, — твёрдо сказал Джин. — Обещаю. Он осмотрел их раны — глубокие, некоторые уже начали гноиться. Кан Тэ вздрагивал от каждого прикосновения, но терпел. Мин Су молчал, глядя в потолок пустыми глазами. — Сколько вас здесь? — спросил Джин. — Только мы, — ответил Кан Тэ. Джин достал телефон и позвонил Юнги. Пальцы его дрожали, когда он нажимал на кнопку вызова. В ушах всё ещё звучал голос Мин Су — тихий, сломленный, полный боли и безнадёжности. Где-то в глубине души он знал, что Юнги поможет. Всегда помогал. — Я нашёл их, — сказал Джин в трубку, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я вызову полицию. — Нет, — ответил Юнги, и голос его был твёрдым, как сталь. — От этого будет только хуже. У Кана есть свои связи. В полиции, в прокуратуре, везде. Если ты вызовешь их сейчас, Кан узнает. И тогда этих омег уже никто не спасёт. Джин замер. Он знал, что Юнги прав. Знал, но не хотел признавать. Полиция должна была защищать, но в этом городе она часто становилась оружием в руках тех, у кого есть деньги и власть. — Но что мне делать? — спросил Джин, чувствуя, как отчаяние сжимает горло. — Они умирают, Юнги. У них сепсис, раны гноятся, их никто не лечил. Если я не вызову подмогу, они... — Помоги им сейчас, — перебил Юнги. — Окажи первую помощь, стабилизируй состояние. А я сделаю всё, чтобы их вытащить. У меня есть люди, есть возможности. Я заберу их оттуда сегодня же. Джин выдохнул, чувствуя, как напряжение немного отпускает. — Хорошо, — сказал он. — Я сделаю. Но ты должен успеть. — Успею, — ответил Юнги. — Держись. Связь прервалась. Джин убрал телефон в карман и посмотрел на Кан Тэ и Мин Су. Мальчик смотрел на него с надеждой, старший омега — с недоверием. — Вас заберут отсюда, — сказал Джин. — Сегодня. Но сначала я должен вам помочь. Он вышел из изолятора и направился в аптеку. Набрал лекарств — антибиотики, обезболивающие, антисептики, перевязочные материалы. Оставил записку, что взял их для срочного пациента, и вернулся обратно. Кан Тэ лежал на животе, сжимая подушку. Мин Су сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. — Снимите рубашки, — сказал Джин, надевая перчатки. Кан Тэ послушно стянул больничную пижаму. Его спина была изранена — свежие рубцы пересекались со старыми, зажившими. Джин стиснул зубы, чтобы не выругаться. — Мин Су? — позвал он. Омега медленно, словно нехотя, снял рубашку. Его спина была ещё страшнее — плети, ожоги, следы от каких-то инструментов. Он был старше, дольше в этом аду. — Я буду обрабатывать раны, — сказал Джин. — Будет больно. Терпите. Он начал с Кан Тэ. Аккуратно снял грязные бинты, промыл раны антисептиком. Мальчик вздрагивал, закусывал губу, но не издал ни звука. Только когда Джин коснулся особенно глубокого пореза, Кан Тэ всхлипнул. — Почти всё, — сказал Джин. — Потерпи ещё немного. Он наложил свежие бинты, вколол антибиотик и обезболивающее. Кан Тэ выдохнул, расслабился, закрыл глаза. — Спасибо, — прошептал он. Джин кивнул и перешёл к Мин Су. Старший омега молчал, пока Джин обрабатывал его раны. Не вздрагивал, не стонал. Только смотрел в стену пустыми глазами. — Вы сильный, — сказал Джин, заканчивая перевязку. — Сильный? — усмехнулся Мин Су. — Я просто сломанный. — Сломанное можно починить, — ответил Джин. — Главное — жить. Мин Су ничего не сказал, только отвернулся к стене. *** Юнги стоял возле Чонгука, который стучал пальцами по клавиатуре. Компьютерный стол был завален какими-то проводами, флешками и блокнотами с записями, которые Чонгук делал на ходу. Экран монитора мигал, отражая строки кода, и альфа сосредоточенно вглядывался в них, не отвлекаясь ни на что. Юнги не мешал. Он молча стоял за спиной, скрестив руки на груди, и ждал. В голове крутились мысли о Кан Тэ и Мин Су — о тех, кто сейчас лежал в подвале больницы, израненные, брошенные, забытые. Джин сделал всё, что мог, но этого было мало. Нужно было вытащить их, и сделать это так, чтобы никто не узнал. Чонгук взламывал камеры больницы. После того, как ему позвонил Джин, Юнги сразу же примчался к Чону. Им нужен был доступ ко всем камерам в больнице, чтобы не оставить следов. Каждое движение, каждый шаг, каждая секунда — всё должно было быть скрыто. — Ну как? — спросил Юнги, когда пауза затянулась. — Почти, — ответил Чонгук, не отрываясь от экрана. — Система старая и защита хреновая. Ещё пара минут. Он нажал несколько клавиш, и на экране появилось изображение — чёрно-белое, зернистое, но узнаваемое. Коридоры больницы, пустые и безлюдные. — Вот, — сказал Чонгук, откидываясь на спинку стула. — Доступ открыт. Могу отключить любую камеру на любом этаже. Или зациклить запись, чтобы никто не заметил. — Зациклить, — твёрдо сказал Юнги. — Никто не должен знать, что мы там были. — Понял. Чонгук снова склонился над клавиатурой, и Юнги смотрел, как его пальцы летают по клавишам. Быстро, уверенно, почти безошибочно. — Готово, — сказал он через несколько минут. — Камеры на первом этаже и в подвале зациклены. В архиве будет та же картинка, что и час назад. Никто ничего не заметит. — Хорошо, — кивнул Юнги. — Спасибо. — Не за что, — ответил Чонгук, поворачиваясь к нему. — Ты уверен, что хочешь это сделать? — Уверен. — Кан узнает. Рано или поздно. — Знаю. Но к тому времени они будут в безопасности. Чонгук помолчал, потом кивнул. — Ладно. Действуй. Юнги вышел из комнаты, на ходу набирая сообщение Хосоку: «Всё готово. Забираем». Ответ пришёл мгновенно: «Едем». Юнги убрал телефон, взял ключи от машины и направился к выходу. Чонгук остался за столом, смотрел на монитор, где застыла запись пустого коридора. — Удачи, — прошептал он. За окном темнело, и ночь обещала быть долгой. Но для тех, кто ждал спасения в подвале больницы, она могла стать последней. Или первой — новой жизни. Ночь опустилась на город плотным одеялом темноты, когда машина Юнги бесшумно подъехала к больничному комплексу. Фары были погашены, двигатель работал едва слышно. В салоне царило напряжение, которое можно было резать ножом. — Ты остаёшься здесь, — сказал Юнги, поворачиваясь к Хосоку. — Если что-то пойдёт не так, будешь прикрывать. — А если пойдёт так? — усмехнулся Хосок, но в усмешке не было веселья. — Тогда будем действовать по обстоятельствам. Они вышли из машины. Холодный ветер ударил в лицо, но Юнги не обратил на это внимания. Он быстрым шагом направился к чёрному входу, который Джин оставил открытым. Хосок шёл следом, настороженно оглядываясь по сторонам. Внутри было тихо. Только редкие лампы аварийного освещения разгоняли тьму, отбрасывая длинные тени на стены. Юнги достал телефон, открыл карту, которую нарисовал Джин, и уверенно двинулся к лестнице в подвал. — Камеры? — прошептал Хосок. — Отключены, — ответил Юнги. — Чонгук сделал. Они спустились на один пролёт, потом на второй. В подвале было холодно и сыро, пахло плесенью и запустением. Изолятор находился в самом конце коридора. Юнги толкнул дверь. Та открылась с протяжным скрипом. Внутри горел тусклый свет. На койках лежали двое омег — один совсем молодой, второй постарше. Они повернули головы на звук, и в их глазах мелькнул страх. — Не бойтесь, — тихо сказал Юнги. — Мы пришли помочь. — Кто вы? — спросил младший, Кан Тэ. Голос его был слабым, едва слышным. — Тот, кто заберёт вас отсюда. Хосок подошёл к койкам, осмотрел омег. — Смогут идти? — спросил он у Джина, который сидел между ними. — Тэ сможет, — ответил Джин, кивая на Кан Тэ. — А Мин Су... Мин Су нужна помощь. — Я донесу, — сказал Хосок, подходя к старшему омеге. Мин Су смотрел на него пустыми глазами, но не сопротивлялся, когда Хосок поднял его на руки. Он был лёгким, почти невесомым — как перо. Юнги помог Кан Тэ подняться. Мальчик зашипел от боли, но встал, опираясь на альфу. — Пошли, — сказал Юнги. Они двинулись к выходу. Джин шёл впереди, проверяя коридоры. Хосок с Мин Су — за ним. Юнги с Кан Тэ замыкали. Всё прошло гладко. Никто не встретился на пути, ни одна дверь не открылась. Чонгук сделал свою работу хорошо. Машина ждала у чёрного входа. Они усадили омег на заднее сиденье, Джин сел рядом, чтобы поддерживать их. Юнги за руль, Хосок — на переднее пассажирское. — Поехали, — сказал Юнги, заводя двигатель. Машина тронулась, и больница осталась позади. В зеркале заднего вида Юнги видел, как Кан Тэ прижимается к Джину, как Мин Су закрывает глаза, как они наконец-то расслабляются. Впервые за долгое время. — Куда мы едем? — спросил Кан Тэ. — В безопасное место, — ответил Юнги. — Туда, где вас никто не найдёт. — И что потом? — Потом вы решите, что делать. Лечиться, учиться, жить. Всё, что захотите. Кан Тэ кивнул, и по его щеке скатилась слеза. Не от боли — от облегчения. Они ехали в тишине, и в этой тишине было обещание новой жизни. Без страха. Без боли. Без Кана. Машина свернула на трассу, и огни города остались далеко позади. Впереди была ночь, темнота и неизвестность. Но впервые за долгое время она не пугала. Потому что там, в этой темноте, была надежда. *** Хон Ха Джун слишком долго вынашивал эту мысль в своей голове. Она зрела там, как гнойный нарыв, отравляя каждую минуту его существования. Он перебирал варианты, просчитывал последствия, боялся, сомневался, откладывал. Но время шло, а ситуация не менялась. Кан продолжал давить, угрожать, требовать. А отец... отец оставался в неведении, думая, что его сын наконец-то взялся за ум и строит бизнес так, как нужно. Альфа решил сказать отцу то, что Кан его шантажирует, в надежде, что отец ему поможет. Он стоял перед дверью кабинета Хон Сон Ки и не мог заставить себя постучать. Сердце колотилось где-то в горле, ладони взмокли, дыхание сбилось. В голове крутились слова, которые он хотел сказать, но они рассыпались, как карточный домик. — Трус, — прошептал он себе под нос и постучал. — Войдите, — раздался голос отца. Ха Джун открыл дверь и вошёл. Кабинет был таким же, как всегда — массивная мебель из красного дерева, тяжёлые портьеры на окнах, запах сигар и старых книг. Отец сидел за столом, листал какие-то бумаги, но при появлении сына отложил их и поднял голову. — Ты? — удивился он. — Что-то случилось? — Да, — ответил Ха Джун, садясь напротив. — Мне нужно поговорить с тобой. — Говори. Ха Джун замолчал, собираясь с мыслями. Слова застревали в горле, он не знал, с чего начать. Но отец ждал, и его терпение было не бесконечным. — Кан Дон Вон меня шантажирует, — выпалил он наконец. — Он угрожает мне, требует от меня информацию. Он использует меня, и я не знаю, как от него избавиться. Отец нахмурился. