С тебя начался мой рай

Юнги остановился возле небольшого кафе. Утреннее солнце только начинало золотить крыши домов, и воздух был ещё прохладным, прозрачным. Сегодня утром ему позвонил Сонмин и попросил приехать — поговорить. Голос омеги был тихим, но уверенным, и Юнги понял — дело серьёзное. Поэтому он быстро собрался, оставил Чимина на Джина, который как раз заехал проведать омегу, и направился в кафе, адрес которого сказал Сонмин. Войдя внутрь, Юнги сразу же заметил знакомую рыжую макушку за столиком у окна. Но нахмурился, обнаружив рядом с ним какого-то альфу. Незнакомец сидел напротив Сонмина, расслабленно откинувшись на спинку стула, и что-то говорил, жестикулируя. От него пахло морем — свежим, солёным, немного терпким. Юнги подошёл и сел напротив Сонмина, бросив на альфу быстрый, оценивающий взгляд. Тот не выглядел угрожающе — спокойный, уверенный, с лёгкой улыбкой на губах. Но Юнги это не расслабляло. — Кто это? — сразу задал вопрос Мин, даже не поздоровавшись. — Юнги, это Ушин, мой друг, — Сонмин переводил взгляд с одного на другого. — Ушин, это Юнги. Ушин кивнул, протянул руку. — Приятно познакомиться. Юнги пожал ладонь — крепко, сухо, без лишних эмоций. — Взаимно. Он устало вздохнул, потёр переносицу. Его напрягал этот альфа. Он явно не выглядел ровесником Сонмина — старше, опытнее, увереннее. И тем более Юнги не мог понять, когда младший успел с ним познакомиться. — Юнги, понимаешь, — Сонмин опустил голову, теребя край скатерти. — После того, как ты завёз меня домой, я пошёл в клуб... — В клуб? — переспросил Юнги, и голос его стал жёстче. — Зачем? — Хотел расслабиться, — виновато пробормотал омега. — Я напился и попал в беду, а Ушин помог мне. Юнги нахмурился ещё сильнее. Он не смог быть с Сонмином, когда был нужен ему, и это бесило. Бесило, что омеге пришлось искать утешения у незнакомца. Бесило, что он, Юнги, не предусмотрел этого. Бесило, что рядом с Сонмином сидит какой-то альфа, который уже успел стать для него важнее, чем Юнги. — Он намного старше тебя, — Юнги не пытался скрывать, что ему не нравится Ушин. В его голосе послышались холодные нотки. — Он твой ровесник, — сразу же ответил Сонмин, поднимая голову. — И он не сделал мне ничего плохого. Наоборот, спас. Юнги тяжело вздохнул и замолчал. Ему нужно было немного времени, чтобы переварить информацию. Он смотрел на Сонмина — на его решительный взгляд, на то, как он сжимает край стола, как его плечи напряжены. Омега не отступит. Он уже всё решил. — Мы бы хотели поехать на море, — забормотал Сонмин, и голос его стал тише, неувереннее. — Я бы хотел развеяться и отдохнуть. Ты же сам говорил, что мне нужно в отпуск. — Я не могу тебя отпустить с альфой, которого ты знаешь пару дней, — вздохнул Юнги, потирая переносицу. — Это опасно. — Я понимаю твои опасения, — вмешался Ушин, и голос его был спокойным, уважительным. — Но я не причиню ему вреда. Я только хочу помочь. — С чего мне тебе верить? — Юнги посмотрел на него в упор. — Ни с чего, — ответил Ушин. — Но я готов доказать. Спрашивайте что угодно. Проверяйте. Я отвечу на любые вопросы. Юнги задумался. Он смотрел на альфу, на его открытый взгляд, на спокойную позу, и что-то внутри подсказывало — этот человек не врёт. Но интуиция часто ошибалась. А рисковать Сонмином он не мог. — Ты уверен? — спросил Юнги у Сонмина, поворачиваясь к нему. — Уверен, — ответил омега, и в его голосе не было сомнений. — Я доверяю ему. Юнги молчал долго, очень долго. В кафе было тихо, только музыка играла где-то на фоне да чашки позвякивали. Он смотрел на Сонмина, на его решительное лицо, и понимал — если он запретит, омега всё равно поедет. Может, даже без его благословения. И тогда он потеряет его окончательно. Юнги уже взялся за край стола, собираясь встать, но замер, взглянув на Сонмина. Омега сидел, опустив голову, и теребил край скатерти — жест, который Юнги знал с тех пор, как Сонмин появился в его доме. Это было волнение. Страх. И ещё что-то — надежда, которую он боялся показать. — Тогда я подготовлю всё, что нужно, — сказал Юнги, и голос его стал мягче, хотя внутри всё ещё бушевала буря. — Я напишу, когда забронирую самолёт, ключи от дома возле моря, деньги. Сонмин поднял голову, и в его глазах мелькнуло удивление. — Дом у моря? — переспросил он. — Да, — кивнул Юнги. — У меня есть небольшой дом в Пусане. Рядом с пляжем. Там тихо, спокойно. Никто не будет мешать. — Юнги... — начал Сонмин, но альфа перебил его. — Хотите на море — езжайте в Пусан, — твёрдо сказал он. — Так хотя бы я буду спокоен. Он перевёл взгляд на Ушина, который молча слушал, не вмешиваясь. — Я не знаю тебя, — сказал Юнги. — Но если Сонмин тебе доверяет, я дам шанс. Не подведи. Ушин кивнул. — Не подведу, — ответил он. Юнги встал, одёрнул пиджак. Посмотрел на Сонмина долгим взглядом. — Ты знаешь, что я всегда рядом, — сказал он. — Если что-то пойдёт не так, звони. В любое время. — Спасибо, — прошептал Сонмин, и его глаза заблестели. Юнги кивнул, развернулся и направился к выходу. У двери он остановился, обернулся. — И Сонмин... — сказал он. — Будь счастлив. Ты заслуживаешь этого. Он вышел на улицу, и холодный воздух ударил в лицо. Юнги глубоко вдохнул, чувствуя, как внутри всё ещё клокочет тревога. Но он знал — он сделал правильный выбор. Сонмин должен был сам решать свою судьбу. А он, Юнги, должен был отпустить. Хотя бы на время. Он сел в машину, завёл двигатель и поехал домой. Мысли его были заняты Чимином — как он там, не боится ли, не плачет ли. И Сонмином — улетит ли он, вернётся ли, будет ли счастлив. — Всё будет хорошо, — сказал он себе. — Должно быть хорошо. Он нажал на газ и влился в поток машин. Впереди был новый день. И новые заботы. Но где-то там, в Пусане, его дом ждал Сонмина. И, может быть, это был шанс для всех. Начать сначала. Сегодня Юнги ещё нужно было съездить к спасённым омегам, а затем в бордель. Но мысли то и дело возвращались к Чимину. Он вспоминал, как омега сидел на диване, сжавшись в комок, когда Юнги уходил. Как его глаза смотрели с такой надеждой и одновременно страхом. Как он не мог уснуть в прошлый раз, пока альфа не посидел рядом. Юнги не мог оставить омегу одного. Не сейчас. Не после всего, что случилось. Поэтому альфа решает после того, как навестит омег, ехать домой. Дорога до нужного дома заняла минут двадцать — он гнал, не замечая светофоров, только бы побыстрее разобраться с делами. Припарковавшись, заглушил мотор и вышел из машины. Холодный воздух ударил в лицо, но он не обратил внимания. В подъезде он вошёл в лифт и поднялся на нужный этаж. Коридор был пустым, только редкие звуки из соседних квартир нарушали тишину. Без проблем нашёл нужную квартиру — запомнил адрес с первого раза — и открыл дверь своим ключом. *** Джин с самого утра хлопотал возле Кан Тэ и Мин Су, помогая омегам. Он приехал затемно, когда город ещё только просыпался, и сразу принялся за дело — проверил повязки, сменил лекарства, приготовил свежее бельё. Временное убежище для спасённых омег стало почти домом — чисто, светло, пахнет травами и стерильностью. Джин старался создать атмосферу покоя, чтобы они чувствовали себя в безопасности. Он зашёл в комнату, мягко ступая по скрипучим половицам. — Как вы себя чувствуете? — спросил омега, заходя в комнату. Кан Тэ лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и только повернул голову, когда Джин вошёл. Мальчик выглядел бледным, под глазами залегли тени, но взгляд был уже не таким пустым, как в первые дни. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла слабой, едва заметной. — Лучше, — прошептал он. — Спина почти не болит. Только когда двигаюсь. — Это хорошо, — улыбнулся Джин, садясь на край кровати. — Значит, заживает. Скоро сможешь вставать и ходить. Рядом на соседней койке лежал Мин Су. Он не спал — смотрел в потолок пустыми глазами, как делал это почти всё время. Джин заметил, что его раны заживают медленнее — не только физические, но и душевные. Старший омега почти не разговаривал, не жаловался, не просил о помощи. Просто лежал и ждал. Чего — неизвестно. — Мин Су, — позвал Джин, наклоняясь к нему. — Как вы сегодня? Омега медленно повернул голову, посмотрел на Джина. В его глазах всё ещё была пустота, но что-то дрогнуло — может быть, искра жизни. — Живы, — ответил он хрипло. — Спасибо. Джин взял его за руку, сжал пальцы. — Вы сильный, — сказал он. — Вы справитесь. Мин Су ничего не ответил, но его рука слегка сжала ладонь Джина в ответ. Это был маленький шаг, но он давал надежду. Кан Тэ приподнялся на локтях, зашипел от боли, но не лёг обратно. — Джин-хён, — позвал он. — А когда можно будет встать? Я хочу помыться. Джин улыбнулся — такая обычная просьба, но для этого мальчика она означала так много. Желание быть чистым, ухоженным, нормальным. — Сегодня вечером, — сказал Джин. — Я помогу. Только осторожно, не спеша. Кан Тэ кивнул и опустил голову на подушку. Его глаза блестели — то ли от слёз, то ли от надежды. Джин осмотрел их раны, поменял повязки, проверил, не началось ли воспаление. Раны заживали — медленно, но верно. Главное было не допустить инфекции. — Старайтесь пить больше воды, — сказал он. — И есть. Силы нужны. Кан Тэ послушно кивнул, а Мин Су даже не пошевелился. Джин вздохнул, но ничего не сказал. — Я приготовлю завтрак, — сказал он, вставая. — Бульон, рис, овощи. Лёгкое, но сытное. — Спасибо, — тихо сказал Кан Тэ. — Не за что, — ответил Джин. Он вышел из комнаты и направился на кухню. Там уже стояли кастрюли, овощи, рис. Джин начал готовить, стараясь не думать о том, сколько боли пришлось пережить этим омегам. Сколько ещё предстоит. Через полчаса завтрак был готов. Джин разлил бульон по тарелкам, нарезал рис, аккуратно разложил на подносе и отнёс в комнату. — Приятного аппетита, — сказал он, ставя поднос на тумбочку между койками. Кан Тэ с трудом сел, опираясь на подушки, и взял ложку. Мин Су не двигался. — Мин Су, — позвал Джин. — Нужно есть. Омега медленно, словно через силу, приподнялся. Его руки дрожали, когда он взял ложку, но он начал есть — медленно, с трудом, но начал. Джин смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое. Они живы. Они едят. Они борются. — Спасибо вам, — сказал Кан Тэ, отодвигая пустую тарелку. — За что? — спросил Джин. — Что вы нас не бросили. Что вы здесь. Джин подошёл, погладил мальчика по голове. — Я никогда вас не брошу, — сказал он. — Вы теперь мои пациенты. А я своих не бросаю. Кан Тэ улыбнулся — впервые за долгое время светло, по-настоящему. Мин Су молчал, но доел всё до конца. Джин убрал посуду, вытер стол и сел рядом. — Всё будет хорошо, — сказал он. — Вы увидите. Кан Тэ кивнул, а Мин Су закрыл глаза. Джин сидел, смотрел на них и думал о том, как хрупка жизнь. Но как же она прекрасна, когда есть ради кого жить. Через какое-то время послышался поворот ключа в двери — металлический щелчок, от которого у Джина сердце пропустило удар, но он тут же узнал этот звук. Свой, знакомый. Юнги. Дверь открылась, и в квартиру вошёл альфа, стряхивая с пальто капли осеннего дождя. Джин вышел навстречу. — Ну как вы тут? — спросил Юнги, снимая обувь. Голос его был усталым, но в глазах мелькнуло беспокойство — он всегда переживал за тех, кого взял под свою защиту. Джин улыбнулся — устало, но тепло. — Всё нормально, — ответил он. — Кан Тэ сегодня улыбался. Настоящей улыбкой. Мин Су молчит, но поел сам. Без уговоров. Юнги кивнул, повесил пальто на крючок и прошёл в комнату, стараясь ступать тихо. Джин шёл следом, наблюдая, как альфа останавливается в дверях и смотрит на лежащих омег. Кан Тэ дремал, свернувшись калачиком, прижимая к груди край одеяла. Мин Су лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, но когда Юнги вошёл, перевёл взгляд на него. В этом взгляде не было страха — только тяжёлая, глубокая усталость. — Как самочувствие? — спросил Юнги, подходя к койке Мин Су. — Живы, — ответил тот, и голос его прозвучал чуть твёрже, чем в прошлый раз. — Это главное, — кивнул Юнги. Кан Тэ пошевелился, открыл глаза. Увидев Юнги, он попытался приподняться, но альфа жестом остановил его. — Лежи, — сказал он мягко. — Не надо. — Я хотел поблагодарить, — прошептал Кан Тэ. — За то, что вы нас вытащили. Юнги сел на край его кровати, осторожно, чтобы не потревожить. — Не меня благодарите, — сказал он. — Джин сделал больше. И те, кто помогал. — Джин-хёна мы уже поблагодарили, — улыбнулся мальчик. — Теперь ваша очередь. Юнги хотел отмахнуться, но посмотрел в глаза Кан Тэ — такие молодые, но уже такие взрослые — и кивнул. — Пожалуйста, — сказал он. — Но лучше благодарите тем, что будете жить. По-настоящему. Не выживать, а жить. Кан Тэ кивнул, и его глаза заблестели. Но слёз он не пустил. Юнги проверил повязки — Джин сделал всё аккуратно, чисто. Поговорил с омегами о том, что их ждёт: переезд за границу, новые документы, новая жизнь. Кан Тэ слушал с любопытством, задавал вопросы. Мин Су молчал, но не отворачивался. — Я должен ехать, — сказал Юнги, вставая. — Джин, ты останешься? — Да, — кивнул Джин. — Побуду с ними ещё. Юнги направился к выходу, он уже взялся за дверную ручку, собираясь уходить, но вдруг замер. В голове что-то щёлкнуло — он вспомнил, что не сказал самого главного. Повернулся, обвёл взглядом комнату, задержался на Кан Тэ, который смотрел на него сонными, но внимательными глазами. — Я скоро всё подготовлю, и вы улетите отсюда, — вдруг заговорил Юнги. Голос его был ровным, но в нём чувствовалась та особая твёрдость, которая появлялась, когда он принимал важное решение. — Кан Тэ, я связался с твоим папой. В следующий раз он придёт со мной. Услышав это, глаза маленького омеги наполнились слезами. Крупными, прозрачными, они дрожали на ресницах, но не падали. Он смотрел на Юнги, не веря, боясь поверить, боясь, что это сон, который развеется, стоит только моргнуть. — Папа? — прошептал Кан Тэ. Голос его сорвался, стал тонким, детским — таким, каким и должен быть у шестнадцатилетнего мальчика. — Мой папа? Он... он жив? Он искал меня? Юнги кивнул, подошёл ближе и сел на край кровати, осторожно, чтобы не потревожить. — Жив, — сказал он. — Искал. Всё это время искал. Он приезжал в больницу, когда ты там лежал. Я встретил его. Он плакал, просил помочь. Мы нашли тебя. Кан Тэ сжал край одеяла, и слёзы наконец потекли по его щекам — быстрые, горячие, обжигающие. — Я думал... я думал, что он забыл меня, — всхлипнул мальчик. — Думал, что он не хотел меня искать. — Хотел, — твёрдо сказал Юнги. — Очень хотел. Но не знал, где ты. Кан спрятал тебя хорошо. Кан Тэ закрыл лицо руками, и его плечи затряслись от рыданий — не от боли, от облегчения. Джин подошёл, сел рядом, обнял его, прижал к себе. — Всё хорошо, — шептал он. — Ты скоро увидишь папу. Всё будет хорошо. Мин Су лежал на соседней койке, смотрел на них и молчал. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, зависть, может быть, надежда, что и его кто-то ищет. Но он ничего не сказал. Юнги перевёл взгляд на него. Тишина в комнате стала тяжёлой, почти осязаемой. Кан Тэ уже перестал плакать, только иногда всхлипывал, уткнувшись в плечо Джина. Мин Су лежал на своей койке, глядя в потолок, и казалось, что он спит — глаза закрыты, дыхание ровное. Но когда Юнги вновь взялся за дверную ручку, собираясь выйти, раздался его голос — тихий, хриплый, но твёрдый. — Юнги-сси, можно с вами поговорить? — внезапно заговорил Мин Су. Юнги замер. Обернулся. Старший омега сидел на кровати, свесив ноги, и смотрел на него. В его глазах больше не было пустоты. Там горел огонь — слабый, но живой. — О чём? — спросил Юнги, возвращаясь в комнату. Мин Су перевёл взгляд на свои руки — изрезанные, с обломанными ногтями, с въевшейся грязью. — Я хочу вернуться к Кану, — сказал он, и каждое слово давалось ему с трудом, как будто он переступал через себя. Услышав это, Кан Тэ резко поднял голову, посмотрел на старшего и отчаянно замотал головой. — Мин Су-хён! — воскликнул он, и голос его сорвался. — Он же вас убьёт! Не возвращайтесь туда! Пожалуйста! Мин Су посмотрел на него — долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде было столько боли, что у Джина перехватило дыхание. — Я знаю, — сказал Мин Су. — Но если вы правда хотите его засадить, вам нужны доказательства. А я могу их достать. — Ты с ума сошёл? — Юнги подошёл ближе, сел на край койки напротив. — Ты еле жив. Какие доказательства? Тебя убьют раньше, чем ты успеешь что-то сделать. — Я знаю, где он хранит документы, — Мин Су говорил спокойно, слишком спокойно для человека, который только что предлагал вернуться в ад. — Знаю коды, пароли, имена. Я долго там работал. Я всё запомнил. — И поэтому ты хочешь вернуться? — Юнги смотрел на него, пытаясь понять, что движет этим омегой. — Хочу, чтобы он ответил, — сказал Мин Су, и в его голосе появилась такая ненависть, что Кан Тэ вздрогнул. — За меня. За Кан Тэ. За всех, кто погиб. Я хочу, чтобы он гнил в тюрьме. — Хён, — прошептал Кан Тэ, и по его щеке снова потекли слёзы. — Не надо. Пожалуйста. Мы найдём другой способ. — Другого способа нет, — Мин Су покачал головой. — Юнги-сси, вы знаете, что я прав. Юнги молчал. Он знал. Доказательств было недостаточно. Свидетели боялись говорить. А Кан был хитрой сволочью, которая умела заметать следы. — Я не могу тебя отпустить, — сказал он наконец. — Ты нужен мне живым. — Я вернусь, — ответил Мин Су. — Я обещаю. — Не обещайте, — покачал головой Юнги. — Этого я не могу обещать даже себе. Он встал, подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. — У тебя есть неделя, — сказал он. — Чтобы прийти в себя. Чтобы набраться сил. Если через неделю ты захочешь вернуться так же сильно — мы поговорим. — Хорошо, — кивнул Мин Су. Юнги повернулся к нему. — Но знай, — сказал он. — Ты не один. Если что-то пойдёт не так, я вытащу тебя. Даже если придётся идти на штурм. Мин Су кивнул, и в уголках его глаз блеснули слёзы. Он быстро смахнул их, отворачиваясь. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что, — ответил Юнги. Кан Тэ смотрел на них, и его сердце разрывалось. Он не хотел, чтобы Мин Су возвращался. Но он понимал — иногда жертвы нужны. Чтобы спасти других. — Я пойду с вами, — вдруг сказал он. — Нет, — отрезал Юнги. — Но... — Нет, Кан Тэ. Ты нужен своему отцу. Ты нужен живым. Кан Тэ замолчал, опустил голову. — Всё будет хорошо, — прошептал Джин, прижимая младшего к себе. — Ты увидишь. Юнги вздохнул, поправил пиджак. — Мне нужно идти, — сказал он. — Думайте над моими словами. Он вышел, и дверь за ним закрылась. Кан Тэ посмотрел на Мин Су. Старший омега лежал, глядя в потолок. — Хён, — позвал он. — М? — Вы правда вернётесь? Мин Су повернул голову, посмотрел на него. — Вернусь, — сказал он. — Но сначала я выживу. А потом уничтожу его. Кан Тэ кивнул и закрыл глаза. В комнате было тихо. Только дождь стучал по стеклу, да где-то вдалеке слышались шаги. *** За окном уже давно село солнце, а Юнги всё ещё не было. Чимин смотрел на тёмное стекло, за которым город сверкал огнями, и чувствовал, как внутри разрастается тревога. Не то чтобы он ждал. Хотя нет. Как бы сильно ни пытался убедить себя в том, что не ждал альфу, это было не так. Надежда поселилась в его ещё до конца не окрепшем теле с того самого момента, как альфа привёз его в свой дом. Сначала он думал, что Юнги просто задерживается на работе. Потом — что у него важные дела. Потом — что он, наверное, забыл про него. Но каждый раз, когда Чимин слышал шум за окном или шаги в подъезде, сердце его замирало в надежде, а потом снова начинало биться с утроенной силой. Омега уже сделал всё, что можно было: полистал ленту в телефоне, посмотрел все передачи, которые показывали по телевизору, поужинал, убрал за собой, помыл посуду, покормил Тана. Котёнок наелся и теперь мурлыкал у него на коленях, свернувшись тёплым комочком. Чимин даже обнаружил в квартире комнату, куда ещё ни разу не заходил и не осмелился зайти без разрешения альфы. А Юнги всё не было. Чимин сидел в гостиной, смотрел какую-то передачу, даже не вникая в смысл, и машинально гладил Тана. Рука двигалась сама собой, мягко, успокаивающе, но мысли были далеко. Где он? Что делает? Почему не приходит? Услышав щелчок дверного замка, Чимин вздрогнул. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Он выключил телевизор — резко, не глядя, ткнул кнопку на пульте — и побежал в прихожую. Босиком, в одной футболке Юнги, с растрёпанными волосами и горящими глазами. На пороге стоял альфа. Он зашёл почти бесшумно, стараясь не шуметь, видимо, надеясь, что младший уже спит. Но не тут-то было. — Чимин? — Юнги нахмурился, увидев его. — Ты опять не спишь? Чимин опустил голову, чувствуя, как к щекам приливает жар. Ему было стыдно, что его застали. Что он не смог притвориться спящим. Что он так явно ждал. Но лицо Юнги сразу смягчилось. Усталость, которая была в его глазах, немного отступила. — Прости, — сказал он. — Я приехал слишком поздно. Немного задержался. — Вам не за что извиняться, — замялся Чимин, теребя край футболки. — Я просто... я не хотел спать. Юнги посмотрел на него долгим взглядом, и что-то дрогнуло в его глазах — тепло, почти нежность. — Пошли в комнату, — сказал альфа, снимая обувь. Чимин кивнул и пошёл в комнату, то и дело оглядываясь, чтобы убедиться, что альфа следует за ним. Он не хотел оставаться один. Даже на минуту. Даже сейчас, когда Юнги был рядом. В комнате омега забрался на кровать, устроился поудобнее. Обнял розового единорога — того самого, что принёс Хосок, — прижал его к груди и накрылся одеялом. Тан, почувствовав, что хозяин укладывается, тут же запрыгнул на кровать, свернулся клубочком у его ног и замурчал. — Закрывай глаза, — сказал Юнги, садясь на край кровати. Чимин послушно закрыл, но его ресницы подрагивали. Он не спал. И Юнги знал это. — Я здесь, — тихо сказал альфа. — Я никуда не уйду. Юнги сел на край кровати, осторожно, чтобы не продавить матрас слишком сильно. Он смотрел на омегу, который лежал с закрытыми глазами, но знал — Чимин не спит. Его ресницы подрагивали, дыхание было слишком ровным, чтобы быть настоящим. Но Юнги не торопил. Он просто сидел рядом, чувствуя тепло, которое исходило от хрупкого тела, и думал о том, как же сильно этот омега изменил его жизнь. Как тишина в квартире стала не пугающей, а уютной. Как возвращаться домой теперь хотелось быстрее. Тишина затягивалась, и Юнги решил нарушить её. — Поедешь со мной завтра к Чонгуку? — внезапно заговорил альфа. Голос его был тихим, спокойным. Чимин приоткрыл один глаз, потом оба. Смотрел на Юнги с удивлением. — Завтра выходные. Мы собираемся у Чонгука с Тэхёном на кинопоказ, — пояснил Юнги. — Будем смотреть кино, есть пиццу, пить колу. — А мне можно? — переспросил Чимин, и в его голосе послышалась робкая надежда. Юнги улыбнулся — мягко, тепло. — Конечно, можно. Ты же теперь часть нашей компании. Ребята будут рады. Чимин опустил взгляд на единорога, погладил его по розовой гриве. Пальцы его дрожали — то ли от волнения, то ли от страха. — А они... они не будут против? — спросил он. — Я ведь... я чужой. — Ты не чужой, — твёрдо сказал Юнги. — Ты свой. И никто не будет против. Я обещаю. Чимин поднял голову, посмотрел на альфу. В его глазах мелькнуло что-то — благодарность, наверное. Или надежда. — Хорошо, — сказал он. — Я поеду. — Вот и отлично, — кивнул Юнги. — А теперь спи. Завтра будет долгий день. Чимин кивнул и снова закрыл глаза. Но на этот раз его дыхание стало глубже, ровнее. Он расслабился, чувствуя, что рядом есть кто-то, кто защитит. Кто не бросит. Он сидел так долго, пока дыхание Чимина не стало ровным, пока его плечи не расслабились, пока единорог не выпал из ослабевших рук. Тан тоже уснул, свернувшись клубочком. Юнги осторожно поправил одеяло, укрывая омегу, и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. На кухне он налил себе воды, сел за стол и уставился в окно. Ночь была тёмной, но звёзды горели ярко. *** Внутри комнаты царил полумрак, уютно разбавленный мягким светом от проектора, который Чонгук уже настроил на белой стене. Тёплые золотистые лампочки по углам приглушали резкость теней, делая пространство по-домашнему камерным. Большой угловой диван из дышащей ткани песочного оттенка манил своей глубиной — на нём уже гнездились пледы с невесомым ворсом и несколько декоративных подушек. Журнальный столик из массива дерева ломился от снеков: мисочки с попкорном, чипсами, мармеладными мишками и солёными крендельками теснились рядом с бутылками содовой и домашним лимонадом. Чуть поодаль, у стены, деликатно поблёскивал дверцей мини-холодильник, где на средней полке аккуратно стояли охлаждённое пиво и бутылка белого вина — так, на всякий случай, хотя они действительно почти не пили. Чонгук обвёл комнату последним взглядом: проверил, ровно ли лежат пледы, достаточно ли салфеток, не заблокирован ли проход к розетке. Тишину разрезал щелчок замка — дверь приоткрылась, пропуская внутрь сначала аромат уличной свежести, а затем Тэхёна. На лице Чонгука будто зажгли свет. Улыбка расцвела мгновенно — тёплая, немного озорная, та, что появлялась только при виде этого омеги. Он сделал шаг, другой, оказался рядом, обхватил Тэхёна за талию, чувствуя под пальцами знакомую худобу и тепло даже сквозь свитер. Их губы встретились легко, но альфа не собирался отпускать сразу — он углубил поцелуй, чуть наклонив голову, одной рукой скользнув выше, к лопаткам. Тэхён выдохнул ему в рот, расслабился и прижался всем телом — от груди до бёдер, словно хотел сократить расстояние до невозможного. — Мы походу не вовремя, — раздался с порога голос, чуть насмешливый и явно ни капли не смущённый. Чонгук оторвался от пухлых губ, ещё ощущая их солоноватый привкус, и поднял взгляд. Поверх светлой макушки Тэхёна виднелись две фигуры: Намджун, уже начавший стаскивать шарф, и Джин с мерцающей в уголках глаз улыбкой. — А Юнги с Чимином где? — спросил Чонгук, в голосе — ни растерянности, ни неловкости, только спокойная уверенность. Будто ничего особенного не произошло. — Они скоро приедут, — Джин потянул вниз молнию на пальто, и Намджун тут же подхватил ткань с плеч, терпеливо дожидаясь, пока омега высвободит руки. Чонгук последний раз коротко чмокнул Тэхёна в губы — совсем легко, для себя — и отпустил, чувствуя, как омега нехотя отстраняется, но всё же улыбается уголками губ. Намджун, с заметной нежностью в каждом движении, помог Джину снять пальто — мягко стянул с плеч, аккуратно перекинул через локоть, повесил на крючок у входа. Его ладонь на секунду задержалась на пояснице омеги, пока они шли к дивану. Джин опустился первым, уютно поджав ноги, а Намджун сел рядом, и омега тут же прильнул к его груди — так естественно, словно там всегда было его место. Голова Джина легла на широкую грудь альфы, длинные пальцы Намджуна принялись медленно перебирать волосы любимого, отчего тот прикрыл глаза. Комната наполнилась тихим, домашним сопением. Не прошло и минуты — щёлкнула дверь. На пороге стоял Мин Юнги, чуть сутулясь, в чёрном длинном пальто, а за его спиной, словно прячась, маячил Чимин — круглощёкий, с ямочками на щеках, которые сейчас были напряжены от смущения. Тэхён увидел друга и забыл обо всём на свете — отстранился от Чонгука резко, метнулся к Чимину, чуть не споткнувшись о порог, и повис у него на шее, что-то зашептав на ухо. — А Хосока не будет? — Джин приподнял голову от груди Намджуна и повернул её к Юнги. Юнги коротко мотнул головой, даже не обернувшись. Всё его внимание было приковано к Чимину, который так и стоял позади, переминаясь с ноги на ногу, стискивая обеими руками переноску с Таном — внутри чёрный комочек с блестящими бусинками глаз нетерпеливо царапал стенки. Челюсть Чимина слегка дрожала — не то от холода после улицы, не то от количества людей в комнате. Тэхён осторожно взял друга за руку — пальцы Чимина были ледяными — и потянул за собой к дивану, уже по пути шепча: «Иди, иди, тут место есть, я рядом буду». Чимин послушно сделал несколько шагов, но так и не поднял глаз. Чонгук перевёл взгляд на Юнги — и замер. Альфа смотрел вслед Чимину, и в его взгляде плескалось что-то такое, от чего у самого Чонгука потеплело в груди: не просто забота, не привычная защита альфы перед омегой. А что-то тёплое, текучее, глубокое — будто этот взгляд знал Чимина насквозь, от первых детских страхов до последних ночных тревог. Словно всё пространство комнаты сузилось для Юнги до одного маленького омеги с переноской в руках. Все устроились напротив стены, куда светил проектор. Белое полотно ещё пустовало, но в воздухе уже пахло вечерним киносеансом — уютом, попкорном и предвкушением. Намджун с Джином сидели на диване, уютно расположившись в углу. Джин поджал под себя ноги и прижался плечом к альфе, чувствуя, как его тепло успокаивает. Намджун обнял его за плечи, поглаживая большим пальцем, и они смотрели, как остальные устраиваются. Тэхён провёл Чимина к дивану, легонько подталкивая его в спину. Омега двигался неуверенно, поглядывая по сторонам, но не отступал. Он сел на край дивана, стараясь занять как можно меньше места, и осторожно достал из переноски Тана. Котёнок, почувствовав знакомый запах, сразу же залез к омеге на колени, свернулся клубочком и довольно замурчал. Чимин опустил на него руку, поглаживая мягкую шёрстку, и это движение его немного расслабило. Тэхён сел на пуфик возле дивана, поджав ноги, и с интересом оглядел всех. Юнги подошёл к дивану, задержался на секунду, а потом осторожно сел рядом с Чимином. Он специально оставил небольшое расстояние между ними — не касался, не дышал в спину, не делал резких движений. Чтобы не спугнуть. Чимин покосился на него, но не отодвинулся. Только чуть слышно выдохнул, и напряжение в его плечах немного спало. Чонгук устроился на пуфике рядом с Тэхёном, приобнял омегу за талию и притянул к себе. Тэхён довольно вздохнул, откинулся на его грудь и положил голову на плечо альфы. — Все готовы? — спросил Чонгук, беря пульт от проектора. — Давай уже, — улыбнулся Джин. — А то мы сейчас уснём, пока ты настраиваешь. — Я не настраиваю, я проверяю, — Чонгук усмехнулся. — Проверяй быстрее, — вставил Намджун. Тэхён хихикнул, и Чимин тоже улыбнулся — робко, едва заметно, но улыбнулся. Юнги заметил это и почувствовал, как внутри разливается тепло. Он не смотрел на Чимина, чтобы не смущать, но боковым зрением видел, как тот расслабляется. Чонгук нажал кнопку, и на стене замелькали кадры — старый фильм, который выбрал Тэхён. Свет погас, и комната погрузилась в мягкий полумрак, освещаемый только экраном. Чимин погладил Тана, и котёнок замурчал громче. Рядом сидел Юнги — близко, но не слишком. Чувствовался его запах — чёрный чай с перцем, тёплый, успокаивающий. — Это хороший фильм, — тихо сказал Юнги. Чимин кивнул, не отрывая взгляда от экрана. Они смотрели кино. Иногда кто-то смеялся, иногда перебрасывались короткими фразами. Тэхён комментировал самые смешные моменты, Джин подкалывал его в ответ, а Намджун молча улыбался. Чимин не понимал половины шуток, но ему было хорошо. Просто — хорошо. Сидеть в тепле, слушать чужой смех, чувствовать, что он не один. В какой-то момент его веки отяжелели. Он попытался бороться со сном, но тело не слушалось. Голова склонилась, и он не заметил, как его плечо коснулось плеча Юнги. Альфа замер. Но не отодвинулся. Чимин вздохнул и закрыл глаза. Тан замурчал