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Гнев? Разочарование? — Давно? — спросил он. — Несколько месяцев, — признался Ха Джун. — Сначала я думал, что справлюсь сам. Но он становится всё наглее. У него есть связи в полиции, в прокуратуре. Он может уничтожить меня. Ха Джун опустил голову, чувствуя, как каждое слово отца впивается в спину, как иглы. Он стоял посреди кабинета, ссутулившись, и не мог поднять взгляд. Стыд и унижение смешались в одно липкое, тяжёлое чувство, которое душило, не давая дышать. — Ты сам не можешь разобраться с Каном? — устало спросил отец. В его голосе не было злости — только разочарование. Такое холодное, такое знакомое, что Ха Джуну захотелось провалиться сквозь землю. Отец снял очки, потёр переносицу. Жест был привычным, но сейчас в нём чувствовалась такая глубокая усталость, что Ха Джун на секунду почувствовал себя ребёнком, который подвёл родителей. — Я не знаю как... — выдавил он, и голос его сорвался. Слова застряли в горле, потому что за ними стояла правда. Он действительно не знал. Не знал, как бороться с Каном, у которого были деньги, связи, власть. Не знал, как защитить себя и Бом Гю. Не знал, как вырваться из этой ловушки, в которую попал по собственной глупости. — Какой же ты никчёмный, — прошипел альфа, и в этом шёпоте было больше презрения, чем в любом крике. Ха Джун сжал кулаки, но промолчал. Отец был прав. Он был никчёмным. Не смог построить бизнес без отцовской помощи. Не смог уберечь себя от Кана. Не смог защитить омегу, который оказался втянутым в эту грязную игру. — Я всё сделаю, — сказал отец, отворачиваясь к окну. — Разберусь с Каном. А ты... ты женишься и будешь жить так, как я скажу. Ха Джун хотел возразить, но язык не поворачивался. Он просто стоял, опустив голову, и чувствовал, как внутри умирает последняя надежда. — Иди, — бросил отец. — И не смей больше появляться с пустыми руками. Ха Джун кивнул, развернулся и вышел из кабинета. В коридоре он прислонился к стене, закрыл глаза и выдохнул. Воздух был холодным, но не приносил облегчения. — Какой же я никчёмный, — прошептал он слова отца. Эхо разнеслось по пустому коридору, и ему показалось, что стены смеются над ним. Он достал телефон, посмотрел на сообщение от Кан Тэ: «Верю». Написал ответ: «Скоро всё закончится. Обещаю». Он не знал, закончится ли. Не знал, сможет ли отец помочь. Не знал, будет ли у них с Кан Тэ хоть какая-то жизнь. Но он знал одно: он не сдастся. Даже если отец считает его никчёмным. Даже если Кан сильнее. Даже если мир против него. Он убрал телефон в карман и направился к выходу. Впереди была свадьба, новая жизнь, новые надежды. И он должен был сделать всё, чтобы этот омега, который поверил ему, не разочаровался. Потому что, возможно, это был его последний шанс. На искупление. На счастье. На то, чтобы доказать, что он чего-то стоит. Даже если сам в это не верил. *** Тэхён с Чонгуком вышли из кинотеатра. Вечерний воздух был прохладным, но приятным после душного зала. На улице уже зажглись фонари, и их жёлтый свет разгонял темноту, падая на асфальт мягкими кругами. Чонгук нёс стаканчик из-под попкорна и воду, а Тэхён радостно прыгал вокруг, как щенок, которого выпустили на прогулку после долгого заточения. — Такой фильм классный! — воскликнул омега, чуть не споткнувшись о бордюр. — Нам нужно почаще ходить в кино! Чонгук усмехнулся, глядя на его счастливое лицо. Тэхён светился — глаза блестели, щёки раскраснелись, на губах играла улыбка. Он был таким живым, таким настоящим, что у альфы на секунду перехватило дыхание. — Ты чуть не упал, — заметил он, протягивая руку, чтобы поддержать омегу. — Но не упал же! — Тэхён схватил его за ладонь, переплёл пальцы. — Гуки, тебе понравилось? — Понравилось, — честно ответил Чонгук. — Особенно момент с... — Не говори! — Тэхён зажал ему рот ладошкой. — Не порти впечатление! Давай лучше обсудим, что мы будем делать дальше. — Дальше? — Чонгук поднял бровь. — Ну да! Мы же не можем просто пойти домой после такого фильма! Нужно обсудить его за чашкой кофе. Или за пиццей. Или за тем и другим одновременно. Чонгук рассмеялся. Тэхён умел заражать своим энтузиазмом. Даже когда альфа был уставшим после работы, рядом с этим омегой он чувствовал прилив сил. — Хорошо, — согласился он. — Поехали в то кафе, которое ты любишь. — Ура! — Тэхён подпрыгнул, и Чонгук едва успел перехватить стаканчик с попкорном, который чуть не вылетел у него из рук. — Ты меня убьёшь когда-нибудь, — покачал головой альфа. — Но это будет весело! — парировал Тэхён и потащил его к машине. — Тэхён! — омегу позвали, когда Чонгук открыл дверь машины, чтобы младший сел. Оба повернулись. Навстречу шли два омеги, примерно одного возраста с Тэхёном. Они были яркими, модно одетыми, с улыбками, которые казались слишком широкими, чтобы быть искренними. — Ли Хван, Су Бин! — Тэхён помахал им рукой и повернулся к Чонгуку. — Это мои одногруппники. Омеги подошли ближе, их взгляды скользнули по Чонгуку — оценивающе, с лёгким любопытством. Ли Хван, высокий брюнет с острыми чертами лица, первым нарушил молчание. — Ого, это и есть твой альфа? — спросил он, и Тэхён гордо кивнул, выпрямив спину. — И правда красавчик. Мы рады, что эти слухи были ложными. — Какие слухи? — удивился Тэхён, нахмурившись. — То, что ты соврал насчёт того, что у тебя кто-то есть, и на самом деле встречаешься с Джэ Хёном, — ответил Су Бин, второй омега, с каштановыми волосами и лукавым прищуром. Тэхён заметил, как Чонгук напрягся. Его плечи стали жёстче, челюсть сжалась, а взгляд, устремлённый на одногруппников, потемнел. Но альфа не вступал в разговор — только молча стоял у машины, держа дверь открытой. — Это чушь, — отрезал Тэхён. — Я никогда не встречался с Джэ Хёном. Мы просто знакомые. — Ну-ну, — протянул Ли Хван, и в его голосе послышалась насмешка. — Мы просто рады, что всё прояснилось. А то ходили разные разговоры... — Какие разговоры? — спросил Тэхён, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Да так, ерунда, — махнул рукой Су Бин. — Ты же знаешь, как любят сплетничать в универе. Тэхён хотел ответить, но Ли Хван опередил его: — Ты же придёшь на вечеринку? — спросил он, и его взгляд снова скользнул к Чонгуку. — Твой же альфа не станет этому препятствием? — усмехнулся омега, и в его голосе послышался вызов. Тэхён почувствовал, как Чонгук сделал шаг вперёд, но тут же остановился. Альфа не собирался вмешиваться — он ждал, что ответит сам Тэхён. — Приду, — сказал Тэхён, глядя прямо на Ли Хвана. — И мой альфа не препятствие. Он меня поддержит, потому что мы доверяем друг другу. Ли Хван усмехнулся, пожал плечами. — Ну-ну, посмотрим. Ладно, мы побежали. Увидимся. Омеги развернулись и ушли, оставив после себя неприятный осадок. Тэхён смотрел им вслед, чувствуя, как внутри бурлит злость. — Ты как? — спросил Чонгук, подходя ближе. — Нормально, — ответил Тэхён, но голос его дрожал. — Просто... бесят. — Они завидуют, — сказал Чонгук. — У тебя есть я. У них — нет. Тэхён поднял на него глаза и улыбнулся — устало, но искренне. — Пошли домой, — сказал он. — Надоели. Чонгук кивнул, помог ему сесть в машину, закрыл дверь и обошёл автомобиль. За руль он сел молча, но Тэхён чувствовал его напряжение — оно витало в воздухе, как электричество перед грозой. — Гуки, — позвал он. — М? — Я не вру. Я никогда не встречался с Джэ Хёном. — Я знаю, — ответил Чонгук. — Я тебе верю. — Тогда почему ты злишься? Чонгук помолчал, сжимая руль. — Я не злюсь. Я просто... не люблю, когда о тебе говорят гадости. Тэхён протянул руку, накрыл его ладонь своей. — Мне плевать, что они говорят. Главное — что мы знаем правду. Чонгук сжал его пальцы, и напряжение начало отпускать. — Поехали, — сказал он. — Закажем пиццу и никого не будем впускать. — Идеально, — улыбнулся Тэхён. Машина тронулась, и огни города поплыли за окном. Тэхён смотрел на них и думал о том, как много сплетен крутится вокруг них. Но ему было всё равно. Потому что у него был Чонгук. И этого было достаточно. *** Кан Дон Вон сидел в своём кабинете, рука медленно поднималась к губам с янтарной жидкостью, заливая её глубоко внутрь. Виски обжигал горло, но это было привычно. Тепло растекалось по всему организму, позволяя расслабиться и ни о чём не думать. Хотя бы на минуту. Хотя бы на секунду. Альфа поймал себя на мысли, что последнее время он слишком часто пьёт. Раньше он мог позволить себе бокал вечером, чтобы снять напряжение. Теперь бутылка уходила за день, а иногда и за вечер. Это всё из-за нервов. Слишком много проблем навалилось разом. Склады Юнги до сих пор не были найдены. Альфа перерыл всё, на что имел влияние, но чёртов Мин прятал свои товар так, что даже мышь не проскочила бы. Босс бесился, клялся убить Кана, если тот не предоставит результаты. А результаты были — пустота. Хон тоже молчал. Эта старая крыса, которая должна была стать его пешкой, вдруг закрылась, перестала выходить на связь. Кан чувствовал, что что-то идёт не так, но не мог понять, что именно. Всё бесило. Каждая мелочь. Каждый звонок. Каждый глоток виски, который не приносил облегчения. Кан залпом допил остатки, замахнулся и швырнул стакан в стену напротив. Тот разлетелся на осколки, оставив на обоях тёмное пятно от виски и глубокие царапины от стекла. Звук был приятным — резким, разрушительным. Альфа смотрел на разбитый стакан и чувствовал, как внутри закипает новая волна ярости. Внезапно телефон, лежавший на столе, начал вибрировать. Кан взял его в руку и нажал на ответить, даже не взглянув на экран. — Да, — произнёс он, голос был хриплым, злым. — Господин Кан... — послышалось из динамика. Голос заведующего больницей дрожал, срывался. — Ваши омеги... Они пропали... Кан замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто и отчаянно. — Как пропали?! — заорал альфа, вскочив с кресла. Спинка отлетела назад, ударилась о стену, но он не обратил внимания. — Они даже ходить без помощи не могут! А вы хотите сказать, что они сами ушли из больницы?! — Я... я не знаю, — залепетал заведующий. — Мы проверили камеры, но... там ничего не было. Видимо они зависли. — Мне плевать как! — угрожающе произнёс Кан, и каждое слово его было как удар плети. — Вы обязаны их найти! Если они не вернутся, вы ответите! Вы и ваша семья! Он сбросил вызов, даже не дожидаясь ответа. Альфа откинулся на спинку кресла, бросив телефон на стол. Тот скользнул по гладкой поверхности и упал на пол, но Кан не посмотрел в ту сторону. Он выдохнул — тяжело, шумно, пытаясь унять дрожь в руках. Как, блять, эти омеги могли сбежать? Искалеченные, избитые, едва живые. Они не могли уйти сами. Кто-то помог. Кто-то, кто знал, где они лежат, кто имел доступ к больнице, кто смог отключить камеры. Кан закрыл глаза, пытаясь успокоиться. В голове крутились лица — Джин, Намджун, Юнги. Кто из них? Или все вместе? — Юнги, — прошептал он, и это имя прозвучало как проклятие. — Это ты. Кто же ещё. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль отрезвляла, помогала сосредоточиться. — Ничего, — сказал он в пустоту. — Я найду их. И ты заплатишь. За всё. Кан встал, подошёл к окну, распахнул створку. Холодный ночной воздух ударил в лицо, но он не обратил внимания. Смотрел на огни города и думал о том, как уничтожит каждого, кто посмел встать у него на пути. Война только начиналась. И теперь он будет бить не в спину, а в лицо. Потому что играть по-крупному он умел. И проигрывать не собирался. *** Юнги с Хосоком сидели на кухне в квартире, в которую первый привёз пострадавших омег. Квартира была новой — Юнги купил её наспех, перед тем как забрать омег из больницы. Стены пахли свежей краской, на полу ещё лежала защитная плёнка, а окна были такими чистыми, что казалось, их и вовсе нет. Мебель была простой, но добротной — кровать, шкаф, стол, несколько стульев. Ничего лишнего. Всё необходимое, чтобы временно укрыть тех, кто нуждался в защите. Джин хлопотал в соседней комнате, его тихий голос доносился сквозь приоткрытую дверь — успокаивающий, ровный. Он что-то говорил омегам, объяснял, что сейчас будет немного больно, но потом станет легче. Намджун, которому позвонили уже после того, как они уехали из больницы, помогал своему омеге перебинтовывать пострадавших. Иногда слышался его низкий голос — короткие, уверенные фразы. Тишина была давящей. Хосок, который до этого спокойно сидел, уставившись в одну точку на стене, встал, подошёл к открытому окну и закурил, выпуская струйки дыма на улицу. По подсчётам это была пятая сигарета за последние полчаса. Пальцы его слегка дрожали, но он старался не показывать виду. Свет от уличного фонаря падал на его лицо, подчёркивая тени под глазами и жёсткие складки у губ. Юнги встал со стула, подошёл к брату и принял предложенную сигарету, которую тот молча протянул. Закурил. Глубоко затянулся, чувствуя, как никотин разливается по крови, притупляя тревогу. Руки мелко задрожали, выдавая истинное состояние альфы. Мысли путались, казалось, что мозг сейчас взорвётся от напряжения. — Как там Чимин? — спросил Хосок, решив нарушить тишину. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась усталость. — Он всё ещё боится меня, — вздохнул Юнги, выпуская дым в потолок. Перед глазами встал образ Чимина — вздрагивающего при каждом резком движении альфы, сжимающегося в комок, когда Юнги входил в комнату. — Вздрагивает, когда я подхожу. Смотрит исподлобья, когда ест. Боится выйти из комнаты. — Намджун говорил об этом, — выдыхая дым, ответил Хосок. — Предупреждал, что будет сложно. — Ты прав, — затягиваясь, ответил Юнги. В груди зародилось неприятное чувство — тяжёлое, липкое, похожее на рану, которая не заживает. Джин и Намджун предупреждали, но он не мог представить, что будет НАСТОЛЬКО сложно. Он думал, что Чимин привыкнет. Думал, что омега будет спокойно ходить по квартире, привыкать к новому месту, доверять. А Чимин боялся даже из комнаты выйти. До сих пор, когда ест, наблюдает за Юнги исподлобья, словно боится, что у него заберут еду. Словно каждое движение альфы может стать угрозой. — Мы закончили, — оповестил Намджун, выходя из комнаты. Голос его был уставшим, но спокойным. Юнги с Хосоком обернулись и кивнули. Юнги затушил сигарету о край пепельницы, выкинул окурок в мусорное ведро и направился в комнату, где лежали омеги. Мин Су и Кан Тэ лежали на животе, все перебинтованные. Джин постарался на славу — повязки были аккуратными, чистыми, пахли мазью и свежим бинтом. Кан Тэ спал, свернувшись калачиком, прижимая к груди край одеяла. Его лицо было бледным, почти прозрачным в тусклом свете ночника, но дыхание — ровным, спокойным. Мин Су лежал с открытыми глазами, глядя в стену. Он не спал, не плакал, не двигался. Просто смотрел в одну точку, и в его взгляде была такая пустота, что у Юнги защемило сердце. — Мин Су, — тихо позвал альфа, садясь на край кровати. Омега медленно повернул голову. В его глазах не было страха — только бесконечная усталость и какое-то отстранённое спокойствие. — Как вы? — спросил Юнги. — Живы, — ответил Мин Су. Голос его был сухим, безжизненным. — Это главное, — сказал Юнги. — Всё остальное поправимо. Мин Су ничего не ответил, только отвернулся обратно к стене. Кан Тэ пошевелился во сне, застонал, и Джин тут же подошёл, поправил одеяло, погладил по голове. — Спи, маленький, — прошептал он. — Всё будет хорошо. Юнги смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается знакомая ярость. Кан. Этот ублюдок сделал это с ними. Избивал, морил голодом, превратил в тени. Он ответит. За каждого. За каждую слезу, за каждую рану, за каждую сломанную судьбу. Но сейчас нужно было думать о другом. О лечении. О безопасности. О будущем. — Я останусь здесь сегодня, — сказал Джин, подходя к Юнги. — Присмотрю за ними. — Я тоже, — добавил Намджун. — Хорошо, — кивнул Юнги. — Я заеду утром. Он встал, кивнул Хосоку, и они вышли. В прихожей Юнги задержался, посмотрел на дверь, за которой остались омеги. — Мы спасём их, — сказал он, скорее себе, чем брату. — Знаю, — ответил Хосок. — Ты всегда спасаешь. Они вышли на улицу, и холодный воздух ударил в лицо. Юнги глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются свежестью. — Всё будет хорошо, — сказал он. И почти поверил в это. *** Чимин открыл глаза, как только услышал, что дверь за Тэхёном закрылась. Звук был тихим — едва уловимым щелчком замка, но в тишине квартиры он прозвучал отчётливо. Ким просидел с Чимином весь день, пока не было Юнги, и Чимин слышал, как Тэхён разговаривал с альфой по телефону. Юнги сказал, чтобы Тэхён не уходил, пока Чимин не заснёт. Поэтому омеге пришлось притвориться, что он спит — закрыть глаза, замедлить дыхание, расслабить лицо, — чтобы Тэхён не сидел с ним долго, а возвращался домой. На самом деле Чимин совсем не хотел спать. За день он особо ничего и не делал, потому что ничего не хотелось. Тело было вялым, мысли — тягучими, как мёд. Его мысли то и дело возвращались к Юнги, который уехал ещё утром по каким-то делам. Куда? Зачем? Надолго? Чимин не знал. И от этого незнания внутри росла тревога. Он сел на кровать и погладил Тана. Котёнок встрепенулся, почувствовав, что омега зашевелился, и тут же начал тереться о его ладонь, довольно мурлыча. Чимин улыбнулся — невольно, сквозь остатки сна — и почесал его за ушком. В комнате было темно. Только ночник у кровати разгонял тьму, отбрасывая на стены длинные тени. Чимин встал с кровати и направился к двери. Босиком, бесшумно, словно тень. В квартире было темно. Омега сглотнул — он боялся темноты. Точнее начал бояться с того момента, когда дядя закрывал его в темноте, наказывая. Чимин взял телефон, подаренный Юнги, и включил на нём фонарик. Белый луч разрезал темноту, выхватывая из мрака углы, мебель, дверные проёмы. Омега на носочках прошёл в коридор, включил свет. Щелчок выключателя показался оглушительным в тишине. Потом зажёг свет на кухне, потом в гостиной. Тан бегал за ним, путался под ногами, и Чимин то и дело нагибался, чтобы погладить его. Делать было нечего. За окном стояла глубокая ночь — чёрная, безлунная, с редкими звёздами, которые едва проглядывали сквозь облака. Город спал, и только редкие машины нарушали тишину. Чимин включил телевизор. Экран засветился голубоватым светом, и омега начал переключать каналы — один за другим. Новости, музыка, какой-то старый фильм, ток-шоу, сериал. Ничто не привлекало внимания. Звук был включён на минимум, чтобы не нарушать тишину, но всё равно казался слишком громким. Спустя час Чимина начало клонить в сон. Веки тяжелели, голова клонилась к плечу, тело становилось ватным. Но ложиться спать в пустой квартире было страшно. До дрожи. До холодного пота на спине. Он боялся, что, как только уснёт, кошмары вернутся. Боялся проснуться в темноте и не понять, где он. Боялся, что Юнги не вернётся. Омега решил умыться холодной водой. На кухне он открыл кран, подставил руки под ледяную струю и плеснул себе в лицо. Вода обожгла кожу, но не помогла. Сон не уходил. Тогда Чимин решил полистать ленту в телефоне. Экран ослепил яркостью, и он убавил подсветку до минимума. Пальцы бездумно скроллили новости, картинки, посты. Но взгляд то и дело возвращался к контакту Юнги. Чимин хотел позвонить. Узнать, когда альфа приедет. Просто услышать его голос. Но было страшно. Страшно, что старший будет ругаться. Скажет, что он занят. Скажет, чтобы не звонил никогда больше. Или, что хуже, не ответит вовсе. Он откладывал телефон, продолжал смотреть телевизор и гладить Тана, который всё это время спал рядом, свернувшись клубочком. Котёнок мурчал, и это мурчание было единственным утешением. — Ты тоже ждёшь его? — прошептал Чимин, глядя на Тана. Котёнок приоткрыл один глаз, посмотрел на него и снова закрыл. Чимин улыбнулся и откинулся на спинку дивана. Телевизор показывал какой-то старый фильм — чёрно-белый, с титрами. Омега не смотрел, просто смотрел в экран. Мысли его были далеко. Там, где Юнги сейчас, наверное, решал какие-то важные дела. Там, где было темно и холодно. Там, где он не мог быть рядом. — Возвращайся скорее, — прошептал он в пустоту. Ответа не было. Только тишина, только мерцание экрана, только тёплый бок Тана под рукой. И где-то глубоко внутри — надежда, что альфа вернётся. Обязательно вернётся. *** Юнги подошёл к входной двери, вставил ключ в замок и старался повернуть его как можно тише. Металл тихо звякнул, но в ночной тишине этот звук показался ему оглушительным. Он не хотел разбудить Чимина. Тэхён написал ему ещё пять часов назад, что уложил омегу и тот спит. Юнги надеялся, что Чимин проспит до утра — ему нужен был отдых, спокойный, глубокий, без кошмаров. Но когда дверь в квартиру открылась, альфа обнаружил, что свет в коридоре, на кухне и в гостиной был включён. Лампы горели ярко, разгоняя темноту, и это было странно — Чимин всегда выключал свет, когда ложился спать. Юнги нахмурился, закрыл за собой дверь и повесил ключи на крючок. А затем услышал тихие шаги. Они были лёгкими, почти неслышными — босые ноги скользили по паркету. В коридоре показался Чимин, а за ним и Тан. Котёнок бежал впереди, крутился под ногами омеги, но Чимин двигался медленно, словно нехотя. На нём была та самая большая футболка Юнги, которая доходила ему почти до колен, волосы растрепались, глаза были сонными, но не спал он уже явно долго. Юнги удивлённо поднял брови. — Чимин? Почему ты не спишь? — спросил Мин, снимая обувь и вешая пальто на вешалку. Движения его были усталыми, но он старался не показывать этого. — Я... — Чимин замялся и опустил голову. Пальцы его теребили край футболки. — Я уже выспался. Это была ложь. Юнги сразу это понял — по уставшим глазам омеги, по тому, как он зевнул, прикрывая рот ладошкой, но тут же попытался скрыть это, сделав вид, что просто потёр лицо. По тому, как его плечи опустились, словно он нёс на себе тяжёлый груз. Он вздохнул. Чимин не хотел говорить, и Юнги понимал, что спрашивать сейчас бесполезно. Слишком поздно, слишком темно, слишком тяжело для обоих. Поэтому альфа подошёл к Чимину. Ровно на столько, чтобы не спугнуть младшего — на расстоянии вытянутой руки, чтобы омега чувствовал себя в безопасности. И улыбнулся. Устало, мягко, так, как улыбаются, когда хотят сказать: «Я здесь. Ты не один». — Пошли в комнату. — Зачем? — удивлённо спросил Чимин, и в его глазах можно было заметить страх. Он напрягся, сделал шаг назад, прижался спиной к стене. — Ты, наверное, устал. Тебе в душ и спать, — залепетал омега, и слова его путались, набегали друг на друга. — Я не буду мешать, я тихо буду, я... — Я посижу рядом, пока ты не уснёшь, — сказал Юнги, мягко подталкивая младшего к комнате. Чимин на удивление не отшатнулся. Он послушно пошёл в комнату — то ли слишком устал, чтобы сопротивляться, то ли начинал привыкать к альфе, то ли просто верил ему. Юнги шёл следом, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. В комнате горел ночник. Мягкий жёлтый свет падал на кровать, где лежали игрушки, которые приносил Хосок — зайцы, мишки, котята, динозавр. Они сидели вдоль спинки кровати, словно охраняли сон своего нового хозяина. Чимин аккуратно залез на кровать, прижал к груди розового единорога и закрыл глаза. Но Юнги видел — он не спит. Ресницы его подрагивали, дыхание было слишком ровным, чтобы быть настоящим. Опять притворяется. — Я забрал тех омег из больницы, — внезапно заговорил Юнги, нарушая тишину. Чимин открыл глаза. В них мелькнуло удивление, смешанное с надеждой. — Прости, мне пришлось задержаться, потому что я решал, как отправить их за границу, — продолжил альфа. — Они будут в безопасности. Никто их не найдёт. — Они правда будут в порядке? — спросил Чимин, и голос его дрогнул. — Правда, — ответил Юнги, и в голосе его не было тени сомнения. В глазах омеги скопились слёзы. Крупные, прозрачные, они дрожали на ресницах, но не падали. Чимин сжимал единорога, и губы его шевелились, словно он пытался что-то сказать, но не мог. — Спасибо, — выдохнул он наконец. — Спасибо... за них. За всё. Юнги смотрел на Чимина, который искренне радовался за омег, которых он не знал, и чувствовал, как сердце сжимается. Этот хрупкий, сломленный мальчик, который сам нуждался в спасении, переживал за чужие судьбы. Это было так трогательно и так больно одновременно. — Могу я задать вопрос? — вдруг спросил Юнги. Чимин замер. Его тело напряглось, пальцы вцепились в единорога сильнее. Он уставился на альфу, словно взвешивая все за и против, перед тем, как ответить. Тишина затянулась, и Юнги уже пожалел, что спросил. Но Чимин кивнул. — Почему ты сказал, что море — это дом? — спросил Юнги. Чимин отвёл взгляд. Его лицо погрустнело, плечи опустились, и он стал ещё меньше, ещё беззащитнее. — У нас с родителями был домик у моря, — начал он, и слова давались ему с трудом, каждое — как шаг по битому стеклу. — Мы жили в нём всё лето, а потом возвращались в город.Мы гуляли по пляжу, собирали ракушки, смотрели на закаты... Он замолчал, сглатывая ком в горле. — Когда родители скончались и опеку взял дядя, он продал дом, — голос его сорвался. — Сказал, что он мне не нужен. Что я не заслуживаю таких воспоминаний. Чимин не сдержался. Слеза скатилась по его щеке, упала на подушку, оставляя тёмное пятно. Он отвернулся, не желая показывать Юнги свою слабость, свои слёзы. Плечи его вздрагивали, но он молчал — привык страдать тихо. Юнги тяжело вздохнул. Он жалел о своём вопросе, который пробудил неприятные воспоминания. Зачем он спросил? Зачем заставил Чимина снова пережить эту боль? — Засыпай, — сказал он тихо. — Я буду рядом. Чимин кивнул, не поворачиваясь. Юнги сидел на краю кровати, смотрел на его вздрагивающие плечи и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое. Злость на дядю. На всех, кто причинил боль этому омеге. Он протянул руку и осторожно погладил Чимина по голове. Тот вздрогнул, но не отстранился. Только замер, словно боясь, что прикосновение исчезнет. — Твой дом не продали, — прошептал Юнги. — Он всегда с тобой. В воспоминаниях. В сердце. Чимин всхлипнул, но не заплакал. Только прижался щекой к подушке и закрыл глаза. — Спи, — сказал Юнги. — Я никуда не уйду. Он сидел так долго, пока дыхание Чимина не стало ровным, пока его плечи не расслабились, пока единорог не выпал из ослабевших рук. Тан свернулся у ног омеги и тоже уснул. А Юнги всё сидел и смотрел на них. На этого хрупкого мальчика и маленького чёрного котёнка, которые нашли убежище в его доме. И думал о том, что, возможно, он тоже нашёл своё убежище. В этом доме. В этом омеге. В этой новой, пугающей и прекрасной жизни, которая только начиналась. *** Хосок сидел в своём любимом баре. Место было знакомым до мелочей — приглушённый свет, кожаные диваны, запах виски и сигар, смешанный с чем-то сладковатым. Обычно здесь было уютно, но сегодня стены давили. Альфа сидел за стойкой, сгорбившись, и