громче. Фильм всё шёл, но Чимин уже не смотрел. Он провалился в сон — спокойный, без кошмаров, такой, которого у него не было долгие годы. Юнги осторожно поправил плед, который лежал рядом, и накинул его на плечи Чимина. — Пусть спит, — тихо сказал он. Никто не возражал. Только Тэхён улыбнулся и прижался к Чонгуку. Ночь была тихой. Кино шло своим чередом. А Чимин спал, впервые за долгое время чувствуя себя в полной безопасности. *** Тэхён держался за тележку и толкал её вперёд, проходя мимо стеллажей с едой. Магазин был почти пустым — только редкие покупатели бродили между рядами, и это создавало ощущение уединённости, будто они были здесь вдвоём. Чонгук шёл сзади, упираясь двумя руками в ручку тележки по бокам от Тэхёна, буквально обнимая его со спины. — Что мой ванилька хочет? — шептал Чонгук, наклоняясь к уху омеги. Голос его был низким, вкрадчивым, и от этого дыхания по спине Тэхёна бежали мурашки. Омега молча указывал пальчиком на всякие вкусняшки — чипсы, шоколадки, зефир в розовой упаковке, — и те сразу же летели в тележку. Чонгук лишь кивал на прихоти своего омеги и брал всё, что тот хотел. Иногда он добавлял что-то своё — фрукты, сок, что-то полезное, на что Тэхён тут же надувал губы, но спорить не решался. Когда они уже подходили к кассе, Чонгука окликнули. — Чонгук-ши! Пара остановилась, и они повернулись в сторону, откуда позвали альфу. Перед ними стоял омега, лет двадцати, в джинсах и сером худи. Но даже в мешковатой одежде он выглядел изящно — точеные скулы, длинная шея, тонкие пальцы, которыми он поправлял выбившуюся прядь волос. — Чонгук-ши, — улыбнулся омега, подходя ближе. Улыбка была широкой, почти сияющей, и во взгляде читалось обожание. — Су Хёк, — улыбнулся Чонгук в ответ, посмотрев на омегу. Тэхён напрягся. Он вцепился в тележку так, что его костяшки побелели, а брови сошлись на переносице. Он не знал, кто этот омега. Не знал, откуда он знает Чонгука. Не знал, почему смотрит на него с таким восхищением. Чонгук, словно почувствовав его состояние, переместил руку с ручки тележки на талию Тэхёна, притягивая ближе. Жест был собственническим, явным — смотри, этот омега со мной. — Как твоё тату? — спросил Чонгук, смотря на Су Хёка. — Всё отлично, я хотел ещё раз вас поблагодарить, — улыбнулся омега, и в его голосе слышалась такая искренняя благодарность, что Тэхён почувствовал укол ревности. Он смотрел на Чонгука с таким обожанием, что Тэхёну захотелось врезать ему. Или, по крайней мере, встать между ними. Но когда Су Хёк перевёл взгляд на Тэхёна, его выражение изменилось. Улыбка стала острее, глаза прищурились, и в них появилось что-то холодное, оценивающее. Омега смотрел на него так, словно хотел его исчезновения. Как будто Тэхён был лишним здесь. Как будто он занял место, которое по праву принадлежало этому Су Хёку. — Это ваш... друг? — спросил Су Хёк, и в голосе его прозвучала лёгкая насмешка. — Мой омега, — ответил Чонгук, сжимая талию Тэхёна сильнее. — Тэхён. — Очень приятно, — Су Хёк кивнул, но в его взгляде не было ни капли удовольствия. Тэхён промолчал. Он просто смотрел на него, чувствуя, как внутри закипает злость. И страх. Маленький, глупый страх, что Чонгук может уйти к кому-то другому. К такому — изящному, красивому, уверенному. — Мы пойдём, — сказал Чонгук, беря тележку. — Хорошего дня. — И вам, — ответил Су Хёк, но его взгляд всё ещё был прикован к Тэхёну. Они развернулись и направились к кассе. Тэхён шёл, не оглядываясь, но чувствовал спиной этот взгляд — тяжёлый, недобрый. — Кто это? — спросил он, когда они отошли подальше. — Клиент, — ответил Чонгук. — Я делал ему тату. Неделю назад. — Он тебя хочет, — сказал Тэхён, и голос его дрогнул. — Неважно, — Чонгук взял его за руку, переплёл пальцы. — Я хочу только тебя. Тэхён кивнул, но внутри всё ещё было тревожно. Он знал, что Чонгук не врёт. Но ревность — это не про логику. Это про страх. Который он никак не мог победить. Они расплатились на кассе, сложили пакеты в тележку и направились к выходу. Тэхён всё ещё молчал, и Чонгук чувствовал это напряжение — в том, как омега сжимал ручку тележки, в том, как его плечи были напряжены, как он смотрел прямо перед собой, не поворачивая головы. Чонгук вздохнул, догнал его и забрал тележку. — Я сам повезу, — сказал он мягко. Тэхён не возражал — просто отпустил ручку и пошёл рядом, чуть сзади. Всю дорогу до машины они молчали. Чонгук открыл багажник, переложил пакеты, потом открыл пассажирскую дверь и посмотрел на Тэхёна. Тот стоял, опустив голову. — Ванилька, — позвал Чонгук. — Посмотри на меня. Тэхён поднял глаза. В них блестели слёзы — не пролитые, но готовые сорваться в любой момент. — Я люблю тебя, — сказал Чонгук. — Не его. Не кого-то другого. Тебя. — Я знаю, — прошептал Тэхён. — Просто... он смотрел на тебя так, будто... — Неважно, как он смотрел, — перебил Чонгук. — Важно, как смотрю я. Он протянул руку, и Тэхён вложил свою ладонь в его. Чонгук помог ему сесть в машину, пристегнул ремень, потом чмокнул в щёку. — Поехали домой. Дорога была тихой. Тэхён смотрел в окно на проплывающие огни, и постепенно напряжение отпускало. Чонгук держал его за руку — одной рукой вёл машину, вторую не отпускал. — Гуки, — позвал Тэхён. — М? — Я ревную, потому что боюсь. Что однажды ты встретишь кого-то лучше. — Нет никого лучше, — ответил Чонгук. — Для меня. Тэхён повернулся к нему, посмотрел в его профиль — острый подбородок, скулы, прямой нос. — Откуда ты знаешь? — Потому что я тебя люблю, — просто сказал Чонгук. — Всё. Машина остановилась у дома. Чонгук помог Тэхёну выйти, взял пакеты, и они поднялись в квартиру. Дома Тэхён разобрал пакеты, разложил продукты по местам. Чонгук стоял у стола, наблюдая за ним. — Хочешь, я приготовлю ужин? — спросил он. — Давай вместе, — ответил Тэхён. Они встали рядом у плиты. Тэхён резал овощи, Чонгук жарил мясо. Перекидывались короткими фразами, иногда касались друг друга — рукой, плечом, бедром. Ужин получился вкусным. Они ели молча, но молчание было спокойным. После ужина Тэхён убрал посуду, а Чонгук включил музыку — тихую, медленную. — Потанцуем? — спросил он. — Здесь? — удивился Тэхён. — Здесь. Чонгук обнял его за талию, и они задвигались в такт мелодии. Тэхён положил голову ему на грудь и закрыл глаза. Альфа поцеловал его в макушку. Они танцевали, пока не стемнело за окном. А потом Чонгук подхватил Тэхёна на руки и отнёс в спальню. — Я люблю тебя, — сказал он, укладывая омегу на кровать. — Я тебя тоже, — ответил Тэхён, притягивая его для поцелуя. И больше они не говорили. Только шептали имена друг друга в темноте. А за окном зажигались звёзды. И мир был прекрасен. Потому что они были вместе. *** Кан сидел в своём кабинете, откинув голову на спинку кресла, и прикрыл глаза. В кабинете царил полумрак — только настольная лампа выхватывала из темноты стопки бумаг, пепельницу, полную окурков, и початую бутылку виски. Шторы были задёрнуты плотно, не пропуская ни лучика дневного света. Кан давно перестал замечать время — день смешался с ночью, ночь — с днём. Он уже не помнил, когда последний раз ездил домой. На него навалилось слишком много, и он никак не мог решить проблемы. Пропавшие омеги, босс, который требовал результатов, Юнги, который продолжал уходить от расправы. Всё это давило, душило, не давало дышать. Тёмные круги под глазами стали такими заметными, что казалось, их можно увидеть за километр. Кожа приобрела землистый оттенок, а морщины на лице придавали альфе ещё лет двадцать. Он выглядел старше своих лет — уставший, сломленный, но внутри ещё тлела злоба, которая не давала ему сдаться. Кан устало потёр переносицу и тяжело вздохнул. Пропавших омег до сих пор не нашли. Они словно испарились, никаких следов. Кан перерыл все свои связи, поднял всех информаторов, но Мин Су и Кан Тэ исчезли, будто их и не было. Это бесило. Злило. Пугало. Телефонный звонок заставил Дон Вона вздрогнуть. Он резко открыл глаза, нащупал трубку и поднёс к уху. — Господин Кан, — послышалось из динамика, и голос помощника звучал взволнованно, но в нём чувствовалось торжество. — Мы перехватили товар Юнги и везём на ваш склад. Кан выпрямился. Сердце забилось быстрее. — Сколько? — спросил он. — Много, господин. Несколько партий. Мы нашли один из его складов. Всё вывезли, оставили только стены. На губах Кана расплылась хищная улыбка. Впервые за долгое время — настоящая. — Хорошо, — сказал он. — Доставьте на склад. Усильте охрану. — Слушаюсь. Кан сбросил вызов и откинулся на спинку кресла. Улыбка не сходила с его лица. — Юнги, — прошептал он. — Ты думал, что я сломался? Нет. Я только начинаю. Он взял бутылку, налил виски в стакан и поднял его к свету. Янтарная жидкость переливалась, обещая скорую победу. — За тебя, Юнги, — сказал он. — Пусть этот день станет началом твоего конца. Он выпил залпом, поставил стакан на стол и взялся за телефон. Нужно было звонить боссу. Докладывать об успехе. Просить прощения за прошлые неудачи. Рука дрожала, но Кан заставил себя успокоиться. Он набрал номер. — Да? — раздался холодный голос на том конце. — Босс, — Кан сглотнул. — Мы нашли склад Юнги. Перехватили товар. — Интересно, — голос стал чуть теплее. — Сколько? — Много, босс. Товара хватит, чтобы закрыть все наши долги. — Хорошо, — сказал босс. — Не подведи снова. — Не подведу. Кан сбросил вызов и выдохнул. Впервые за долгое время он чувствовал себя победителем. Но где-то глубоко внутри всё ещё жил страх. Что это лишь временная удача. Что Юнги ударит в ответ. Что всё может рухнуть в любой момент. Кан отогнал эти мысли. Сейчас — победа. А завтра будет новый день. Он закрыл глаза и позволил себе забыться. Хотя бы на несколько часов. Но сон был тревожным. Ему снились омеги, которых он пытал. Их лица, искажённые болью, их мольбы, их тихие всхлипы. А потом — Юнги. С пистолетом в руке, целящийся прямо в голову. Кан проснулся в холодном поту. За окном уже серело. — Это был просто сон, — прошептал он. — Просто сон. Но дрожь в руках не проходила. *** Чимин проснулся рано. Солнце ещё не взошло, и в комнате царил мягкий полумрак. Он открыл глаза и даже сразу не понял, как оказался на своей кровати. Последнее, что он запомнил, — это как они смотрели фильм у Чонгука с Тэхёном, как он прижимался плечом к Юнги, чувствуя его тепло, как его веки тяжелели, а потом — пустота. Омега медленно сел на кровать и потянулся. Тело было слегка затекшим от неудобной позы, но спал он хорошо — глубоко, без снов, без кошмаров. Тан, заметив, что омега встал, выгнулся, сладко потянулся и спрыгнул с кровати. Котёнок тут же потёрся о его ноги, довольно мурлыча, словно приветствуя новый день. В окно пробивался первый свет — розовато-золотистый, робкий. Солнце только-только поднималось из-за горизонта, и город ещё спал. Было тихо, только редкие машины шуршали шинами за окном да птицы начинали свои утренние трели. Чимин встал с кровати, быстро переоделся — натянул штаны и ту самую чёрную футболку Юнги, которая стала для него чем-то вроде домашней формы. Она была большой, мягкой, пахла альфой, и этот запах успокаивал. Потом на носочках вышел из комнаты, стараясь не шуметь. Тан побежал следом, его коготки тихо цокали по паркету. Юнги в это время обычно уже не было. Альфа вставал рано, уезжал по делам, оставляя Чимина одного в тихой квартире. Но омега всё равно ступал очень тихо, чтобы не разрушать идиллию тишины. Он чувствовал себя немного чужим в этом пространстве, но уже не боялся. Только осторожничал — по привычке, которая въелась в кожу за годы жизни у дяди. Чимин по привычке подкрался к комнате альфы. Он всегда проверял, ушёл ли тот. Если дверь была открыта и в комнате никого — значит, Юнги уже на работе. Если закрыта — значит, он ещё спит. Чимин научился различать эти состояния. Ему было спокойнее знать, что альфа рядом. Но сейчас, приоткрыв дверь, он обнаружил Юнги на месте. Чимин застыл от удивления. Он смотрел на альфу и не мог отвести взгляда. Юнги спал на спине, его лицо было расслабленным, умиротворённым — совсем не таким, как днём, когда он хмурился, думал о делах, решал проблемы. Одна рука лежала поверх одеяла на груди, вторая была вытянута вдоль тела. Волосы чуть растрепались, тени под глазами казались в этом мягком свете не такими глубокими. И его аромат — чёрный чай с перцем — бил в нос с особой силой. Тёплый, терпкий, дурманящий. Он заполнял комнату, смешивался с утренней прохладой и заставлял сердце омеги делать кульбиты. Чимин чувствовал, как кровь приливает к щекам, как дыхание становится чаще. Он никогда не замечал этот запах так остро. Или замечал, но боялся признаться себе. Чимин слегка приоткрыл губы, заворожённый этой картиной. Юнги был красивым — он знал это и раньше, но сейчас, в этом утреннем полумраке, в этой тишине, он казался почти нереальным. Как герой из сна, который вот-вот исчезнет, стоит только моргнуть. Тан коснулся лодыжки Чимина своей мягкой лапкой, и тот вздрогнул, словно очнувшись. Сердце забилось где-то в горле, он быстро прикрыл дверь и отступил на шаг, боясь, что альфа проснулся и заметит его. Тишина. Ничего не изменилось. Чимин выдохнул, прижал руку к груди, пытаясь успокоить сердце. Тан смотрел на него жёлтыми глазами и требовательно мяукал, требуя завтрак. — Тихо, — прошептал омега, подхватывая котёнка на руки. — Разбудишь. Он уткнулся носом в мягкую шёрстку и пошёл на кухню. Но в голове всё ещё стояла картина — спящий Юнги, его расслабленное лицо, его запах, от которого кружилась голова. Чимин не понимал, что с ним творилось. Что это за новое чувство? Откуда оно взялось? И почему он чувствует аромат Юнги так остро? И снова не было ответа. Только Тан мурлыкал в его руках, да за окном вставало солнце, обещая новый день. И, может быть, новые ответы. Чимин прошёл на кухню, опустил Тана на пол и насыпал ему корма. — Кушай, малыш, — улыбнулся Чимин, глядя, как котёнок с жадностью набросился на еду. Тан мурлыкал, довольно виляя хвостом, и омега почувствовал, как тепло разливается в груди. Хоть кто-то его здесь любит. Он решил сделать завтрак. Юнги всегда так много для него делал — готовил, заботился, ждал, пока Чимин перестанет бояться. Теперь пришло время хоть как-то отблагодарить альфу. Пусть маленьким, но искренним жестом. Чимин достал всё необходимое из холодильника — яйца, рис, овощи, немного зелени — и принялся за готовку. Он не был профессиональным поваром, но старался. Резал овощи, взбивал яйца, ставил рис вариться. Движения были неуверенными, но упорными. Он так увлёкся, что даже не заметил, как Юнги вошёл на кухню. Альфа опёрся о косяк, скрестив руки на груди, и наблюдал за Чимином, улыбаясь. В его глазах было тепло — то самое, которое он редко показывал, но которое всегда чувствовалось рядом. Чимин повернулся с тарелкой в руках, чтобы поставить на стол, и увидел Юнги. Сердце пропустило удар. Испуганный, он выронил тарелку. Фарфор с грохотом разбился об пол, осколки разлетелись в стороны. Чимин вздрогнул всем телом, вжал голову в плечи, ожидая крика. Ожидая боли. Ожидая наказания. Юнги оттолкнулся от косяка и собирался сделать шаг, но руки омеги затряслись. Мелко, отчаянно, так, что дрожь передалась всему телу. Чимин сел на корточки и судорожно схватился за осколки, пытаясь убрать — быстрее, быстрее, пока альфа не рассердился. — Прости, я всё уберу, — лепетал омега, даже не заметив, как острый край стекла порезал ему палец. Кровь выступила на коже, но Чимин не чувствовал боли. Только страх. Юнги преодолел расстояние в два шага и схватил Чимина за руку, не давая ему дальше собирать осколки. Омега дёрнулся, поднял голову и посмотрел на альфу. В его глазах, полных боли и страха, скопились