смотрел в одну точку на зеркальной полке за спиной бармена. Стопка одна за другой пустела за считанные секунды. Хосок опрокидывал их с такой скоростью, будто пытался утопить что-то глубоко внутри. Жидкость обжигала горло, разливалась теплом по груди, но не приносила облегчения. Альфа уже не считал, сколько выпил, не замечал, что происходит вокруг. Его мир сузился до этой барной стойки и стопок, которые менялись каждый раз, как пустели. Голоса других посетителей сливались в один монотонный гул, музыка играла где-то далеко, почти не слышно. Хосок смотрел на свои руки — большие, сильные, которые сжимали хрупкое стекло, и думал о том, как эти же руки когда-то сжимали плечи Сонмина. Слишком сильно. Слишком больно. Когда альфа очередной раз опрокинул стопку, обжигающая жидкость не полилась из неё. Пусто. Он поднёс её к глазам, повертел, словно надеясь, что там что-то появится, но стекло было сухим и чистым. — Хосок, тебе уже хватит, — заговорил бармен. Мужчина средних лет, с усталыми глазами и спокойным голосом, который знал, когда пора остановить клиента. Чон фыркнул и со злостью сжал стопку. Пальцы побелели, костяшки выступили, и казалось, ещё чуть-чуть — и стекло лопнет прямо в руках. Но он разжал ладонь, поставил стопку на стойку и замер. Бесполезно. Ему всё равно уже не нальют. Хосок встал, и мир качнулся. Он ухватился за край стойки, подождал, пока пол перестанет уходить из-под ног, и поплёлся на выход. В это время суток в баре было куча народу — кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то танцевал под медленную музыку. Но альфа не обращал ни на кого внимания. Он шёл, опустив голову, и люди расступались перед ним, не решаясь заговорить. На улице холодный воздух ударил в лицо, но не отрезвил. Хосок остановился, достал из кармана ключи от машины, посмотрел на них и убрал обратно. Садиться за руль в таком состоянии — самоубийство. Он не хотел умирать. Не сегодня. Не сейчас. Поэтому он зашёл в ближайший круглосуточный — ярко освещённый, с пластиковыми полками и дешёвой музыкой из динамиков — и купил бутылку алкоголя. Дешёвого, горького, такого, от которого замирает сердце. Спрятал её в пакет и вышел на пустынную улицу. Хосок шёл, куда глаза глядят. Мимо спящих домов, тёмных витрин, редких фонарей, которые отбрасывали жёлтые круги на мокрый асфальт. Улицы были пустыми — только ветер гнал по тротуару сухие листья, да где-то вдалеке лаяла собака. Сейчас, в этой тишине, альфа чувствовал себя по-настоящему одиноким. Он ненавидел себя. За те слова, которые сказал Сонмину. За каждую слезу, пролитую младшим. За то, как сжались его плечи, как опустилась голова, как пустота в глазах сменила свет. За то, что не смог остановиться. За то, что не смог признать. Он боялся. Боялся признать самому себе, что любит омегу. Ведь с самого детства его учили не привязываться, не чувствовать, не любить. Отец Юнги был жестоким наставником — он бил за слабость, наказывал за слёзы, уничтожал всё, что могло сделать Хосока уязвимым. И теперь, когда чувства прорвались наружу, альфа не знал, что с ними делать. Как справиться с этим болезненным чувством, распирающим грудную клетку, сжимающим сердце, мешающим дышать. Он и сам не заметил, как его ноги привели его на пляж. Знакомое место — здесь они с Сонмином встречали рассвет, здесь омега впервые улыбнулся ему по-настоящему, здесь Хосок впервые подумал, что, возможно, он не такой уж и сломленный. Песок хрустел под ногами, ветер доносил запах моря — солёный, свежий, бесконечный. Альфа сел на скамейку, открыл бутылку и припал губами к горлышку. Жидкость обожгла горло, но он не остановился. Пил большими глотками, пока не закружилась голова, пока не перехватило дыхание. — Что мне делать? — прошептал он в пустоту. Море молчало. Только волны накатывали на берег и отступали, равнодушные к чужой боли. Звёзды отражались в тёмной воде, мерцали, как далёкие огни. Хосок смотрел на них и чувствовал, как внутри медленно умирает что-то важное. Или, наоборот, рождается. Он отставил бутылку, откинулся на спинку скамейки и закрыл глаза. Ветер трепал волосы, лицо, забирался под куртку. Холод пробирал до костей, но альфа не обращал внимания. Он думал о Сонмине. О его улыбке, о его запахе, о том, как он смотрит снизу вверх, когда хочет о чём-то попросить, но стесняется. О том, как он спит, уткнувшись носом в грудь, и тихо сопит во сне. — Я люблю тебя, — прошептал Хосок. — Чёрт возьми, я люблю тебя. Слова вырвались наружу, и стало легче. Хотя бы на секунду. *** Намджун проснулся ещё до рассвета, когда небо на востоке только начинало светлеть, а звёзды ещё не успели погаснуть. Это было его любимое время — тихое, спокойное, принадлежащее только ему. Прекрасное время, чтобы выйти на утреннюю пробежку. Альфа аккуратно вылез из-под одеяла, стараясь не потревожить спящего рядом Джина. Омега спал, свернувшись калачиком, прижимая к груди край одеяла, и тихо сопел во сне. Намджун задержал взгляд на его лице — умиротворённом, расслабленном, таком родном — и улыбнулся. Потом бесшумно подошёл к шкафу, достал спортивные штаны и футболку. Оделся наспех, даже не включая свет, чтобы не разбудить омегу. В прихожей альфа натянул кроссовки, завязал шнурки, проверил, есть ли в кармане телефон и наушники, и бесшумно вышел из квартиры. На улице в лицо подул прохладный ветерок, трепля волосы. Осень уже вступила в свои права, но было ещё не холодно — та самая золотая пора, когда воздух прозрачен, а листья шуршат под ногами. Намджун одел наушники, включил свой любимый плейлист и побежал вдоль тротуара. Его путь шёл через пляж, который находился недалеко от их с Джином района. Дорога была привычной — альфа бегал здесь много раз, знал каждый поворот, каждую скамейку, каждое дерево. Но сегодня что-то было не так. Ему хватило минут двадцать, чтобы добежать до пляжа. Вдалеке он увидел знакомую фигуру и замедлился. Сначала подумал, что обознался, но чем ближе подходил, тем отчётливее видел — это был Хосок. Альфа сидел на скамейке, сгорбившись, и смотрел куда-то вдаль, невидящим взглядом. Рядом с ним стояла пустая бутылка. Одежда была помята, волосы растрепаны, под глазами залегли глубокие тени. Намджун остановился, перевёл дыхание, снял наушники. — Ты что тут делаешь? — спросил он, подходя ближе. Хосок поднял голову. В его глазах была пустота — та самая, которую Намджун видел у многих пациентов. Пустота отчаяния, боли, безнадёжности. Он посмотрел на Намджуна, словно не узнавая, потом моргнул и вновь опустил голову. — Не знаю, — пробормотал альфа. Голос его был хриплым, севшим. Намджун сел рядом, на другой конец скамейки. Не слишком близко, чтобы не давить, но и не слишком далеко, чтобы Хосок чувствовал его присутствие. — Сколько ты здесь сидишь? — спросил он. — Не помню, — ответил Хосок. — Пришёл ночью. Или под утро. Не важно. Он провёл рукой по лицу, и Намджун заметил, как дрожат его пальцы. — Ты пил? — спросил он, кивая на пустую бутылку. — Пил, — признался Хосок. — Но это не помогло. — Алкоголь никогда не помогает, — сказал Намджун. — Только делает хуже. Хосок усмехнулся — горько, безрадостно. — Знаю. Но я не знаю, что ещё делать. Он замолчал. Намджун тоже молчал, давая ему пространство. Волны накатывали на берег и отступали, шурша галькой. Ветер стих, и стало тихо — только крики чаек далёкие и мерный шум прибоя. — Я наговорил ему гадостей, — сказал Хосок. — Сказал, что он шлюха. Что он сам меня позвал. Что я ничего не обещал. — Сонмину? — уточнил Намджун. — Да, — кивнул Хосок. — Он плакал. А я ушёл. Не извинился. Не объяснил. Просто ушёл. Намджун слушал, не перебивая. Он знал, что иногда самое главное — просто выговориться. — Я люблю его, — продолжил Хосок, и голос его сорвался. — А он не знает. Думает, что я просто играю. Думает, что он для меня — очередная интрижка. — А это не так? — Нет, — Хосок поднял голову, и в глазах его блеснули слёзы. — Он — всё. Он — моё солнце. Моё утро. Мой дом. А я... я разрушил всё, что строил. Он замолчал, и тишина повисла между ними, тяжёлая, как свинец. — Ты можешь всё исправить, — сказал Намджун. — Как? — Хосок посмотрел на него. — Я не умею говорить красиво. Не умею просить прощения. Я могу только причинять боль. — Тогда научись, — твёрдо сказал Намджун. — Научись говорить. Научись просить прощения. Научись быть лучше. Ради него. Ради себя. Хосок молчал, обдумывая слова. Ветер снова подул, трепля его волосы, и он поёжился. — Пойдём, — сказал Намджун, вставая. — Я провожу тебя. — Я не хочу домой, — ответил Хосок. — Там пусто. — Тогда поехали ко мне. Джин приготовит завтрак. Ты поешь, примешь душ, отдохнёшь. А потом решим, что делать. Хосок смотрел на него долго, очень долго. Потом кивнул и встал. Ноги его подкашивались, и Намджун поддержал его за локоть. — Спасибо, — тихо сказал Хосок. — Не за что, — ответил Намджун. — Мы же друзья. Они пошли обратно, и Намджун чувствовал, как Хосок постепенно расслабляется. Шаги становились увереннее, дыхание ровнее. Вдалеке уже вставало солнце, окрашивая небо в розовые и золотые тона. — Всё будет хорошо, — сказал Намджун. — Ты увидишь. Хосок ничего не ответил, но кивнул. И в этом кивке была надежда. Маленькая, хрупкая, но живая. *** Джин проснулся именно в тот момент, когда дверь открылась. Сон был чутким — привычка врача, который всегда должен быть наготове. Омега услышал щелчок замка, приглушённые голоса, шаги в прихожей. Он потянулся, разминая затёкшие мышцы, и понял, что Намджун вернулся с пробежки. Но кроме голоса альфы он услышал ещё один — хриплый, усталый, знакомый. Хосок. Джин встал с кровати, натянул домашнюю одежду — мягкие штаны и уютный свитер, который когда-то подарил Намджун — и вышел в прихожую. Там Намджун придерживал Хосока за локоть, помогая ему снять обувь. Альфа был бледным, под глазами залегли глубокие тени, волосы растрепались, одежда помялась. От него разило перегаром — резким, горьким запахом, который смешивался с ароматом кедра. Джин приподнял бровь и посмотрел на Намджуна. Вопрос застыл на губах, но альфа лишь махнул головой — мол, не спрашивай. Джин всё понял и решил не задавать вопросов. Не сейчас. Потом. — Хорошо, что вы пришли, — улыбнулся Джин, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Сейчас я завтрак приготовлю. Хосок измученно улыбнулся в ответ. Улыбка была слабой, едва заметной, но в глазах его мелькнула такая благодарность, что слова померкли на фоне этого взгляда. Джин почувствовал, как сердце сжалось — этот сильный, всегда уверенный в себе альфа сейчас выглядел таким потерянным. Намджун аккуратно подтолкнул Хосока в сторону ванной. — Иди, приведи себя в порядок, — сказал он. — Я оставлю тебе чистую одежду. Хосок кивнул и скрылся за дверью. Джин зашёл на кухню, открыл холодильник и начал прикидывать, что можно приготовить. Хосоку точно нужен был суп от похмелья — хэджангук, который помогает прийти в себя после бурной ночи. Омега взял все необходимые ингредиенты: мясо, овощи, яйца, бульон. Решил приготовить хэджангук Хосоку, а им с Намджуном — рис с кимчи. Быстро, сытно, полезно. Через какое-то время на кухню зашёл Намджун. Он уже переоделся в сухую одежду, волосы были влажными — видимо, успел ополоснуться после пробежки. Альфа начал помогать Джину: промыл рис, поставил на плиту, налил воды. — Как Хосок? — тихо поинтересовался Джин, нарезая овощи для супа. — Думаю, уже лучше, — кивнул Намджун. — Был в плохом состоянии. Сидел на пляже с бутылкой. Я его едва уговорил пойти сюда. Джин вздохнул, но ничего не сказал. Они продолжили молча готовить, понимая, что сейчас не время обсуждать чужие тайны. Только стук ножа по доске да шипение масла на сковороде нарушали тишину. Через несколько минут в дверях появился Хосок. Он уже помылся и переоделся в одежду, которую дал ему Намджун — простые серые штаны и чёрную футболку, которые были ему немного великоваты, но выглядел он уже лучше. Волосы ещё влажные, лицо посвежело, хотя тени под глазами никуда не делись. — Садись за стол, — сказал Джин, насыпая в тарелку только что приготовленный суп. Пар поднимался над поверхностью, аппетитный запах разносился по кухне. Джин добавил зелень, аккуратно положил ложку рядом. — Спасибо, — хриплым голосом сказал альфа и сел за стол. Джин кивнул и поставил перед ним тарелку с супом. Хосок взял ложку, подул на горячую жидкость и сделал первый глоток. На его лице отразилось облегчение — бульон был горячим, наваристым, именно таким, какой нужен после тяжёлой ночи. Намджун сел напротив, Джин подал рис с кимчи. Они ели молча, но тишина не была тяжёлой. В ней чувствовалась поддержка, понимание, принятие. Хосок иногда поднимал глаза, смотрел на них, и в его взгляде была благодарность. — Простите, что ворвался, — сказал он, когда тарелка опустела. — Не извиняйся, — ответил Джин. — Ты всегда можешь прийти. Хосок кивнул, опустил взгляд. Пальцы его сжимали кружку с водой, которую Джин поставил рядом. *** Сонмин сходил в душ и принялся выбирать одежду. Вода помогла прийти в себя — смыла остатки сна, утреннюю вялость, заодно и тревогу, которая последние дни не отпускала. Омега стоял перед шкафом, раздвинув дверцы, и задумчиво водил пальцем по вешалкам. Сегодня он собирался пойти с Ушином в кафе. Обычное дело, встреча с другом — но сердце почему-то колотилось быстрее обычного. Взгляд его остановился на джинсах цвета хаки — удобных, но аккуратных, и на чёрном худи с мягкой тканью, которая приятно облегала плечи. Не слишком нарядно, но и не по-домашнему. В самый раз. Быстренько одевшись, Сонмин подошёл к зеркалу. Уложил волосы, чтобы не торчали в разные стороны, сделал лёгкий макияж — совсем чуть-чуть, только подчеркнуть глаза и освежить лицо. Глянул на своё отражение: вроде нормально. Даже хорошо. Он взял ключи, сунул их в карман джинсов и направился на выход. Закрыв дверь, спустился на первый этаж, вышел из подъезда. Солнце светило ярко, но не жарко, воздух свежий. На улице, возле машины, его ждал Ушин. Альфа стоял, облокотившись на капот чёрного внедорожника, и в его руках был букет белых хризантем. Крупные, пушистые соцветия, перевязанные бежевой лентой, смотрелись очень нежно. Сонмин улыбнулся — сам не заметил, как уголки губ поползли вверх. Ушин, увидев омегу, оттолкнулся от машины, подошёл к нему и протянул букет. — Я не знал, что тебе нравится, поэтому взял хризантемы, — заговорил альфа. В голосе его слышалась лёгкая неуверенность, словно он боялся, что выбор может не понравиться. — Спасибо, — смущённо пробормотал Сонмин, принимая цветы. Букет был тяжёлым, но приятным. Лепестки пахли горьковато-сладко, и этот запах напомнил ему о чём-то далёком, почти забытом. — Поехали? — спросил Ушин, открывая пассажирскую дверь. — Да, — кивнул Сонмин и сел в машину. Альфа обошёл автомобиль, устроился за рулём. Завёл двигатель, и они плавно выехали со двора. — Ты хорошо выглядишь, — сказал Ушин, поглядывая на дорогу. — Спасибо, — Сонмин опустил взгляд на букет, который держал на коленях. — Ты тоже. Они замолчали, но тишина не была тяжёлой. За окном мелькали дома, деревья, люди. Сонмин смотрел на них и думал о том, как давно он не чувствовал себя так спокойно. Без тревоги, без страха, без желания убежать. — Ты не спросил, куда мы едем, — заметил Ушин. — А куда? — спросил Сонмин. — В одно место, которое я люблю. Там тихо, уютно, вкусно кормят. Думаю, тебе понравится. Сонмин улыбнулся. — Уверен, мне понравится. Они проехали ещё несколько минут и остановились у невысокого здания из тёмного кирпича. Вывеска была маленькой, почти незаметной, но внутри, когда они вошли, оказалось просторно и уютно. Деревянные столы, мягкие диваны, живые цветы на подоконниках. Они сели за столик у окна. Ушин заказал кофе и пирожные. Сонмин смотрел на него, на его спокойные движения, на лёгкую улыбку, и чувствовал, как внутри тает последний лёд. — Спасибо, — сказал он. — За что? — удивился Ушин. — За то, что ты есть. За то, что не бросил. За то, что помог. Альфа посмотрел на него долгим взглядом, потом улыбнулся. — Не за что. Я рад, что ты согласился пойти. Они пили кофе, болтали о пустяках, и Сонмин поймал себя на мысли, что смеётся — по-настоящему, легко, без надрыва. Впервые за долгое время. После этого, Ушин решил отвезти Сонмина домой. — Не хочешь съездить на море? — внезапно спросил Ушин. Вопрос прозвучал мягко, почти небрежно, но Сонмин почувствовал в нём что-то большее — заботу, желание помочь, вытащить из того омута, в котором омега барахтался последние дни. Альфа сидел за рулём, смотрел на дорогу, но краем глаза следил за реакцией Сонмина. — На море? — удивился омега, поворачиваясь к нему. — Ну да, развеешься, — кивнул Ушин. — Я не буду спрашивать, зачем ты пошёл в клуб и напился, почему соврал, что не помнишь свой адрес. Я просто буду рядом, и мы вместе отдохнём. Сонмин замер. Слова альфы ударили неожиданно — не болью, а облегчением. Кто-то наконец сказал вслух то, что он так старательно прятал. И не осудил. Не потребовал объяснений. Просто принял. — Откуда ты знаешь... — пробормотал Сонмин, опуская взгляд на букет, который всё ещё держал на коленях. — Ты говорил во сне, — просто ответил Ушин. — И не только это. Сонмин почувствовал, как кровь приливает к щекам. Что ещё он мог выболтать в беспамятстве? Но Ушин не продолжил. Не стал давить, не потребовал признаний. Просто вёл машину дальше, спокойно и уверенно. Омега смотрел на его профиль — острые скулы, твёрдый подбородок, внимательные глаза — и не понимал. Не понимал, как Ушин догадался, что он обманул. Не понимал, почему альфа так добр к нему. Они были почти незнакомы, но этот человек — с запахом моря и тёплой улыбкой — делал для него больше, чем многие, кто называл себя друзьями. Но отсутствие постоянных качелей, боли и страха заставляло верить этому альфе. Верить, что не все люди хотят использовать. Верить, что можно доверять. Верить, что есть жизнь после боли. — Я согласен, — ответил Сонмин, и голос его звучал твёрже, чем он ожидал. — Но мне нужно будет поговорить об этом с Юнги. — А кто это? — решил уточнить Чхве, бросив быстрый взгляд на омегу. — Мой... — Сонмин запнулся, подбирая слово. — Он мой наставник. Заменил мне семью. Я должен ему объяснить. Ушин кивнул, не задавая лишних вопросов. — Я вас познакомлю, — добавил Сонмин. — Если ты не против. — Буду рад, — ответил альфа. Они замолчали, но молчание было спокойным. За окном проплывал город, огни зажигались один за другим, и Сонмин смотрел на них, чувствуя, как внутри зарождается что-то новое. Предвкушение. Надежда. — Когда поедем? — спросил он. — Хоть завтра, — ответил Ушин. — Если ты готов. — Готов, — выдохнул Сонмин. И это было