слёзы. — Прости, прости, пожалуйста, — всхлипнул Чимин, и голос его сорвался. — Я не хотел. Я всё уберу, честно. Только не... Он не договорил. Слова застряли в горле. Юнги потянулся к нему, чтобы забрать из рук осколок, который омега всё ещё сжимал в здоровой руке. Но заметил, как Чимин зажмурился, словно ожидая удара. Его плечи поднялись, голова втянулась, всё тело сжалось в ожидании боли. Альфа замер. Он сжал челюсть так, что заиграли желваки. Внутри закипала ярость — не на Чимина, а на того, кто сделал с ним это. Кто научил его бояться. Кто превратил обычную разбитую тарелку в катастрофу. — Чимин, — позвал он тихо. Голос его был ровным, хотя внутри всё дрожало. — Открой глаза. Посмотри на меня. Омега не сразу послушался. Его ресницы подрагивали, дыхание было прерывистым. — Я не буду тебя бить, — сказал Юнги. — Никогда. Это была просто тарелка. Её можно заменить. Чимин открыл глаза. В них блестели слёзы, но страха было уже меньше. — Правда? — прошептал он. — Правда, — ответил Юнги. Он аккуратно забрал осколок из его руки, отбросил в сторону. Потом взял порезанный палец, поднёс к свету. — Нужно обработать, — сказал он. — Пошли. Чимин кивнул, всё ещё не в силах вымолвить ни слова. Юнги аккуратно поднял омегу с пола — легко, словно пушинку — и, обходя осколки, вывел его из кухни. Чимин не сопротивлялся, только мелко вздрагивал, прижимаясь к альфе, словно ища защиту. Юнги усадил омегу на диван в гостиной, поправил сползающую футболку. — Сиди, — сказал он мягко. — Я сейчас. Он вышел, а Чимин остался один. Сидел сжавшись, опустив голову, и смотрел перед собой невидящим взглядом. Его плечи ещё мелко дрожали, руки тряслись, на коленях алели капли крови — не его? Неважно. Ему хотелось провалиться сквозь землю. «Разбил тарелку. Поранился. Заставил его волноваться. Идиот. Ничего не умеешь. Только проблемы создаёшь». Альфа зашёл в ванную, взял аптечку — белую коробку с красным крестом, которую всегда держал в шкафчике, — и вернулся к Чимину. Чимин поднял голову, и в глазах его застыл страх. Юнги сел на корточки перед ним, оказавшись ниже, чтобы не нависать. Медленно, осторожно, чтобы не напугать, взял омегу за руку. — Дай посмотрю, — сказал он. И замер. Оказалось, это была не простая царапина. Порез проходил через всю ладонь — от основания пальцев до запястья, и был достаточно глубоким. Кровь текла не сильно, но рана выглядела неприятно. Юнги сжал челюсть. Внутри закипала ярость — не на Чимина, на себя. За то, что не смог уберечь. За то, что омега боится даже просить о помощи. — Чимин, — позвал он тихо. — Ты слышишь меня? Омега кивнул, но смотрел всё ещё с ужасом. — Сейчас я обработаю рану. Будет немного щипать. Потерпи. Чимин зажмурился, но руку не отдёрнул. Юнги открыл аптечку, достал перекись водорода, вату, бинт. Делал всё медленно, спокойно, проговаривая каждое действие. — Сначала промоем. Потом посмотрим, нужно ли зашивать. Он смочил вату перекисью, аккуратно приложил к ране. Жидкость зашипела, и Чимин вздрогнул, но промолчал. Только закусил губу. — Умница, — сказал Юнги. — Почти готово. Он промыл порез, убедился, что стекла внутри нет, наложил стерильную повязку и закрепил пластырем. — Готово, — сказал он, отпуская руку. — Теперь заживёт. Чимин открыл глаза и посмотрел на свою руку — замотанную, но такую родную. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что, — ответил Юнги. — Но в следующий раз, когда разобьёшь тарелку, не трогай осколки. — Я понял, — кивнул Чимин. Юнги улыбнулся, встал, сложил аптечку и посмотрел на Чимина. — Ты в порядке? — спросил альфа. Голос его был мягким, почти невесомым, словно он боялся нарушить тишину. Чимин всхлипнул и закрыл лицо руками. Он сжался в комочек на диване, поджал колени к груди и тихо всхлипывал, кусая губы, чтобы не зарыдать в голос. Плечи его вздрагивали, и весь он казался таким маленьким, таким потерянным, таким хрупким. Юнги опустил аптечку на пол и сел рядом с омегой — на краешек дивана, осторожно, чтобы не спугнуть. — Ты так из-за тарелки расстроился? — слегка улыбнулся альфа, хотя на душе у него скребли кошки. Он боялся прикасаться, боялся сделать резкое движение, боялся, что Чимин отшатнётся. Но омега вдруг сам потянулся к нему, уткнулся лицом в солнечное сплетение и схватил альфу за футболку, сжимая ткань в кулаке, словно боялся, что его оттолкнут. Юнги замер на секунду, а потом осторожно, невесомо обнял его. Одну руку положил на спину, другую — на затылок. Поглаживал, успокаивал, чувствуя, как всхлипы сотрясают хрупкое тело. Он слышал, как Чимин плачет — не громко, не надрывно, а так, как плачут, когда сил уже не остаётся. Как плачут, когда боль внутри становится невыносимой. Альфа прижимал омегу к себе, чувствуя, как тот слепо хватается за него, словно он был единственным, что может спасти его из собственных кошмаров. — Всё хорошо, — шептал Юнги. — Я здесь. Ты не один. Чимин не отвечал, только сильнее вцеплялся в его футболку. Когда всхлипы стали тише, когда плечи перестали вздрагивать так отчаянно, Чимин слегка отстранился и поднял голову. Его глаза были красными, опухшими, ресницы слиплись от слёз. Он посмотрел на Юнги снизу вверх — с такой благодарностью, что у альфы перехватило дыхание. Юнги поднял руку и коснулся его лица, стирая мокрые дорожки с щёк. Пальцы скользили по нежной коже, убирая слёзы, и Чимин не отворачивался. Не боялся. Только смотрел, как заворожённый. — Носик покраснел, — тихо шепнул Юнги, и в голосе его послышалась едва заметная улыбка. — Ты как маленький котёнок. Услышав это, Чимин покраснел и опустил глаза. Щёки его залились румянцем, уши стали пунцовыми, и он вдруг почувствовал себя неловко — но не от страха, а от того, что ему было тепло. Хорошо. Спокойно. Он втянул воздух носом, всё ещё шмыгая, и вдруг нахмурился. — Кажется, что-то горит... — прошептал Чимин. Юнги замер, принюхался. Точно. Горелый запах доносился с кухни — тот самый, который они забыли проверить после того, как Чимин разбил тарелку. — Чёрт, — выдохнул альфа, вскакивая. — Я сейчас. Он бросился на кухню, выключил плиту, открыл окно. Рис, который варился для завтрака, превратился в чёрную массу на дне кастрюли. Хорошо, что не случилось пожара. Чимин стоял в дверях, сжимая подол футболки, и смотрел на него виноватыми глазами. — Прости, это я... — Нет, — перебил Юнги. — Это я виноват. Отвлёкся. Они переглянулись, и вдруг Чимин тихо рассмеялся. Робко, неуверенно, но искренне. — Мы не везучие на завтраки, — сказал он. — Похоже на то, — усмехнулся Юнги. — Закажем доставку. — Может, я приготовлю? — предложил Чимин. — Только... без тарелок. Юнги рассмеялся — впервые за долгое время — и покачал головой. — Давай лучше я. Чимин улыбнулся и принялся наблюдать за тем, как Юнги готовил. Альфа стоял у плиты, ловко орудуя лопаткой. Яйца шипели на сковороде, рис уже варился в кастрюле, овощи были нарезаны тонкими полосками. Запах наполнял кухню — вкусный, домашний, обещающий что-то тёплое и уютное. Чимин сидел на стуле, поджав ноги, и смотрел на Юнги, не отрываясь. Ему нравилось наблюдать за тем, как двигаются его руки — уверенно, плавно. Как он переворачивает омлет, как добавляет специи, как пробует бульон на вкус. Всё это было таким обычным, таким простым. И таким новым для Чимина. — Чимин, — позвал Юнги, не оборачиваясь. — Поможешь? Омега удивился. Помочь? Он же только всё портит. Разбил тарелку, порезался, испортил завтрак. — Я... — начал он, но альфа перебил. — Подержи вон ту тарелку, — сказал он, кивая на стопку посуды. — Я буду перекладывать. Чимин встал, подошёл к столу, взял тарелку. Руки его слегка дрожали, но он старался держать её ровно. — Молодец, — сказал Юнги, перекладывая омлет. — Теперь салат. Смешаешь? Он указал на миску с нарезанными овощами. Чимин взял ложку, начал аккуратно перемешивать. Получалось не очень умело, но старательно. — Так, — показывал альфа. — Снизу вверх. Да, правильно. Чимин улыбнулся — робко, но довольно. Юнги не делал всё сам. Он просил помогать Чимина, чтобы омега не чувствовал себя бесполезным. Давал простые задания, но важные. Подносить, подавать, перемешивать, раскладывать. И каждый раз хвалил. — Ты молодец, — говорил он. — Справляешься. Чимин смотрел на него и чувствовал, как внутри тает лёд. Он не был бесполезным. Он мог помочь. Он был нужен. Чимин посмотрел на Юнги с такой благодарностью и улыбнулся. Даже несмотря на то, что он разбил тарелку, альфа всё равно просил у него помощи — не для того, чтобы унизить, а чтобы Чимин чувствовал себя нужным. Это было непривычно. Там, у дяди, любая помощь требовалась, но её никогда не ценили. Здесь же — каждый маленький шаг замечали и хвалили. Вдвоём они быстро управились с завтраком — Чимин вытирал посуду, Юнги её мыл, и делали они это в уютной, почти домашней тишине, нарушаемой только звоном тарелок да урчанием Тана, который крутился под ногами, выпрашивая кусочек. Они сели за стол. За окном уже вовсю светило солнце, и его лучи золотили столешницу, делая кухню по-особенному тёплой. — Не хочешь съездить в магазин? — спросил Юнги, отодвигая пустую тарелку. — В магазин? — удивился Чимин, поднимая голову. Он не ожидал такого предложения. Магазин ассоциировался у него с чем-то быстрым, нужным, но чужим. Он никогда не выбирал вещи для себя сам — всё, что у него было, либо дарили, либо навязывали. Идея самой решать, что может понадобиться в доме, казалась странной и немного пугающей. Юнги кивнул, откидываясь на спинку стула. — Я бы хотел, чтобы дом стал более уютным для тебя, — начал он, и Чимин удивлённо поднял на него глаза. — Дело в том, что я не приводил раньше омег в дом, поэтому я не знаю, что нужно купить. Услышав это, Чимин покраснел. Щёки его залились румянцем, уши стали пунцовыми, и он опустил взгляд, теребя край футболки. Он не был готов к этому. Его удивляло то, что Юнги хочет сделать это именно ради него. — Ты... ты правда хочешь, чтобы я помог? — тихо спросил Чимин. — Правда, — серьёзно ответил альфа. — Ты также как и я живёшь в этом доме, и я хочу, чтобы тебе тоже было уютно. Чимин сглотнул и опустил руки на колени, начал теребить край футболки. Юнги смотрел на омегу и замечал, как он начал дрожать. — Но я не знаю, что нужно, — признался он. — Я никогда раньше... не выбирал вещей для дома. — Ничего страшного, — улыбнулся Юнги. — Вместе выберем. Иди одевайся. Чимин кивнул, встал со стула и побежал в комнату. Он открыл шкаф и долго смотрел на вещи — те, что купили они с Тэхёном, и те, что были здесь изначально. Потом достал джинсы и мягкую серую кофточку, которая была ему немного велика, но в ней было удобно. Оделся быстро, но перед зеркалом задержался, поправляя волосы. Последний раз бросил взгляд на себя в зеркало и вышел в коридор. Юнги уже стоял одетый — в чёрных джинсах и простой футболке, с ключами в руках. Как только он увидел омегу, улыбка коснулась его губ — та самая, тёплая, которую он берег только для Чимина. Чимин быстро одел обувь, и они вышли из квартиры. В лифте стояли молча, но тишина не была тяжёлой. Чимин смотрел на свои руки, потом на Юнги, потом снова на руки. — Волнуешься? — спросил альфа. — Немного, — признался Чимин. — Не бойся, — сказал Юнги. — Я рядом. Двери лифта открылись, и они вышли на улицу. Солце светило, но уже не грело, все показывало на то, что зима близко. Воздух был свежим, прозрачным. Юнги разблокировал машину и открыл пассажирскую дверцу для Чимина. — Садись, — сказал он. Омега смущённо улыбнулся и сел в машину. Юнги закрыл дверцу, обошёл автомобиль и устроился за рулём. Завёл двигатель, и машина плавно вырулила на дорогу. Чимин смотрел в окно на проплывающие дома, деревья, людей. Город жил своей жизнью, и он был частью этого. Впервые за долгое время — не наблюдателем, а участником. — А что мы будем покупать? — воодушевлённо спросил Чимин. Он уже и забыл, когда в последний раз ездил в магазин, чтобы выбрать что-то для дома. Конечно, до смерти родителей он часто ездил вместе с ними. Тогда мир был другим — ярким, добрым, безопасным. Раньше, когда омега вспоминал о них, сердце сжималось от боли, но теперь, когда у него есть Юнги, который заботится о нём и никогда не ругает. Тэхён, который всегда может поднять настроение и всегда будет рядом. Чонгук, который готов таскаться по магазинам и носить покупки. Джин с Намджуном, которые искренне пытаются помочь одолеть страх. И Хосок, который не умеет красиво говорить, но может притащить кучу мягких игрушек, не зная, что именно нравится омеге. Юнги остановился на светофоре и повернул голову к Чимину. Омега смотрел на него с интересом, и в его глазах не было той боли и страха, которые он видел утром. Там было любопытство, которое Чимин даже не пытался скрыть. Альфа улыбнулся, перевёл взгляд на дорогу и нажал на педаль, когда свет загорелся зелёным. — А что бы тебе хотелось? — спросил Юнги, наблюдая за Чимином боковым зрением. Глаза Чимина загорелись. На самом деле он хотел много чего купить. В квартире Юнги и правда было всё слишком идеально. Подушек на диване ровно столько, чтобы не нарушать интерьер, нигде не было ковров, даже посуда была вся однотипная, словно Юнги раньше приезжал домой только чтобы поспать и сходить в душ, а жил он на работе. — Нужны коврики, — начал перечислять омега, и голос его становился всё увереннее. — Ещё было бы неплохо пару подушек и плед. Он загибал пальцы, словно составлял важный список. — Главное, чтобы они были яркими, а то в квартире можно от скуки в серых тонах помереть, — надул губки Чимин, а потом осекся. Он словно сам только что переварил сказанное и понял, что оскорбил вкус альфы. Чимин прикусил губу и боязливо посмотрел на альфу, ожидая раздражения, недовольства, хотя бы косого взгляда. Но Юнги ни капельки не смутило его высказывание. Он закинул голову назад и тихо рассмеялся — искренне, легко, без тени притворства. От этого смеха у Чимина словно что-то зашевелилось в животе. Он смотрел на альфу как заворожённый и не мог оторвать глаз. Более того, кончики пальцев закололи, желание дотронуться до альфы накрыло волной. Сердце стучало как бешеное, ударяясь о грудную клетку и отдавая вибрацией к голове так, что уши закладывало. Чимин сглотнул. Он раньше не чувствовал такого. Никогда. Это было новое, пугающее и одновременно манящее чувство. Он не знал, как его назвать, но оно заставляло его забыть о страхе, о прошлом, о боли. Он даже не сразу заметил, как они остановились возле торгового центра и Юнги заглушил двигатель машины. Альфа повернулся к Чимину и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у омеги подкашивались колени. — Тогда идём выбирать яркие вещи, чтобы не умереть от скуки в моём доме, — спокойно сказал альфа и вышел из машины. Чимин сидел, не двигаясь, пытаясь привести мысли в порядок. Сердце всё ещё колотилось, дыхание сбилось. — Ты идёшь? — позвал Юнги, открывая его дверцу. Чимин поднял голову, посмотрел на альфу — и вдруг улыбнулся. Светло, искренне, без тени страха. — Иду, — ответил он и вышел из машины. Они вошли в торговый центр, и Чимин почувствовал, как мир вокруг становится больше. Люди, магазины, яркие витрины — всё это уже не пугало, а манило. — С чего начнём? — спросил Юнги, беря тележку. — С ковриков, — уверенно сказал Чимин. Он пошёл вперёд, а альфа следом, наблюдая за тем, как омега рассматривает товары, как его глаза загораются, как он улыбается. — Этот? — Чимин показывал на ярко-синий коврик. — Маловат, — ответил Юнги. — А этот? — Слишком бледный. — А этот? — Бери. Чимин радостно кинул коврик в тележку и побежал дальше. Они выбрали подушки — мягкие, пушистые, с разными принтами. Плед — тёплый, клетчатый, цвета охры. — Ещё нужны свечи, — сказал Чимин, уже не спрашивая, а утверждая. — Какие? — Ароматические. Чтобы пахло чем-нибудь вкусным. — Выбирай. Чимин долго нюхал свечи, морщил нос, откладывал одни, брал другие. Юнги стоял рядом, терпеливо ждал. — Вот эти, — наконец сказал Чимин, показывая на банку с надписью «Корица и апельсин». — Хороший выбор, — кивнул Юнги. Они пошли дальше. Чимин выбрал ещё несколько мелочей — салфетки, милые кружки, маленькую корзинку для фруктов. — Всё? — спросил Юнги, когда они подошли к кассе. Чимин огляделся. — Кажется, да. — Тогда поехали домой. Они расплатились, сложили покупки в машину и поехали домой. Всю дорогу Чимин смотрел в окно и улыбался. Он чувствовал себя почти счастливым. Не потому, что купил кучу вещей, а потому, что рядом был тот, кто дал ему это право. Право выбирать. Право жить. Право быть собой. В машине пахло свечами, новой тканью и свободой. И это было прекрасно. *** Хосок лежал на кровати и смотрел в потолок. Белая гладкая поверхность расплывалась перед глазами, но он не моргал. Смысл? Он уже не выходил из дома дня три, может, больше. Время потеряло значение. День смешался с ночью, ночь — с днём. Он не ел, не пил, не спал. Просто лежал и смотрел. К нему несколько раз приезжал Юнги — стучал, звонил, звал по имени. Но Хосок даже не открыл. Ему не хотелось говорить с кем-то, да и видеть кого-то он тоже не особо хотел. Мир за стенами квартиры перестал существовать. Осталась только пустота. Альфа тяжело вздохнул и перевернулся на бок. Под его глазами залегли глубокие тени, на лице появилась щетина — он не брился все эти дни. Волосы растрепались, одежда помялась. Но Хосоку было плевать. Это уже не имело смысла. Уже ничего не имело смысла. Он закрыл глаза, зная, что это ничем не поможет и он вряд ли уснёт. Мысли ворочались, как тяжелые камни, давили, не давали забыться. Тишину квартиры нарушил настойчивый звонок в дверь. Хосок поморщился. Звук врезался в барабанные перепонки, как нож. Но вставать он не спешил. Кто бы там ни был, вскоре ему надоест звонить, и он уйдёт. Все уходят. Рано или поздно. Но этого не происходило. Пять минут. Десять. Звонок повторялся снова и снова, настойчивый, требовательный. В Хосоке начала закипать ярость. Глухая, звериная, она поднималась откуда-то изнутри, застилая глаза красной пеленой. Он уже представлял, как приложит об эту дверь незваного гостя. Как вмажет так, что тот пожалеет, что вообще пришёл. Он подорвался с кровати — резко, словно его ударило током. Шаркающими шагами, шатаясь, побрёл к двери. Каждый шаг давался с трудом, тело не слушалось, но злость вела вперёд. Он дёрнул дверь на себя. — Какого хрена?! — прошипел Хосок, уже занося кулак для удара. На пороге стоял Юнги с пакетами в руках и улыбался. Спокойно, уверенно, словно ничего не случилось. Хосок сжал руки в кулаки. Так и хочется врезать по этому лицу. Врезать так, чтобы улыбка исчезла. Чтобы брат оставил его в покое. Юнги скептически осмотрел брата — взгляд скользнул по растрёпанным волосам, небритой щетине, тёмным кругам под глазами, помятой одежде. Потом, не дожидаясь приглашения, он ввалился в квартиру, отталкивая Хосока плечом, и закрыл за собой дверь. Поставил пакеты на пол, снял обувь. — Я не ждал гостей, — буркнул Хосок и развернулся к спальне. — Я вижу, — хмыкнул Юнги. Он схватил брата за локоть, не давая ему уйти. Впихнул в руки один из пакетов и протолкнул в сторону кухни. — Но я не хочу, чтобы мне из морга звонили. А ты уже на человека не похож. Хосок фыркнул, но нехотя направился на кухню. Ноги еле слушались, голова кружилась, но он не жаловался. Юнги поставил пакеты на стол, усадил Хосока на стул и принялся раскладывать покупки. Овощи, рис, мясо, яйца, хлеб — всё, что нужно для нормальной еды. Открыв холодильник, альфа присвистнул. — Ты что, святым духом питаешься, запивая алкоголем? В холодильнике стояла только бутылка дешёвого виски и заплесневевший кусок сыра. Всё. Хосок фыркнул и ничего не сказал. Юнги вздохнул, достал разделочную доску и нож. — Сонмин уехал со своим другом на море, — начал он, нарезая овощи. — Я познакомился с тем альфой, но что-то мне подсказывает, что доверять ему нельзя. Хосок напрягся. Спина выпрямилась, плечи поднялись. Последнее, что он хотел сейчас знать, это что Сонмин улетел с кем-то другим. Он не хотел думать, чем они занимаются там, вдвоём. Но мозг, как на зло, начал подкидывать неприятные сценарии. Вот незнакомый альфа обнимает Сонмина со спины. Вот омега тянется к нему в поиске ласки. Вот они вместе смотрят фильм, сидя на диване, почти вплотную. Вот Сонмин улыбается — той улыбкой, которую Хосок считал своей. Челюсть сжалась с такой силой, что начала отдавать тупой болью в висках. — И если ты хочешь что-то изменить, то тебе стоит вылезти из своей скорлупы, — сказал Юнги и поставил рис вариться. — Ты не хотел в это лезть, — подметил Хосок, наблюдая за действиями брата. Он искренне не понимал, почему Юнги здесь, в его квартире, а не дома с Чимином. — Не хотел, — согласился Юнги, помешивая рис. — Но ты мой брат. И я не могу смотреть, как ты себя убиваешь. Хосок опустил голову. — Я не убиваю. — Ты не выходишь из дома, не ешь, не пьёшь, не спишь. Ты выглядишь как покойник. Это называется убивать себя. Хосок молчал. Юнги поставил перед ним тарелку с горячим супом — пар поднимался, пахло овощами и мясом. — Ешь, — сказал он. Хосок взял ложку, но есть не стал. Смотрел в тарелку, как в пропасть. — Ты знаешь, где он остановился? — спросил он тихо. — В Пусане. У меня там дом. Хосок кивнул. — Я хочу к нему, — сказал он. — Тогда поезжай, — ответил Юнги. — Но сначала поешь и приведи себя в порядок. Хосок поднял голову, посмотрел на брата. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — ответил Юнги. — Ешь. Хосок начал есть. Медленно, с трудом, но начал. Суп был горячим, наваристым, и с каждым глотком к нему возвращались силы. — Я полечу послезавтра, — сказал он, когда тарелка опустела. — Хорошо, — кивнул Юнги. — Билеты я куплю. Хосок хотел возразить, но промолчал. Они сидели на кухне и молчали. Но молчание было не тяжёлым. — Всё будет хорошо, — сказал Юнги. — Знаю, — ответил Хосок. И впервые за долгое время он действительно в это верил. *** Сонмин ходил по пляжу и смотрел на морскую гладь. Волны накатывали на берег и отступали, оставляя на песке белую пену. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотистые тона. Босые ноги утопали в прохладном песке, вода слегка касалась ступней, омывая их, и это прикосновение было нежным, почти ласковым. Ушин шёл позади, скрестив руки за спиной, и не нарушал тишины. Он был рядом, но не давил, не требовал внимания, просто шёл и смотрел. Омега слегка улыбнулся, глядя за горизонт, где садилось солнце. Он был на море впервые и, кажется, должен был наслаждаться моментом — вдыхать солёный воздух, слушать крики чаек, чувствовать свободу. Но все его мысли крутились вокруг Хосока. Он не хотел думать о нём. Правда. Он убежал, чтобы забыть, чтобы начать новую жизнь, чтобы доказать себе, что может жить без этого альфы. Но память была сильнее. Каждый шорох волн напоминал голос Хосока, каждый порыв ветра — его прикосновения, каждый закат — их утро в квартире. Сонмин бросил взгляд на Ушина. Тот, заметив это, улыбнулся — тепло, мягко. Сонмин улыбнулся в ответ, но улыбка вышла натянутой. Он понимал: как бы спокойно ему ни было рядом с этим альфой, это было не то. Этот альфа был не тем. Не тем, чьи руки до боли сжимают талию, оставляя синяки. Не тем, чьи губы так по-собственнически исследовали его тело. Не тем, кто сводил с ума одним только взглядом. Только от этих мыслей по спине пробежали мурашки. Его тело тоже изнывало от нехватки Хосока. Оно помнило каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждое грубое слово, которое почему-то тоже хотелось вернуть. Ему нужно было почувствовать его всем телом — запах кедра, тепло рук, тяжесть дыхания. Каждый раз, думая об этом, омега вспоминал слова, которые в последний раз сказал ему альфа. Они заставляли сердце болеть, а душу рвали на части с таким остервенением, что хотелось выть. «Ты как последняя шлюха отдавался мне каждый раз». Сонмин остановился и посмотрел вдаль, на то, как садится солнце. Закат был прекрасным — багровым, золотым, почти волшебным. Но внутри была только пустота. Ушин подошёл сзади и обнял омегу, сжимая его руки в своих. Сонмин сначала вздрогнул — тело отреагировало раньше, чем разум, — но тут же расслабился, не подавая вида. Он не хотел, чтобы Ушин заметил его смятение. Не хотел объяснять, почему его сердце бьётся быстрее не от этого объятия, а от воспоминаний о других руках. — Всё хорошо? — тихо спросил Чхве, почти шепотом. Сонмин кивнул, не оборачиваясь. — Здесь красиво, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Да, — согласился Ушин. — Но ты не смотришь на море. Сонмин замер. — Ты смотришь сквозь него, — продолжил альфа. — Будто ищешь что-то. — Я не ищу, — ответил Сонмин. — Я просто... думаю. — О нём? Омега промолчал. Не мог сказать «да». Не мог сказать «нет». — Я не буду спрашивать, — сказал Ушин. — Но знай: я здесь. Если захочешь поговорить. Он отпустил его и отошёл на шаг, давая пространство. Сонмин повернулся к нему. — Ты хороший человек, Ушин, — сказал он. — Слишком хороший для меня. — Почему? — нахмурился альфа. — Потому что я не могу ответить тебе тем же. Ушин смотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. — Я знаю, — сказал он. — Я знал это с самого начала. — Тогда зачем ты согласился? — Потому что тебе нужна была помощь. А я не умею проходить мимо. Сонмин опустил голову. Ему было стыдно. Стыдно, что он использовал этого альфу, чтобы сбежать от реальности. Стыдно, что не может дать ему того, чего он заслуживает. — Я полечу обратно, — сказал он. — Послезавтра. — Хорошо, — кивнул Ушин. — Я отвезу тебя в аэропорт. — Спасибо. — Не за что. Они пошли обратно к дому. Солнце село, и на небе зажглись первые звёзды. Сонмин смотрел на них и думал о том, что сделает, когда вернётся. Позвонит Хосоку? Встретится с ним? Или просто пройдёт мимо? Он не знал. Но знал одно: он должен попробовать. Ради себя. Ради того, чтобы жить дальше, а не существовать. — Ушин, — позвал он. — М? — Спасибо тебе. За всё. Альфа улыбнулся. — Ты уже говорил. — Знаю. Но хочу сказать ещё раз. Ушин ничего не ответил, только положил руку ему на плечо. Они дошли до дома, и Сонмин поднялся в свою комнату. В окно было видно море — тёмное, бесконечное, загадочное. — Я вернусь, — прошептал он. — И всё исправлю. Ночь была тихой. И где-то там, в городе, за сотни километров отсюда, его ждали. Он надеялся. *** Джин с Намджуном шли по парку, держась за руки. Осенний парк был прекрасен — золотистые листья кружились в воздухе и мягко ложились на аллеи, устилая их шуршащим ковром. Солнце светило ярко, но не жарко, и его лучи пробивались сквозь кроны деревьев, рисуя на земле причудливые узоры. Воздух был свежим, прозрачным, пахло листвой, влажной землёй и чем-то ещё — тем особенным запахом, который бывает только осенью. Сегодня у Джина был выходной, и альфа настоял на том, чтобы они покинули собственные четыре стены и прошлись по парку. Джин сначала упирался — хотелось просто поваляться дома, посмотреть фильмы, никуда не выходить. Но Намджун был настойчив. — Тебе нужен свежий воздух, — сказал он, протягивая омеге куртку. — А не сидеть взаперти. И Джин сдался. Как всегда. Теперь они шли по аллее, и Джин поглядывал на своего альфу, улыбаясь. Намджун был спокоен, уверен, его профиль казался высеченным из мрамора — острые черты, твёрдый подбородок, внимательные глаза. Но когда он смотрел на Джина, его лицо смягчалось, становилось почти нежным. Сколько бы времени они ни были вместе, каждый раз, смотря на Намджуна, Джин влюблялся с каждым разом всё больше и больше. В его походку, в его голос, в то, как он сжимает его ладонь. В то, как он молчит, но его молчание говорит больше, чем любые слова. — О чём ты думаешь? — спросил Намджун, заметив его улыбку. — О тебе, — честно ответил Джин. — Что именно? — Какой ты красивый. Намджун усмехнулся. — Ты говоришь это каждый день. — И каждый день это правда. Альфа остановился, повернулся к нему. Взял его лицо в ладони, посмотрел в глаза. — Знаешь, — сказал он. — Я тоже каждый день смотрю на тебя и не верю, что ты мой. Джин покраснел — до сих пор, даже спустя столько лет, он мог краснеть от его слов. Они пошли дальше. Прошли мимо пруда, где плавали утки, мимо скамейки, на которой сидела пожилая пара, мимо детской площадки, где смеялись дети. Джин остановился и посмотрел на детей. Маленький мальчик-альфа лет пяти, с тёмными кудрявыми волосами, смеялся, качаясь на качелях. Рядом с ним стояла женщина — наверное, мама — и держала его за руку, чтобы не упал. Девочка-омега чуть постарше, с двумя хвостиками, строила песочный замок, а её папа помогал ей, подправляя края лопаткой. Кто-то бегал по площадке с мячом, кто-то катался с горки, кто-то просто сидел на скамейке и ел мороженое. Дети смеялись. Родители улыбались. Всё было так обычно, так просто, так… правильно. Почему-то именно сейчас Джин подумал о том, что, возможно, он тоже мог бы вот так с родителями в детстве ходить на площадку, играть и веселиться. Бегать, смеяться, качаться на качелях. Чувствовать, как мамины руки обнимают его, а папин голос зовёт домой. Но он не помнил своих родителей. Никогда не помнил. Ни их лиц, ни голосов, ни запахов. Он не знал, как их зовут, и почему они отдали его в детский дом. Может, у них не было денег? Может, они умерли? А может, просто не захотели возиться с ребёнком? Он никогда не узнает. Детский дом — вот что он помнил. Серые стены, железные кровати, одинаковую одежду, казённую еду. Воспитатели, которые не имели времени ласкать каждого. Дети, которые дрались за игрушки и внимание. Тишина по ночам, когда все засыпали, а он лежал и смотрел в потолок. Он не знал, что такое родительская любовь. Не знал, что такое приходить домой и чувствовать, что тебя ждут. Не знал, что такое быть нужным просто так, а не за что-то. — Джин? — голос Намджуна вывел его из задумчивости. — Ты в порядке? Джин моргнул, возвращаясь в реальность. Посмотрел на альфу — тот стоял рядом, его лоб был обеспокоенно нахмурен. — Да, — тихо сказал Джин. — Всё хорошо. — Ты смотрел на детей и… загрустил, — осторожно заметил Намджун. Джин опустил голову. — Я просто… — он запнулся, подбирая слова. — Я никогда не играл с родителями. Не помню их. Вообще. Намджун молчал, только сжал его руку сильнее. — Я не знаю, почему они меня бросили, — продолжил Джин. — Может, я был плохим ребёнком. Может, они просто не хотели меня. — Не говори так, — мягко сказал Намджун. — Ты не был плохим. Ты был ребёнком. Джин поднял глаза. В них блестели слёзы. — Я иногда представляю, как бы они выглядели. Как бы звали. Были бы они добрыми? Или такими, как дядя Чимина? — Думаю, добрыми, — ответил Намджун. — Иначе у них бы не было такого прекрасного омегу. Джин всхлипнул. — Ты правда так думаешь? — Правда, — твёрдо сказал альфа. — Ты вырос замечательным человеком. Вопреки всему. Без их помощи. Это значит, что ты сильный. Джин уткнулся лицом ему в плечо, пряча слёзы. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что, — ответил Намджун. — Я здесь. Я всегда буду здесь. Они постояли так несколько минут. Дети на площадке всё так же смеялись, а Джин чувствовал, как внутри постепенно отпускает боль. — Пойдём, — сказал Намджун. — Хочешь, купим мороженого? — Хочу, — кивнул Джин. Они пошли к ларьку. Джин выбрал шоколадное, Намджун — ванильное. — Вкусно? — спросил альфа. — Очень, — улыбнулся Джин. Он смотрел на Намджуна, на его лицо, на его улыбку, и думал о том, что, возможно, ему не повезло с родителями. Но ему повезло с ним. С этим альфой, который выбрал его. Который остался. Который никогда не бросал. Они доели мороженое и пошли дальше. Закат окрасил небо в розовые и золотые тона, и Джин чувствовал, что этот день — один из тех, которые хочется запомнить навсегда. Потому что даже если прошлое было тёмным, настоящее было светлым. А будущее… будущее обещало быть ещё лучше. Они подошли к машине, и Намджун открыл дверь, помогая омеге сесть. Джин опустился на пассажирское сиденье, поправил куртку, и альфа аккуратно захлопнул дверцу. Обойдя машину, он сел за руль, завёл двигатель — мотор заурчал ровно, с пол-оборота — и плавно вырулил на главную дорогу. За окном уже зажигались уличные фонари, и их жёлтый свет мягко ложился на мокрый после недавнего дождя асфальт. В салоне было тепло, пахло кофе и чем-то уютным — наверное, тем самым ароматом дома, который они создали вместе. — Поедешь со мной к Чимину? — спросил Намджун, переплетая их с Джином руки. Его пальцы были тёплыми, уверенными, и Джин почувствовал, как по телу разливается спокойствие. — Было решено провести сессию у Юнги дома. Чимину будет привычнее. И спокойнее. Джин задумался. Он посмотрел в окно на проплывающие огни, на людей, спешащих по своим делам, и вдруг понял, что ему не хочется быть там, где много людей. Не хочется смотреть, как Чимин борется со своими страхами, как каждый шаг даётся ему с трудом. Он уже сделал всё, что мог — как врач, как друг, как просто человек, который хотел помочь. — Думаю, что для Чимина лучше, если людей будет как можно меньше, — улыбнулся Джин, сжимая ладонь альфы. — Он и так на взводе. Лишние глаза только помешают. Он повернулся к Намджуну, заглянул в его спокойные, внимательные глаза. — Просто отвези меня домой и езжай к Юнги. Намджун нахмурился. Он хотел возразить — это было видно по тому, как напряглись его плечи, как сжалась челюсть. Он не любил оставлять Джина одного. Никогда. Даже когда тот был дома, в безопасности. — Ты уверен? — спросил он. — Уверен, — твёрдо ответил Джин. — Я не маленький. Не буду скучать. Намджун вздохнул, но кивнул. Они подъехали к их дому. Намджун заглушил двигатель, повернулся к Джину. — Если что-то случится — звони сразу, — сказал он. — Ничего не случится, — улыбнулась Джин. — Я лягу спать пораньше. Ты же знаешь, я люблю спать. — Знаю, — усмехнулся Намджун. Джин наклонился и поцеловал его в щеку. — Ступай, — сказал он. — Чимин ждёт. Он вышел из машины, закрыл дверцу и направился к подъезду. Намджун смотрел ему вслед, пока фигура омеги не скрылась за дверью. Потом выдохнул, переключил передачу и поехал к Юнги. Дома Джин разулся, повесил куртку, прошёл на кухню. Налил воды, сел за стол. Было тихо. Слишком тихо. Он посмотрел на телефон — Намджун прислал сообщение: «Доехал. Всё в порядке. Не скучай». Джин улыбнулся, ответил: «Хорошо». Он выключил свет и пошёл в спальню. Лёг на кровать, натянул одеяло, закрыл глаза. В голове крутились мысли — о Чимине, о завтрашнем дне, о том, как много ещё предстоит сделать. Но где-то на заднем плане было спокойствие. Потому что он знал — Намджун рядом. Даже на расстоянии. Даже когда их разделяют километры. Джин закрыл глаза и провалился в сон. Без снов, без кошмаров. Просто отдых. *** Намджун минут за двадцать добрался до дома Юнги. Город за окнами машины уже зажег вечерние огни, но в зеркалах заднего вида темнело небо — ни одной звезды, только низкие облака, подсвеченные снизу желтоватым заревом. Он припарковался у знакомого дома, заглушил двигатель и на мгновение замер, собираясь с мыслями. Вышел из машины, и осенний воздух — влажный, с привкусом увядающих листьев — коснулся лица. Альфа зашел в подъезд, затем в лифт, в мыслях перебирая набросанный план разговора с омегой. Ладони слегка покалывало — профессиональное волнение, которое он научился не показывать. Металлические двери лифта разъехались с тихим шорохом, и Намджун ступил в тишину коридора. Стены здесь были окрашены в бледно-серый цвет, ковролин глушил шаги, и единственным звуком оставалось его собственное дыхание да мерное гудение вентиляции. Он нашел нужную дверь — матово-белую, с незаметной царапиной на ручке — и нажал на звонок. Альфа приехал не только как друг семьи, но и как профессиональный психолог, специализирующийся на работе с травмой. Он понимал, что Чимин находится в том состоянии, когда каждое слово, каждый жест, даже интонация могут либо помочь, либо отбросить назад. Поэтому действовал предельно осторожно, но в то же время уверенно, чтобы омега чувствовал себя в безопасности. Дверь открылась почти сразу — будто его ждали за ней, приникнув ухом к дереву. На пороге стоял Юнги. Серые спортивные штаны мешковато облегали бедра, черная футболка сидела свободно, но под тканью угадывалось напряжение плеч. Альфа кивнул Намджуну в знак приветствия, но тот сразу уловил напряжение в движениях друга: как сжалась челюсть, как побелели костяшки пальцев, сжимавших край двери. — Чимин в гостиной, — сказал Юнги, не поднимая глаз. Его голос звучал глухо, словно проходил через вату. — Волнуешься? — подметил альфа, прислоняясь плечом к косяку. — Да, он очень волнуется, — ответил Мин, опираясь на косяк с противоположной стороны. На его лице застыло выражение человека, который пытается выглядеть спокойным, но внутри у него всё дрожит. — Я не про Чимина, — усмехнулся Намджун, и в этой усмешке не было насмешки — только тепло старой дружбы. Но Юнги так и не поднял взгляда. Юнги провел Кима в гостиную. Чимин сидел там, на углу дивана, подобрав под себя ноги. Гостиная была залита мягким светом торшера — не верхним, раздражающим, а приглушенным, теплого оттенка топленого молока. На полу лежал новый, еще пахнущий магазином ворсистый ковер. На журнальном столике — кружка с недопитым травяным чаем, рядом — коробок спичек и три свечи в стеклянных стаканчиках, еще не зажженные. Тан сидел на руках у Чимина, свернувшись клубком, и омега нервно, автоматически гладил его шерсть. Такие движения пальцев бывают у людей, которые сами не замечают, как успокаивают себя через прикосновение. Намджун оценил обстановку. Открытое пространство — диван не прижат к стене, кресло развернуто, нет захламленных углов. Мягкий свет, отсутствие резких запахов — только слабый аромат апельсина и корицы, который издавали, видимо, те самые новые свечи. Всё это располагало к доверительному разговору. Чимин медленно поднял взгляд на вошедших альф. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени — не от бессонницы, скорее от постоянного внутреннего напряжения. Он улыбнулся, но улыбка вышла робкой, неуверенной, и Намджун заметил, как подрагивают его пальцы, вцепившиеся в черный кошачий бок. Тихий, едва слышный стук зубов — то ли от холода, которого в комнате не было, то ли от страха. Юнги топтался на пороге гостиной, не зная, куда себя деть. Его руки как будто жили отдельной жизнью: то скрещивались на груди, то опускались, то начинали теребить край футболки. Он должен был оставить Намджуна с Чимином, чтобы они поговорили, но не мог. Боялся. Боялся, что Чимину станет плохо, что Намджун скажет что-то не то — хотя знал, что друг не скажет, — боялся собственного бессилия. Намджун сел в кресло напротив, но не прямо, а под небольшим углом — это снижало ощущение конфронтации. Он не скрещивал руки и ноги, его поза была открытой, расслабленной: кисти свободно лежат на подлокотниках, плечи опущены, корпус слегка наклонен вперед — не вторгаясь в личное пространство, но показывая заинтересованность. Это невербальный сигнал: «Я не представляю угрозы». — Привет, Чимин. Как твои дела? — спокойно спросил Намджун. Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, с ровным, убаюкивающим ритмом. Он не стал сразу переходить к травме. Вместо этого начал с нейтральной темы, чтобы Чимин мог привыкнуть к его присутствию. Это базовый принцип психотерапии: сначала — установление раппорта, доверительного контакта, и только потом — работа с болезненным материалом. Чимин, всё ещё напряжённый, как струна, ответил коротко. Голос у него был высокий, чуть срывающийся на шепот: — Нормально. Мы ездили в магазин. — Омега бросил быстрый взгляд на Юнги, и в этом взгляде было и «пожалуйста, останься», и «извини, что я такой слабый». — А можно... Можно Юнги посидит здесь? — с надеждой и робостью спросил омега, пальцы его всё еще перебирали кошачью шерсть, но уже медленнее. Намджун перевёл взгляд с Чимина на Юнги, и уголки его губ потянулись вверх — в мягкой, понимающей улыбке. Он кивнул и заметил, как засияли глаза Юнги. В них был тот самый свет, который бывает у человека, когда его присутствие признают не просто терпимым, а нужным. Всё было понятно: Чимин делает первые шаги доверия. И, похоже, он явно привязался к альфе. Юнги сел недалеко от Чимина — на расстоянии вытянутой руки, не касаясь, но достаточно близко, чтобы омега чувствовал его тепло — и притих. Его плечи чуть опустились, и он впервые за вечер выдохнул. Намджун улыбнулся другу — коротко, одними глазами — и снова перевёл взгляд на омегу. — Итак, расскажешь, что вы покупали в магазине? — спросил альфа и заметил, как Чимин смутился и подтянул к себе яркую подушку цвета персика, которая лежала на диване. Он прижал её к животу — жест, который в телесно-ориентированной терапии называют «якорением»: человек инстинктивно ищет защиту. — Мы купили подушки, — начал Чимин, и голос его постепенно становился громче. — Очень мягкий плед, а ещё свечи... — Он перечислял, смущённо отводя взгляд, но на губах у него уже блуждала несмелая улыбка. Пальцы перестали дрожать и теперь просто гладили Тана ровными, спокойными движениями. — Вот этот плед — он как облако, правда? — Чимин кивнул в сторону свернутого на спинке дивана пледа, который переливался дымчато-серым и молочным. — Я сначала хотел синий, но этот... он мягче. Намджун втянул запах и почувствовал аромат апельсина с корицей — терпкий, сладковатый, согревающий. — Это апельсин с корицей? — спросил альфа. — У тебя хороший вкус. Чимин кивнул, улыбнувшись уже свободнее, и Тан на его коленях довольно замурлыкал — низкое, вибрирующее «пурр», которое разлилось по комнате как успокаивающий бас. Намджун заметил, как постепенно напряжение уходит из плеч Чимина. Он начал задавать вопросы о том, что именно омеге понравилось в новых вещах, как он их выбирал. Это была техника «заземления» — возвращение в настоящее через конкретные детали, через телесный опыт: текстура, цвет, запах. Чимин описывал ворс пледа — как он щекочет пальцы, и как подушки пахнут ещё магазином и новой тканью, и его голос становился увереннее. Он даже хихикнул, когда рассказывал, как выбирал свечи — нюхал каждую, пока не нашёл ту самую, с апельсином и корицей, и продавщица смотрела на него странно. — Тебе нравится жить у Юнги? — задал новый вопрос Намджун, слегка меняя тон — теперь он звучал чуть серьёзнее, но всё ещё мягко, как тёплая вода, в которую опускаешься постепенно. — Мне очень нравится тут жить, — улыбнулся Чимин, бросив быстрый взгляд на Юнги. В этом взгляде благодарность была такой острой, почти физически ощутимой. — Меня не ругают и не бьют за то, что я что-то разбил... — после этих слов Намджун заметил, как Юнги напрягся. Его челюсть сжалась до белых пятен у скул, пальцы вцепились в собственное колено с такой силой, что костяшки побелели, как зимний снег. Но он промолчал. Не вмешался. Дал Чимину пространство. — Почему ты думаешь, что тебя должны бить за то, что ты что-то разбил? — спросил Намджун, и голос его стал ещё тише, почти шёпотом. Эта тишина была специальной: в ней всегда легче говорить о страшном. Это был ключевой момент. Вопрос не о том, что случилось, а о том, как Чимин это интерпретирует. Намджун знал: травма формирует так называемые «дисфункциональные убеждения» — глубоко укоренившиеся мысли о себе и о мире. Например: «я заслуживаю наказания», «если я ошибаюсь, меня должны ударить», «моя ценность зависит от того, насколько я идеален». И эти убеждения нужно не опровергать в лоб — это вызовет сопротивление, — а мягко исследовать, как рассматривают хрупкую раковину, не сжимая в кулаке. Чимин опустил голову. Свет торшера упал на его макушку, высветив мягкие пепельные пряди, и на мгновение он стал похож на ребёнка — маленького, беззащитного. Пальцы снова начали нервно гладить Тана, который лежал у него на коленях и урчал, как отлаженный моторчик. Кот иногда косил жёлтым глазом на Чимина, будто проверяя, всё ли в порядке. — Потому что меня всегда били, — сказал он тихо. Голос его был похож на звук ломающегося льда. — За всё. Если я что-то ронял, если плохо учился, если не так посмотрел. Если просто был рядом. Он замолчал, сглотнул — в горле у него пересохло, и глоток был слышен в тишине. — Я думал, так у всех, — добавил он. — Что альфы бьют. Что так правильно. — Он поднял глаза, и в них застыло непонимание. Такое бывает у людей, которым долго внушали, что боль — это любовь, а страх — это уважение. Намджун кивнул, принимая его слова без осуждения. В его позе не было ни сухости, ни напряжения — только спокойное, устойчивое присутствие. — Теперь ты знаешь, что это не так, — сказал он. — Не все альфы бьют. И это не правильно. Это жестокость. А жестокость не имеет оправдания. — Почему же дядя? — голос Чимина дрогнул, и в этой дрожи была многовековая боль, выдавленная наружу. — Почему он меня бил, если это неправильно? — Потому что он был жестоким человеком, — твёрдо сказал Намджун. Твёрдо, но без жёсткости — как скала, о которую разбиваются волны. — И жестокость была его выбором. Ты не виноват в его выборе. Никогда. Чимин поднял голову, и в его глазах блестели слёзы. Они не катились, а стояли ровной пеленой, готовые прорваться в любую секунду. Тан поднял голову, лизнул Чимина в подбородок шершавым языком и снова уткнулся носом в его ладонь. — Но я же... я же злил его. Он говорил, что я специально... — Голос Чимина превратился в тонкую ниточку, которая вот-вот оборвется. — Ты был ребёнком, — перебил Намджун, но мягко, без резкости. В его голосе была печаль. — Дети не «специально» злят взрослых. Они просто живут. Ошибаются. Ломают вещи. Это нормально. — Для меня это не было нормально, — прошептал Чимин. В этом шёпоте было столько прожитых лет страха, что комната как будто стала теснее. — Знаю, — кивнул Намджун, и этот кивок был как обещание. — И поэтому тебе сейчас трудно. Твоё тело привыкло бояться. Оно до сих пор ждёт удара, даже если удара больше не будет. Намджун видел, как Чимин инстинктивно повёл плечом — туда, куда обычно приходились удары. Как зрачки его расширились, когда он услышал слово «удар». Тело помнило лучше, чем разум. — Как перестать бояться? — спросил Чимин, и в этом вопросе был весь его страх, вся его надежда. Весь он сам — сжавшийся в комок на диване, с котом на руках и с новой подушкой цвета персика, в которую сейчас можно было спрятать лицо. — Со временем, — ответил Намджун. — И с помощью людей, которым ты доверяешь. Он сделал паузу. В этой паузе можно было услышать, как тикают часы где-то на кухне, как дышит Юнги — медленно, стараясь не расплескать своё спокойствие, как урчит Тан. — Ты уже сделал первый шаг, — продолжил он. — Ты сказал, что тебе нравится здесь жить. Что тебя не бьют. Это важно. Ты учишься новому опыту. Чимин кивнул, вытирая глаза рукавом. Свитер у него был большой, явно не его — скорее всего, Юнги. Он пах альфой — чёрным чаем с перцем — и этот запах, сливаясь с апельсином и корицей, создавал что-то новое, тёплое, почти домашнее. — А что будет, если я снова что-то разобью? — спросил Чимин. Глаза его были красными, но в них