правдой. Впервые за долгое время — правдой. Машина остановилась у его дома. Ушин заглушил двигатель, повернулся к нему. — Я заеду за тобой завтра утром, — сказал он. — Скажем, в девять? — Хорошо, — кивнул Сонмин. Он вышел из машины, букет хризантем всё ещё был в его руках. Обернулся, посмотрел на альфу. — Спасибо, — сказал он. — За всё. — Не за что, — ответил Ушин. — До завтра. Сонмин кивнул и направился к подъезду. На душе было легко. Впервые за долгое время — легко. Он знал, что впереди трудный разговор с Юнги, знал, что придётся объяснять, просить разрешения, может быть, даже спорить. Но это был его выбор. Его жизнь. И он хотел жить. По-настоящему. Он зашёл в квартиру, поставил хризантемы в вазу, налил воды. Посмотрел на них, на белые пушистые соцветия, и улыбнулся. — Завтра будет новый день, — сказал он себе. И впервые за долгое время он ждал этого дня с нетерпением. *** Тэхён подъехал к фотостудии, где сегодня должна была состояться фотосессия. Здание было невысоким, из серого кирпича, с большими окнами, за которыми угадывался простор помещений. Омега вышел из машины, поправил куртку и направился ко входу. Утренний воздух был свежим, но в нём уже чувствовалось дыхание осени — лёгкая прохлада, запах листвы и обещание скорых дождей. Внутри его встретили визажисты — молодая омега с ярко-розовыми волосами и спокойный альфа с аккуратной бородкой. Они приветливо улыбнулись и проводили Тэхёна в гримёрку. Помещение было светлым, с большими зеркалами и удобными креслами. На столиках царил творческий беспорядок — кисти, палитры, баночки с тональными основами, тени и помады. Тэхён сел в кресло, пока визажисты готовили одежду. — Сегодня у нас минимализм, — сказала омега, развешивая вещи на вешалке. — Брюки, водолазка, рубашка сверху. Всё чёрное. — Люблю чёрный, — улыбнулся Тэхён. Ему выдали брюки — строгие, идеально сидящие по фигуре, чёрную водолазку с высоким горлом, которая подчёркивала линию шеи, и чёрную рубашку наверх, расстёгнутую, с длинными рукавами. Образ дополнила тонкая цепочка на шею, которая мерцала при каждом движении, и маленькие колечки в оба уха — серебряные, аккуратные, совсем не бросающиеся в глаза. Тэхён переоделся, и визажисты принялись за макияж. Лёгкий, почти незаметный — только подчеркнуть скулы, освежить лицо, сделать взгляд выразительнее. Ничего лишнего. Омега смотрел в зеркало, как кисти порхают по его лицу, и чувствовал привычное спокойствие. Съёмки были частью его жизни, и он любил этот процесс — превращение, когда из обычного парня ты становишься образом. — Готово, — сказала визажистка, отступая на шаг. Тэхён посмотрел на себя в зеркало. Чёрный цвет делал его бледнее, глаза казались глубже, а цепочка на шее придавала образу лёгкую дерзость. Он кивнул, удовлетворённый, и направился в съёмочный зал. Помещение было просторным, с высокими потолками и огромными софитами, которые заливали пространство ярким белым светом. В углу стоял стол с ноутбуком, за которым сидел фотограф (Ан Дже Хёк) — лет тридцати, с короткой бородой и внимательными глазами. Рядом суетились ассистенты, проверяли камеры, поправляли отражатели. — Всем привет! — сказал Тэхён, входя. Фотограф поднял голову, улыбнулся. — Тэхён-и, ты как всегда вовремя. И выглядишь отлично. — Стараюсь, — усмехнулся омега. Он поздоровался с каждым — с ассистентами, со стилистом, с осветителем. Омега всегда ладил с людьми на съёмках. Он знал, что атмосфера в команде важнее любых профессиональных навыков. Когда все расслаблены и довольны, и снимки получаются живыми, настоящими. — Сегодня будем играть с тенями, — объяснил фотограф. — Чёрный на чёрном. Минимализм, но с настроением. Тэхён кивнул, встал в центр зала. Софиты зажглись ярче, тени стали глубже, контрастнее. — Начинаем, — сказал фотограф. Камера защёлкала, и Тэхён вошёл в образ. Он знал, как повернуть голову, как изогнуть бровь, как расслабить плечи. Движения были отточенными, но не механическими — живыми. Он чувствовал свет, чувствовал объектив, чувствовал настроение. — Отлично! — раздавалось с разных сторон. — Да, так! Ещё! Повернись! Замечательно! Тэхён работал, не замечая времени. Он любил это состояние — когда ты растворяешься в процессе, когда мир за пределами съёмочной площадки перестаёт существовать. Только ты, камера и свет. — Перерыв! — объявил фотограф через час. — Все молодцы. Тэхён выдохнул, расслабил плечи. Ассистент подал ему бутылку воды, и он с благодарностью принял. Тэхён направился в гримёрную, чтобы переодеться в следующий костюм. Костюмеры — две омеги с быстрыми, ловкими руками — помогли избавиться от прошлой одежды, аккуратно сложили брюки и рубашку, и принялись облачать его в новое. Тэхён терпеливо ждал, рассматривая свой телефон, пока они застёгивали пуговицы, поправляли ткань, одёргивали рукава. — Готово, — сказала одна из них, отступая назад. Тэхён поднял глаза на зеркало — и улыбка мгновенно исчезла с его лица. На нём была полупрозрачная блузка из тончайшего шифона, которая почти ничего не скрывала. Сквозь ткань угадывались очертания тела, ключицы, плечи, даже соски. Короткие шорты из чёрной кожи едва прикрывали бёдра, а от ремня спускались тонкие ремешки, которые обвивали ноги, создавая вызывающий, почти порочный образ. На шее красовался чёрный ошейник с металлическими кольцами, от которого тянулись цепочки — к плечам, к груди, теряясь в вырезе блузки. Макияж словно подливал масло в огонь. Тени стали темнее, губы — ярче, на скулах появились резкие линии, делающие взгляд хищным, почти диким. Его образ выглядел слишком вульгарным, слишком открытым. Слишком... доступным. — Ан Дже Хёк просил, чтобы вы подошли, съёмка скоро начнётся, — сказал визажист-омега, поправляя последнюю прядь волос. — Я не буду в этом сниматься, — заявил Тэхён, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. Визажист замялся. Его руки замерли, глаза расширились. — Я позову Дже Хёка, и вы всё решите, — сказал омега и быстро вышел, оставляя Тэхёна одного. Тэхён нервничал. Ему не нравилось всё это — начиная от ткани, которая почти не скрывала тело, заканчивая ошейником, который давил на шею, напоминая о чём-то тёмном, забытом. Когда он заключал контракт, было обговорено, что он не будет сниматься в откровенных нарядах. Ан Дже Хёк тогда улыбался, кивал, говорил: «Конечно, Тэхён-и, мы ценим наших моделей». И вот теперь. Омега схватил телефон, дрожащими пальцами набрал сообщение Чонгуку: «Мне не нравится съёмка, забери меня». Отправил. Выдохнул. Как только он отложил телефон, в гримёрку зашёл Ан Дже Хёк и закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал оглушительно в тишине. — Господин Ан, вы что делаете? — нахмурился Тэхён, делая шаг назад. — Мне сказали, что тебе не нравится наряд? — усмехнулся альфа, и в этой усмешке не было привычной доброжелательности. Тэхён больше не видел во взгляде восхищения, которое так льстило ему раньше. В нём был какой-то первобытный голод. Животный. Хищный. Фотограф подходил всё ближе, а Тэхён отступал, пока не упёрся спиной в холодную стену. Дальше было некуда. Альфа подошёл слишком близко. Так близко, что Тэхён чувствовал его дыхание на своём лице — горячее, прерывистое, пахнущее кофе и чем-то приторно-сладким. — Вы слишком близко, — сказал Тэхён, и голос его дрогнул. — Конечно близко, — усмехнулся альфа и провёл носом по шее омеги, вдыхая его запах. — Ты так вкусно пахнешь. Ваниль и... что-то ещё. Я хочу узнать, что. Тэхён почувствовал, как рука альфы скользнула по его спине и опустилась на ягодицу. Пальцы сжали ткань шорт, и омега вздрогнул, оттолкнул его, упёрся ладонями в грудь альфы. — Ан Дже Хёк, что вы себе позволяете?! — Тэхён брыкался, пытаясь вырваться. — Мой альфа скоро будет здесь, и если вы не прекратите, вам не сойдёт ничего с рук! Но фотограф не слушал. Альфа уже вовсю гулял руками по обнажённой коже, скользя пальцами по бёдрам, по талии, по животу. Его дыхание стало тяжелее, глаза потемнели. — Твой альфа, — прошептал он, прижимая Тэхёна к стене. — Твой альфа не знает, какой ты на самом деле. Он не видит тебя таким — раскованным, страстным, готовым... — Отпусти! — крикнул Тэхён, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Он пытался вырваться, но Дже Хёк был сильнее. Его пальцы впивались в кожу, оставляя синяки, а другая рука уже тянулась к ремешкам на шортах. — Не бойся, — прошептал он. — Тебе понравится. Я сделаю так, что ты забудешь о нём. В этот момент дверь гримёрки распахнулась с такой силой, что ручка ударилась о стену, оставив вмятину в штукатурке. На пороге стоял Чонгук. Его глаза были чёрными от ярости, кулаки сжаты, челюсть сведена. В комнате мгновенно стало тесно от его запаха — ладана, который сейчас был тяжёлым, давящим, почти осязаемым. — Ан Дже Хёк, — голос Чонгука звучал тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. — Убери руки от моего омеги. Дже Хёк замер на секунду, но не отступил. Его губы растянулись в наглой усмешке. — Чонгук-сси, вы вовремя. Мы как раз обсуждали... Он не договорил. Чонгук рванул вперёд, схватил его за ворот рубашки и с силой отшвырнул от Тэхёна. Дже Хёк врезался спиной в туалетный столик, косметика посыпалась на пол, зеркало треснуло. — Какого чёрта? — закричал фотограф, пытаясь подняться. Но Чонгук не дал ему времени. Он навис над ним, схватил за грудки и