уже появилось что-то, чего не было в начале разговора: осторожный, робкий вызов. Это была проверка. Проверка на прочность их обещаний. Чимин проверял: действительно ли они останутся, если он ошибётся. — Купим новую, — спокойно сказал Юнги. Его голос был ровным, уверенным, без капли сомнения. И впервые за весь вечер он посмотрел Чимину прямо в глаза. В его взгляде не было жалости — была надёжность. — А если я буду долго бояться? — Будем ждать, — ответил Намджун. — Столько, сколько нужно. Чимин смотрел на них долгим взглядом — сначала на Намджуна, потом на Юнги. В этой комнате, залитой тёплым светом, пахнущей апельсинами и обещаниями, он впервые за много лет почувствовал себя в безопасности. Полной. Настоящей. Тан замурлыкал громче, и его мурлыканье заполнило паузу. — Вы правда не бросите? — прошептал он. Губы его дрожали, но это была дрожь не страха, а освобождения. — Правда, — ответили они почти хором. Голоса их — низкий, уверенный Намджуна и более тихий, но твёрдый Юнги — слились в один звук, как два инструмента в оркестре. Чимин выдохнул. И в этом выдохе было облегчение — такое глубокое, что у него задрожали плечи. Он прижал Тана к груди, уткнулся носом в его черную шерсть и закрыл глаза. Тан не сопротивлялся — только положил лапу на его запястье, как будто обнимал в ответ. Намджун заметил, как опустились плечи омеги, как расслабились пальцы, сжимавшие кота. Сейчас они лежали на пушистом боку просто, без напряжения, почти лениво. Это было то, ради чего он приходил — момент, когда уходит зажатость, когда пациент позволяет себе поверить. Такие моменты случаются не на каждой сессии, и психолог внутри Намджуна ликовал, а друг семьи — просто улыбался, глядя на то, как Юнги осторожно, спрашивая разрешения одними глазами, положил ладонь на колено Чимина. И Чимин не отодвинулся. Но что-то ещё оставалось. Намджун видел по тому, как Чимин на мгновение открыл глаза и тут же закрыл их снова, как набирался решимости. Как губы его шевелились, будто он пробовал слова на вкус, прежде чем выпустить их наружу. Он хотел рассказать что-то ещё — что-то более тяжёлое, чем просто «меня били». Это читалось в том, как напряглись его лопатки, как его дыхание стало чаще, как палец снова начал вырисовывать круги на Таниной шерсти. Чимин открыл глаза. И в них было то самое выражение, которое Намджун знал по сотням пациентов: я сейчас скажу, и вы меня возненавидите. Или уйдете. Или и то, и другое. — Я хочу рассказать... — начал Чимин и запнулся, сглотнул, провёл языком по пересохшим губам. — Кое-что ещё. Только... не перебивайте. Пожалуйста. Я не смогу, если меня перебьют. В комнате стало совсем тихо. Даже Тан перестал мурлыкать, только смотрел жёлтыми глазами то на Чимина, то на альф. Намджун медленно кивнул, не отводя взгляда. Юнги сжал его колено чуть сильнее — не больно, а так, чтобы Чимин знал: он здесь. И никуда не уйдёт. Чимин глубоко вздохнул, закрыл глаза и начал говорить. 1,5 года назад Чимин стоял возле двери своей комнаты и прислушивался. Сердце колотилось где-то в горле — так сильно, что он чувствовал его удары в висках, в кончиках пальцев, в каждом дюйме тела. Ноги дрожали, колени подгибались, словно он только что пробежал несколько километров. На лбу выступила холодная испарина, и он вытер её тыльной стороной ладони — рука пахла лекарствами и старыми обоями. Казалось, дядя вышел минут пять назад — он слышал, как хлопнула входная дверь, как заглохли тяжёлые шаги в подъезде. Но омега всё равно боялся выйти. Вдруг он забыл что-то? Вдруг вернулся? Вдруг просто затаился за дверью, чтобы поймать его на месте? Такое уже было. Дядя стоял в коридоре полчаса, не дыша, и ждал. А потом рванул дверь в комнату Чимина, и омега не успел даже закричать. В животе заурчало — громко, требовательно, протяжно. Этот звук разрывал тишину, как сигнал тревоги. Чимин схватился за живот, сжимая его руками, словно пытался унять боль, заткнуть этот голодный крик изнутри. Он уже не ел два дня. Два дня, как его наказали. Он снова что-то сделал не так. Или не сделал. Он уже не помнил. Веки были тяжёлыми, во рту пересохло, и каждый глоток слюны давался с усилием. Желудок скручивало от боли — острой, режущей, как нож. Голова кружилась, перед глазами иногда плыли тёмные пятна. Они наплывали из ниоткуда, закрывая обзор, и Чимин моргал, прогоняя их, как надоедливых насекомых. Но он боялся. Боялся даже думать о еде. Страх был сильнее голода. Он всегда был сильнее. Чимин тихо приоткрыл дверь — петли жалобно скрипнули, и он замер, затаив дыхание. В коридоре было темно. Только тусклый свет с кухни падал на пол узкой полосой. Тишина. Ни звука. Он выждал ещё несколько секунд — показалось, что прошла вечность — и на носочках, стараясь ступать на пятки, чтобы не скрипеть, прошёл на кухню. Доски пола поскрипывали под его весом, и каждый скрип заставлял сердце пропускать удар. Ладони вспотели, дыхание стало поверхностным, прерывистым. В нос ударил запах перегара, старого жира и гнили. Тяжёлый, спёртый воздух висел в помещении, как невидимая пелена. На столешнице стояли грязные тарелки — на них засохли остатки еды, мухи кружили над размякшими кусками чего-то неопределимого. В раковине высилась гора немытой посуды: тарелки, кружки, кастрюли, всё в жирном налёте и засохшей пище. Пол был липким — подошвы босых ног прилипали к полу, оставляя следы, и это противное ощущение липкости заставляло желудок сжиматься ещё сильнее. Чимин начал лихорадочно искать то, чем можно было бы перекусить. Руки дрожали так сильно, что он с трудом открывал дверцы шкафчиков. Открыл холодильник — пусто. Только запах тухлых продуктов, который ударил в лицо, и несколько гнилых огрызков на полках. Заглянул в шкафчики — пустые бутылки из-под алкоголя, пара хлебных крошек, чей-то окурок, прилипший к полке. Он перерыл всё. Всё, что мог. Отодвинул кастрюли, заглянул под раковину, проверил ящики для овощей. Нашёл только половинку заплесневелого хлеба — зелёные пятна плесени расползлись по корке, и от хлеба пахло сыростью и землёй. Чимин тут же выкинул его в мусорное ведро, стараясь не дышать. И маленький кусочек сыра, завёрнутый в газету — пожелтевшую, покрытую пятнами жира. Чимин смотрел на сыр, и слёзы потекли по щекам. Тёплые, солёные, они стекали по подбородку и капали на газету, размывая типографскую краску. Он не мог. Не мог есть. Не мог украсть. Дядя узнает. Он всегда узнает. Он знает всё. Он чувствует всё. Он лихорадочно начал опять искать еду, в надежде найти ещё хоть что-то. Открывал одни и те же шкафчики по два раза, переставлял банки, заглядывал в щели. В отчаянии присел на корточки и заглянул под стол — ничего. Ни крошки. И вдруг он увидел — на нижней полке, закрытая крышкой, стояла кастрюля. Большая, эмалированная, с выщербленной ручкой. Он открыл её, и изнутри вырвался пар — горячий, пахнущий свежим рисом. Белый, рассыпчатый, идеальный. Он дымился, и каждое зёрнышко блестело в тусклом свете кухни. Чимин схватил тарелку — старую, с трещиной по краю — дрожащими руками начал накладывать себе кашу. Ложка звенела о края кастрюли, рис рассыпался по столешнице, несколько зёрен упало на пол. Он не обращал внимания. Рис был горячим — обжигающе горячим, — но он не чувствовал этого. Язык, нёбо, пальцы — всё онемело. Только один запах — еды. Только одно желание — съесть хоть что-то, пока не поздно. Он забыл обо всём. О страхе, о дяде, о наказании. Только рис. Только этот белый, рассыпчатый, спасительный рис. Он не услышал, как входная дверь открылась. Не услышал, как вернулся дядя. Не услышал тяжёлых шагов в коридоре. Гул в ушах заглушал всё — кровь стучала в висках, сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись, и он слышал только собственное дыхание — хриплое, прерывистое, как у загнанного зверя. Он был слишком занят — накладывал рис, спешил, торопился, боялся, что в любой момент его поймают. Омега в спешке убрал кастрюлю на место, взял тарелку обеими руками — она была горячей, почти жгла пальцы — и повернулся по направлению к комнате. Сделал шаг. И замер. В дверях кухни стоял дядя. Его глаза были мутными, но он был трезв. Слишком трезв. Слишком опасен. Складка у рта залегла глубже обычного, ноздри раздувались, пальцы сжимались и разжимались, будто он уже вцепился в горло Чимина. Свет лампы падал на его лицо, высвечивая морщины вокруг глаз и жёсткую линию скул. — И что ты тут делаешь? — усмехнулся Пак Джу Вон. Голос его был тихим — слишком тихим. Это был голос человека, который уже всё решил. Чимин дёрнулся всем телом. Тарелка выпала из рук — пальцы разжались сами собой, будто онемели от ужаса — и разбилась о пол с оглушительным звоном. Звук ударил по ушам, пронзил голову острой иглой. Рис рассыпался, белые зёрна разлетелись по липкому полу, осколки стекла брызнули в стороны, некоторые закатились под шкаф, некоторые вонзились в босые ступни. Чимин не почувствовал боли. Он слышал только звон — бесконечный, разрастающийся, поглощающий всё вокруг. Омега ахнул, прижал руки к груди. Глаза его расширились, зрачки сузились в точки. — Ах ты сучёныш! — заорал альфа, и этот рёв разорвал тишину, как удар грома. Он рванулся вперёд и схватил омегу за волосы — грубо, с корнем, так, что Чимин вскрикнул от резкой боли в коже головы. Пальцы дяди вцепились в пряди, скрутили их в кулаке, потянули вверх. Шея Чимина выгнулась, глаза заслезились, в горле застрял крик — не вырвался наружу, превратился в жалкий всхлип. Он схватился за руку дяди обеими руками, пальцы заскользили по влажной от пота коже, пытаясь ослабить хватку, но хватка была железной. Слёзы застелили глаза, мир превратился в размытые пятна — жёлтый свет лампы, чёрный силуэт дяди, серые стены. Он не видел ничего вокруг — только мутные очертания, только боль, только страх. Во рту появился привкус крови — он прокусил губу, когда дядя дёрнул его за волосы вниз. — А твой племянник красавчиком стал, — раздался чей-то голос сбоку. Гладкий, маслянистый, как жир на сковородке. Только сейчас Чимин заметил Ким Тэ Джуна — друга дяди, с которым альфа часто выпивал. Он стоял в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на омегу. Его взгляд скользил по телу Чимина медленно, смакуя — как по еде. Руки альфа держал в карманах, но поза была расслабленной, хищной. Чимин вспомнил, как этот человек смотрел на него в прошлый раз. Тогда дядя прогнал его. Сейчас не прогонит. У Чимина кровь застыла в жилах. По спине пробежал холодный пот, волосы на руках встали дыбом, сердце пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой — так, что заболела грудь. Джу Вон остановился. Его рука, державшая Чимина за волосы, ослабла — но не отпустила. Воздух в кухне стал тяжёлым, густым, как кисель. Чимин дышал ртом, хватая воздух мелкими глотками. — Я могу отдать его, — сказал Джу Вон, и голос его звучал так, будто он предлагал не человека, а вещь. — Делай с ним что хочешь. Только в пределах этого дома и без проникновения. Он ещё несовершеннолетний. Услышав это, Чимин громко всхлипнул — звук был похож на скулёж раненого щенка — и сильнее схватился за руку дяди. Пальцы вцепились в запястье, ногти оставили на коже следы. Он ещё надеялся. Глупо, отчаянно, безрассудно. — Нет, нет, пожалуйста, — забормотал он, голос его срывался, слова путались, сливались в один сплошной поток мольбы. — Лучше избей меня. Ударь. Сделай что угодно. Всё что угодно. Только не отдавай ему. Пожалуйста, дядя. Пожалуйста. Я больше не буду. Я ничего не скажу. Я буду хорошим. Я буду тихим. Я буду делать всё, что ты скажешь. Только не ему. Не ему. Умоляю. — Поздно, — усмехнулся Джу Вон. Его голос был холодным, как лёд. Пальцы сжались сильнее, дёрнули голову Чимина вверх, и омега вскрикнул от боли. — Ты сам виноват. Нечего было жрать воровать. Он оттолкнул Чимина — сильным, брезгливым толчком — прямо в сторону Тэ Джуна. Омега не удержался на ногах: под коленями предательски прогнулся пол, ноги запутались одна в другую, и он упал на колени. Больно ударился об пол — осколки стекла вонзились в кожу, по ногам потекла тёплая кровь. Он даже не охнул. Просто остался стоять на коленях, опустив руки, понурив голову, с рисом и кровью на босых ногах. — Забирай, — сказал дядя. — И не показывай мне его до утра. Ким Тэ Джун улыбнулся — широко, хищно, обнажая неровные зубы. Улыбка не коснулась глаз: они остались холодными, оценивающими. Он отклеился от косяка — сделал это медленно, с ленцой сытого хищника — и подошёл к Чимину. Наклонился. Взял его за подбородок пальцами — грубыми, горячими, с запахом табака — и задрал голову вверх. Их глаза встретились. В глазах альфы Чимин увидел только голод. Чёрную, бездонную пустоту. — Пойдём, маленький, — сказал он, и голос его был тихим, вкрадчивым, как шёпот перед ударом. — Я научу тебя, как надо благодарить. Чимин смотрел на него, и в его глазах умирала надежда. Не меркла — именно умирала, как затухающая свеча. Последний огонёк дрожал, метался, пытаясь уцепиться за что-то — за мысль о побеге, о спасении, о чуде. Но чуда не было. Никогда не было. Он не сопротивлялся. Не мог. Сил не было. Руки висели плетьми, ноги не слушались, голова кружилась так, что темнота на периферии зрения смыкалась и расходилась, как приливы. Он позволил поднять себя — альфа взял его за локоть и рывком поставил на ноги. Позволил увести в комнату — их шаги эхом разносились по коридору, шаги альфы — тяжёлые, уверенные, шаги Чимина — шаркающие, неверные. Позволил закрыть за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор. — За что? — прошептал он в пустоту. Его губы дрожали, голос ломался. Но ответа не было. И он знал — ответа не будет никогда. Пока он жив. Пока он в этом доме. Пока существует этот ад, с липким полом, вонью перегара и вечным, липким страхом. А за дверью дядя открыл новую бутылку — с глухим хлопком выдернул пробку — и усмехнулся. — Хороший вечер, — сказал он сам себе. Поднёс бутылку к губам и сделал долгий глоток, не отрываясь. Горло дёрнулось. — Отличный вечер. Он выпил за удачную сделку. Ким Тэ Джун закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал громко, отчётливо, как удар молотка по наковальне. В комнате стало тихо — неестественно, давяще тихо. Только тикали часы на стене, только где-то в трубах журчала вода, только Чимин слышал собственное дыхание — слишком громкое, слишком частое. Он стоял посреди комнаты, вжав голову в плечи, и смотрел в пол. Старый, выцветший линолеум с тёмными пятнами — он знал каждую трещину, каждый потёртый участок. Его тело дрожало — крупная, непроизвольная дрожь сотрясала плечи, руки, колени. Зубы выбивали дробь, и он сжимал челюсти, пытаясь остановить этот звук — боялся, что альфа услышит и разозлится. Он не мог смотреть на этого альфу. Не мог дышать — воздух в комнате стал вязким, тяжёлым, как смола. Не мог думать — мысли путались, разбегались, исчезали, не успев оформиться. — Раздевайся, — приказал Тэ Джун, и голос его был спокойным, будничным, словно он просил подать ему чашку кофе или переставить стул. Чимин не пошевелился. Стоял как статуя, как каменное изваяние, боясь даже моргнуть. — Я сказал, раздевайся, — повторил альфа, делая шаг вперёд. Подошвы его ботинок скрипнули по полу. Один шаг. Потом другой. Половицы застонали под его весом. — Пожалуйста... — прошептал Чимин. Губы его не слушались, язык прилип к нёбу. — Не надо. Пожалуйста, не надо. Я всё сделаю. Я буду мыть полы. Я буду готовить. Я буду... — Голос сорвался. — Надо, — усмехнулся Тэ Джун. — Твой дядя уже решил. Ты теперь мой. На эту ночь. Он подошёл ближе — настолько близко, что Чимин почувствовал его дыхание на своей щеке: тёплое, с запахом табака и дешёвого алкоголя. Альфа