припечатал к стене. Кулак взметнулся в воздух и опустился на лицо Дже Хёка. Раз, другой, третий. Кровь брызнула из разбитого носа, заливая рубашку, стекая на пол. — Ты посмел тронуть моего омегу? — рычал Чонгук, нанося удар за ударом. — Ты посмел прикоснуться к нему? Дже Хёк пытался защищаться, но куда там. Чонгук был в ярости, и эта ярость делала его неудержимым. — Чонгук! — крикнул Тэхён, но голос его утонул в звуках ударов. Альфа отшвырнул окровавленного фотографа на пол и замер, тяжело дыша. Его кулаки были разбиты, костяшки сбиты, но он не чувствовал боли. — Ещё раз приблизишься к нему, — сказал он, нависая над Дже Хёком, — и я убью тебя. Даже не сомневайся. Он повернулся к Тэхёну. Омега стоял, прижавшись к стене, и дрожал. На глазах блестели слёзы, но он держался. Чонгук снял с себя куртку — тёплую, кожаную, пахнущую ладаном — и накинул на плечи Тэхёна. Куртка была огромной, она скрыла всё — и вызывающий наряд, и дрожащее тело, и слёзы. — Прости, — прошептал Чонгук. — Я должен был быть здесь раньше. Он подхватил Тэхёна на руки — легко, словно пушинку — и понёс к выходу. Омега обвил его шею руками, прижался к груди, чувствуя, как бьётся сердце альфы. В коридоре никто не решался поднять на них глаза. Команда студии молча расступалась, провожая их испуганными взглядами. Визажисты, ассистенты, осветители — все замерли, боясь пошевелиться. Чонгук нёс Тэхёна по коридору, по лестнице, через холл. Не останавливаясь, не оглядываясь. Только вперёд. Они вышли на улицу, и холодный воздух ударил в лицо. Тэхён глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются свежестью. Чонгук подошёл к машине и открыл переднюю дверь, чтобы посадить Тэхёна. Но омега вцепился в шею альфы и отрицательно замотал головой, пряча лицо в его плече. Его пальцы дрожали, сжимая ткань куртки, дыхание было прерывистым, неровным. — Не хочу, — прошептал Тэхён. — Не хочу туда. Не хочу один. Чонгук вздохнул, но не потому, что его раздражала реакция омеги. Нет. Он вздохнул от бессилия, от злости на себя, от того, что не приехал вовремя, чтобы предотвратить этот кошмар. Если бы он выехал на десять минут раньше, если бы не задержался в квартире Тэхена, если бы... Он аккуратно закрыл переднюю дверь и открыл заднюю. Залез в салон, усаживая Тэхёна к себе на колени, прижимая его к груди. Омега был лёгким, почти невесомым, и Чонгук чувствовал, как сильно он дрожит. Отодвинул переднее сиденье, чтобы оно не мешало Тэхёну — чтобы омега мог вытянуть ноги, если захочет, но тот только сильнее вжался в альфу, уткнулся носом в его грудь, ища защиту, тепло, безопасность. — Ванилька моя, — шептал Чонгук, гладя его по спине. — Любимый мой. Я здесь. Я не отпущу. Он целовал Тэхёна в макушку, в висок, в щёку, шептал нежности на ухо, хотя у самого всё дрожало от ярости. Злость клокотала где-то глубоко внутри, сжимала грудь, мешала дышать. Но он не мог показать это Тэхёну. Не сейчас. Сейчас нужно было быть мягким, нежным, безопасным. Тэхён потянулся к нему за поцелуем, и альфа не смог отказать. Их губы встретились — сначала робко, неуверенно, а потом всё настойчивее, жарче. Они сплетались языками, Чонгук покусывал губы омеги, заставляя того довольно выдыхать прямо в рот. Тэхён начал ерзать, устраиваясь удобнее, и это движение вызвало низкий, гортанный рык альфы. Чонгук почувствовал, как кровь отливает от головы и приливает к паху. Возбуждение накатило внезапно, остро, требуя выхода. И он понял — Тэхён чувствовал то же самое. Им обоим нужна была разрядка. Сбросить напряжение, забыться, почувствовать друг друга. Омега потянулся к ширинке альфы, дрожащими пальцами расстегнул молнию, высвобождая его орган, который уже налился кровью, твёрдый и горячий. Чонгук одновременно стянул с Тэхёна шорты, оголяя его бёдра, ягодицы, всё то, что скрывалось под вызывающей тканью. Тэхён направил член Чонгука к своей пульсирующей дырочке и медленно, осторожно опустился на него. Он болезненно простонал — без подготовки, без смазки, только природная влага, которая начала активно выделяться, стекая по члену альфы. Стенки были тугими, плохо растянутыми, и каждое движение отдавалось острой болью. Чонгук выцеловывал шею Тэхёна, пытаясь отвлечь его от неприятных ощущений. Губы скользили по нежной коже, язык проводил по пульсирующей жилке, зубы слегка прикусывали мочку уха. Его руки сжимали ягодицы омеги, сильно, почти до боли, словно он хотел перекрыть все прикосновения постороннего альфы. Стереть чужие следы, оставить только свои. — Терпи, маленький, — шептал он. — Сейчас пройдёт. Сейчас будет хорошо. Тэхён кивнул, прикусил губу, и медленно начал двигаться — вверх-вниз, вверх-вниз. Каждое движение давалось с трудом, но постепенно боль отступала, уступая место новым ощущениям. Тепло разливалось по низу живота, стенки привыкали, растягивались, принимая альфу. Они застонали в унисон — Тэхён от удовольствия, Чонгук от того, как туго, как горячо его обхватывало. Ритм ускорился, движения стали смелее, глубже. Омега откинул голову назад, и Чонгук впился губами в его шею, оставляя засосы, отмечая свою территорию. — Мой, — рычал он. — Только мой. — Твой, — выдыхал Тэхён. — Весь твой. Салон машины наполнился звуками — влажными шлепками, стонами, тяжёлым дыханием. За окном проплывали огни ночного города, но они не замечали ничего. Только друг друга. Когда оргазм накрыл их обоих, они замерли, тяжело дыша. Тэхён уткнулся носом в плечо Чонгука, и альфа обнял его, прижал к себе, не выпуская. — Всё хорошо, — прошептал Чонгук. — Я здесь. Я с тобой. Тэхён кивнул, и слёзы, которые он сдерживал, наконец потекли по щекам. Но это были слёзы облегчения. Он был в безопасности. В руках своего альфы. И ничто не могло его тронуть. *** Хон Ха Джун сидел в зале переговоров на сорок пятом этаже небоскрёба, который арендовал для этой встречи. За огромными панорамными окнами раскинулся ночной Сеул — миллионы огней, бесконечные потоки машин, жизнь, которая никогда не затихала. Но альфа не смотрел на город. Его взгляд был устремлён на экран ноутбука, где мерцали цифры, графики, отчёты. Напротив него сидели трое — юристы, финансовые консультанты, представители инвестиционной компании из Нью-Йорка. Говорили они на английском, быстро, уверенно, иногда бросая взгляды на Хона, который отвечал коротко, по делу, без лишних эмоций. — Мистер Хон, вы уверены, что хотите перенести бизнес в США? — спросил один из юристов, седовласый мужчина с острым взглядом. — Это потребует полной реструктуризации, смены юридических лиц, налоговых резиденций... — Уверен, — ответил Хон, и голос его прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. Он не был уверен. Но он знал, что другого выхода нет. Кан добрался до него. Шантажировал, угрожал, требовал. Отец не помог — только усугубил ситуацию, заставив жениться на Бом Гю. А теперь, когда омега начал потихоньку доверять и поверил в то, что Хон сможет хоть как-то помочь, нужно было действовать. — Ваша компания имеет все шансы на успех в Штатах, — продолжил финансовый консультант, молодой альфа с амбициозным блеском в глазах. — Рынок там огромен, конкуренция — да, но у вас уникальное предложение. Если мы правильно выстроим маркетинг... Хон слушал вполуха. Его мысли были далеко — там, где Бом Гю сейчас, наверное, спит. Где Юнги строит планы, как уничтожить Кана раз и навсегда. — Мы сможем завершить все формальности в течение двух месяцев, — сказал юрист. — Если вы подпишете необходимые документы сегодня. Ха Джун кивнул. Он взял ручку, поднёс к первому листу — и замер. Два месяца. Всего два месяца, и он уедет. Навсегда. Оставит этот город, этот бизнес, эту жизнь. Но оставит ли он прошлое? Сможет ли начать всё сначала? И главное — захочет ли Бом Гю ехать с ним? Или предпочтёт остаться здесь? — Мистер Хон? — голос консультанта вывел его из задумчивости. — Да, — ответил альфа, ставя подпись. — Я всё понимаю. Он подписал документы — один за другим, не читая, не вдумываясь. Потому что если бы он начал думать, то, возможно, не смог бы поставить ни одной подписи. — Отлично, — юристы заулыбались, убрали бумаги в портфели. — Мы свяжемся с вами на следующей неделе, чтобы обсудить детали. Хон кивнул, встал, пожал им руки. Проводил до дверей, закрыл за ними и остался один. Зал переговоров был огромным — длинный стол на двадцать мест, кожаные кресла, дорогая техника. Но сейчас он казался пустым, холодным, чужим. Ха Джун подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. Город внизу жил своей жизнью — люди спешили по делам, влюблённые держались за руки, дети смеялись. А он стоял здесь, наверху, и чувствовал себя чужим в этом мире. — Что же я делаю? — прошептал он. Ответа не было. Только тишина и далёкие огни, которые мерцали, как звёзды. Ха Джун направился к выходу. В лифте он смотрел на своё отражение в зеркальных стенах — уставший, постаревший, но живой. Он ещё не сдался. — Два месяца, — сказал он себе. — Ты справишься. Двери открылись, и он шагнул в ночь. Впереди было ещё много дел — нужно было подготовить компанию к переезду, уладить все формальности, найти замену себе. Но главное — нужно было поговорить с Бом Гю. Сказать ему правду. И надеяться, что омега поймёт. Потому что без него этот переезд не имел смысла. Без него эта новая жизнь была пустой. Без него он не хотел начинать сначала.