взял Чимина за подбородок — пальцы были горячими, влажными — и заставил поднять голову. Омега закрыл глаза. Он попытался отключиться. Уйти в себя. Спрятаться глубоко-глубоко, туда, где нет этой комнаты, нет этого альфы, нет этой боли и этого страха. Туда, где только темнота и тишина. Он знал это место. Он прятался там много раз. — Красивый, — сказал Ким Тэ Джун, разглядывая его лицо. — Очень красивый. Не понимаю, почему твой дядя так долго прятал тебя. Он провёл пальцем по щеке Чимина — медленно, почти нежно — стирая след слёз. Кожа горела в том месте, где альфа коснулся её. Чимин вздрогнул, но не открыл глаз. — Не плачь, — сказал он. — Я не буду грубым. Если будешь послушным. Слова падали на Чимина как капли расплавленного свинца. Послушным. Он всегда был послушным. Всегда делал, что говорят. Всегда старался. Всегда было мало. Чимин сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль была острой, реальной — единственной реальной вещью в этом кошмаре. Из ладоней потекла кровь — капля за каплей, тёплая, скользкая. Он не разжимал пальцев. Ему хотелось закричать. Выть. Рвать на себе волосы. Бить стены. Но голос пропал — застрял где-то в горле, в спазмированных связках, в узкой трубке пересохшего горла. Он хотел убежать, но ноги не слушались — колени подгибались, мышцы отказывались сокращаться. Он хотел умереть, но даже это было не в его власти. Альфа потянулся к его одежде — пальцы легли на воротник рубашки, сжали ткань. Чимин вдруг отшатнулся — резко, всем телом, как натянутая пружина. Спина ударилась о стену, голова мотнулась, и на затылке вспыхнула боль от старой ссадины. — Не трогайте меня! — выкрикнул он, и голос его сорвался на хрип, на истеричный, высокий звук, похожий на крик птицы, попавшей в силок. — Ах ты... — Тэ Джун дёрнулся вперёд быстрее, чем Чимин успел моргнуть. Сильные пальцы стиснули запястья — по одному, потом оба вместе — и прижали их к стене над головой омеги. Стена была холодной, шершавой, и он почувствовал, как краска отстаёт от штукатурки под его пальцами. — Будешь брыкаться — будет больно. Чимин смотрел на него. Осмелился открыть глаза. И в его взгляде не было страха — по крайней мере, того привычного, острого, животного ужаса, который он носил в себе годами. Была только пустота. Чёрная, бескрайняя, как космос. Та самая, которая появляется, когда надежда умирает окончательно. Когда понимаешь, что никто не придёт. Никто не спасёт. Никто не услышит. — За что? — спросил он. Голос его звучал ровно, как усталая струна. Вопрос был не для альфы. Для себя. Для Бога. Для пустоты. — За что вы так со мной? Ким Тэ Джун наклонился ближе — его лицо оказалось в сантиметре от лица Чимина. — За то, что ты есть, — ответил альфа, и в его голосе не было злобы. Не было жестокости. Только холодное, будничное равнодушие палача. — Этого достаточно. Он наклонился, и Чимин закрыл глаза. Последнее, что он увидел перед тем, как погрузиться в темноту — мутное пятно лампы на потолке. Жёлтое, дрожащее, такое далёкое. Он представил, что это звезда. И пожелал, чтобы она погасла. Вместе с ним. Сейчас Тишина в гостиной была плотной, почти осязаемой — как тёплая вода, в которую погружаешься с головой. Плечи Чимина дрожали — мелкая, несбиваемая дрожь, от которой тряслось всё тело: от кончиков пальцев до тяжело вздымающейся груди, от коленей, подтянутых к животу, до шеи, в которую он вжал голову. Ком подступил к горлу — твёрдый, колючий, мешающий дышать, словно он проглотил наждачную бумагу. Он никогда и никому ещё этого не рассказывал. Ни Джину, чья улыбка всегда казалась такой тёплой и безопасной. Ни Тэхёну, который умел смеяться так громко, что страх отступал. Ни даже самому себе — по ночам, когда темнота сгущалась и воспоминания выползали из щелей, он затыкал уши подушкой и шептал: «Этого не было. Этого не было. Ты это выдумал». Он прятал эти воспоминания глубоко, в самый тёмный угол души, где не горел свет, где не ступала нога, и делал вид, что их не существует. Задвигал их в дальний ящик, заваливал сверху страхами погромче, снами пострашнее, закрывал на все замки и выбрасывал ключи. Но сейчас слова вырвались сами. Прорвали плотину, которую он строил годами — кирпичик за кирпичиком, изо дня в день, из ночи в ночь. И теперь вода хлынула, и он не мог её остановить. Не мог заткнуть этот поток, который лился из самого нутра, из той запретной комнаты, куда он никогда никого не пускал. Омега ещё сильнее зажмурил глаза. Веки дрожали — тонкая, прозрачная кожа подрагивала, словно под ней трепетала каждая жилка. Ресницы слиплись от слёз, стали тёмными, тяжёлыми, как мокрые стрекозиные крылья. Ему было страшно открыть глаза и увидеть Юнги с Намджуном. Страшно встретить их взгляды — осуждающие, жалостливые, полные отвращения. Страшно, что они посмотрят на него и увидят не человека, а сломанную вещь — ту самую, которую дядя выбросил на помойку, как разбитую тарелку. Страшно, что они отвернутся. Чимин всхлипнул — громко, по-детски — и зажал рот ладошкой, пытаясь заглушить звук. Ладонь была солёной от слёз, влажной, и он чувствовал вкус кожи — горьковатый, знакомый. Но слёзы всё равно текли — горячие, солёные, бесконечные. Они стекали по скулам, затекали за воротник футболки, капали на плед, оставляя тёмные пятна на охристой ткани. — Чимин, — тихо позвал Намджун. Голос его был мягким, но твёрдым — как рука, которая поддерживает, но не давит. Как корни старого дерева: невидимые, но надёжные. В этом голосе не было спешки. Только терпение. И уверенность, что он готов ждать столько, сколько нужно. — Открой глаза. Посмотри на меня. Чимин покачал головой — резко, почти истерично. Волосы разметались по подушке, пряди прилипли к мокрым щекам. Он сильнее сжался в комок, превратившись в маленького, испуганного зверька, который прячется в нору и надеется, что хищник пройдёт мимо. Колени почти касались подбородка, руки обхватили голени, пальцы вцепились в ткань штанов. — Не могу, — прошептал он. Голос его был едва слышен — тонкая ниточка звука, готовая оборваться. — Я не могу. Не смотрите на меня. Пожалуйста. Не надо. Я не хочу... — Можешь, — сказал Намджун, и этот «можешь» прозвучал не как приказ, а как констатация факта. Как «солнце встаёт по утрам» или «вода мокрая». Истина, в которой не сомневаются. — Ты уже сделал самое трудное. Ты рассказал. Теперь просто открой глаза. Чимин зажмурился ещё сильнее — до боли в веках, до разноцветных пятен, заплясавших перед закрытыми глазами. Потом медленно, очень медленно, будто каждое движение отдавалось болью во всём теле, приоткрыл один глаз. Свет торшера ударил в зрачок — мягко, но всё равно ослепляюще после темноты. Он увидел Намджуна. Тот сидел в кресле, его поза была открытой, расслабленной — одна рука лежала на подлокотнике, вторая спокойно покоилась на колене. В глазах не было жалости, той липкой, удушающей жалости, которая хуже любого оскорбления. Только внимание — живое, тёплое. И тепло — такое настоящее, что Чимину показалось, будто он просунул руки в рукава пухового одеяла. Юнги сидел рядом на диване. Не касался его — оставлял пространство, воздух между ними, чтобы Чимин не чувствовал себя загнанным в угол. Но Чимин чувствовал его присутствие каждой клеткой: запах чёрного чая с перцем, который стал для него почти родным — успокаивающим, как детская колыбельная, которой у него давно не было. Юнги не двигался, не говорил, просто сидел, положив руки на колени. В его взгляде не было ничего, кроме тихой, бесконечной готовности быть здесь. И это было важнее любых слов. — Я... — голос Чимина сорвался. Он сглотнул, провёл языком по пересохшим губам. — Я не хочу, чтобы вы смотрели на меня по-другому. Не хочу, чтобы вы... чтобы вы брезговали. Или боялись. Или жалели. Я не хочу быть жалким. — Мы не смотрим, — ответил Намджун. Голос его был ровным, как струна, но в нём была мягкость. — Мы видим тебя. Того, кто есть. Не того, с кем это случилось. Это разные люди, Чимин. Чимин всхлипнул, но не закрыл глаза. Второй глаз тоже приоткрылся — сначала щёлочку, потом шире. Он посмотрел на Намджуна, потом медленно перевёл взгляд на Юнги. Альфа встретил его взгляд спокойно, без дрожи, без напряжения. — Ты не виноват, — сказал Юнги, и голос его был хриплым от того, как сильно он сжимал зубы, пока Чимин рассказывал. — Никогда. Слышишь? — Но я... я позволил ему... я не сопротивлялся... — слова вырывались с трудом, как занозы из-под кожи. — Я просто стоял. Не бил его. Не царапался. Не кричал. Я просто... просто закрыл глаза и... — Ты выживал, — твёрдо сказал Намджун. Голос его стал чуть громче, но не потерял мягкости — как волна, которая поднимается, но не разбивается о берег. — Ты делал то, что должен был, чтобы остаться живым. Твой организм выбрал единственный доступный способ защиты — замирание. Это не вина. Это инстинкт. Так же, как сердце бьётся или лёгкие дышат. Ты не выбирал. Чимин смотрел на него, и слёзы всё текли — теперь тише, без всхлипов, просто катились по щекам, как дождь по стеклу. Но дышать стало легче. Грудная клетка расширилась — первый глубокий вдох за последние полчаса. Кислород заполнил лёгкие, и с ним пришло странное, непривычное чувство — облегчение. — Всё будет хорошо? — спросил он. В этом вопросе было столько детской веры — той, которую убивают годами, но которая иногда, вопреки всему, прорастает снова, как трава сквозь асфальт. — Всё будет хорошо, — ответили они почти хором. Юнги сказал это с такой убеждённостью, словно речь шла о законе физики. Намджун — с профессиональной уверенностью человека, который видел сотни таких же напуганных глаз и сотни раз наблюдал, как страх отступает. Чимин выдохнул — медленно, долго, до самого донышка, как выпускают воздух из надувного матраса, который слишком долго держал под тяжестью тела. Выдохнул — впервые за весь разговор. И медленно разжал пальцы, всё ещё судорожно сжимавшие подол футболки. Ткань была измята, влажная от пота — там, где пальцы вцепились в неё мёртвой хваткой. — Спасибо, — прошептал он. — Что не отвернулись. Что не ушли. Что... — он запнулся, подбирая слово, — что остались. — Мы никогда не отвернёмся, — сказал Намджун, и в голосе его не было ни капли сомнения. — Ты теперь наш. Часть семьи. От слова «семья» у Чимина защипало в носу, и он шмыгнул им — громко, некрасиво, как ребёнок. Вытер слёзы тыльной стороной ладони — нос покраснел, щёки раскраснелись, глаза опухли, но он не прятал лица. Впервые за долгое время — не прятал. Он посмотрел на Юнги. Альфа сидел всё так же — прямо, спокойно, но Чимин заметил, как его челюсть больше не сжата, как пальцы расслабленно лежат на коленях, как в уголках глаз появились мягкие морщинки, которых раньше не было. — Можно, я посижу с тобой? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Можно, — ответил альфа. Чимин подвинулся ближе — сначала на несколько сантиметров, потом ещё, потом ещё. Осторожно, как человек, который привык, что любое его движение может быть наказано. Кожа на по телу покрылась мурашками — не от холода, от волнения. Он почти прижался к плечу Юнги — не касаясь, но чувствуя тепло, которое исходило от альфы, как от печки. Юнги не обнял его — не сделал резких движений, не вторгся в пространство, которое Чимин только начал открывать. Он только положил руку рядом, на диван, ладонью вверх — приглашением, не требованием. Чимин помедлил. Секунду. Другую. Третью. Потом осторожно опустил ладонь на руку Юнги. Рука альфы была тёплой — горячей даже — и сильной, но не напряжённой. Чимин чувствовал биение пульса под пальцами — ровное, спокойное, живое. Большой палец альфы чуть сдвинулся — не погладил, просто лёг рядом, создавая больше площади для касания. — Я не один, — сказал Чимин. И в этих трёх словах было больше, чем в длинной исповеди. — Не один, — подтвердил Намджун, поднимаясь с кресла — медленно, чтобы не напугать. Чимин закрыл глаза. Но не от страха — от усталости. Тяжелой, долгой, копившейся годами усталости, которая наконец получила разрешение выйти наружу. Веки были тяжёлыми, как свинцовые пластины, но за ними не было темноты — только спокойствие. — Я хочу спать, — сказал он. Голос его звучал глухо, сонно, как будто слова пробивались сквозь толстый слой ваты. — Ложись, — мягко сказал Юнги. — Я посижу рядом. Чимин кивнул — совсем чуть-чуть, макушкой, устало. Осторожно убрал ладонь с руки Юнги — тепло осталось на коже, как отпечаток — и лёг на диван. Голова нашла подушку — ту самую, новую, цвета персика — и утонула в ней, как в облаке. Юнги накрыл его пледом — тем самым, новым, цвета охры, мягким, как шёрстка котёнка. Ткань скользнула по плечам, укрыла ноги, запахнулась у подбородка. Чимин втянул носом воздух — плед пах магазином, новой тканью и чуть-чуть Юнги, потому что альфа держал его в руках. — Спи, — сказал альфа. — Спокойной ночи, — прошептал Чимин. Слова уже путались, расползались, теряли форму — сон накатывал большими тёплыми волнами. — Спокойной ночи, — ответил Намджун с порога, уже в куртке, с ключами в руке. Чимин закрыл глаза. Тан, который всё это время сидел в кресле — жёлтые глаза, внимательные, как два фонарика — спрыгнул на пол, бесшумно, как призрак, запрыгнул на диван к омеге. Прошёлся по одеялу, выбирая место, повернулся три раза, как это делают все коты с начала времён, и свернулся клубочком на сгибе коленей Чимина. Тяжёлый, тёплый, урчащий. Омега, ещё не успев уснуть, погладил его — раз, другой, третий — рука сама нашла кошачью голову, уши, мягкую шерсть за ушами. И провалился в сон. Тихо, без кошмаров, без криков, без тёплых пальцев, сжимающих подбородок. Просто — темнота. И тепло. И урчание. Намджун и Юнги молчали. Сидели в тишине — двое альф в мягком свете торшера, слушали, как дышит Чимин. Ровно, спокойно, глубоко — тем сном, который приходит только тогда, когда организм наконец решает, что опасность миновала. Иногда в дыхании проскальзывал всхлип — остатки слёз, которые добирали своё, — но потом снова становилось ровно. Тан поднял голову, посмотрел на Юнги жёлтыми глазами, прищурился и снова уткнулся носом в одеяло. — Ты молодец, — тихо сказал Юнги. Голос его звучал глухо — от усталости, от всего, что он услышал, от того, как сильно хотелось разбить чьё-то лицо, но нельзя, потому что сейчас важнее было другое. — Это ты молодец, — ответил Намджун, застёгивая молнию на куртке. — Ты дал ему безопасность. Это главное. Ты не знаешь, как это важно — просто быть рядом, когда человек готов рассыпаться. Ты не пытался его чинить. Ты просто был. Это лучшее, что ты мог сделать. Юнги ничего не сказал. Только смотрел на спящего омегу. Свет торшера выхватывал профиль: разметавшиеся по подушке волосы, приоткрытые губы, влажные ресницы. Тан мурлыкал — низкое, убаюкивающее «пурр». — Он справится, — сказал Намджун, открывая дверь. — Знаю, — ответил Юнги, даже не обернувшись. Он поправил плед — тот сполз с плеча Чимина, обнажив бледную, тонкую ключицу. Альфа вернул ткань на место, укрывая бережно, как укрывают спящего ребёнка, и откинулся на спинку дивана. Взял со столика кружку — чай давно остыл, но он всё равно сделал глоток. — Я останусь, — сказал он, скорее себе, чем Намджуну. — Я знаю, — ответил Намджун, уже стоя в прихожей. Альфа нагнулся, завязывая шнурки — носки ботинок были мокрыми, осенними, с прилипшими листьями. Накинул куртку — тёмную, непромокаемую, пахнущую дождём. В дверях обернулся. Юнги сидел на диване, рядом с Чимином, и смотрел на спящего омегу. В его взгляде не было жалости. Было что-то другое — твёрдое, как кремень, и в то же время нежное, как первый снег. Обещание. — Береги его, — сказал Намджун. — Всегда, — ответил Юнги. Дверь закрылась — мягко, без щелчка, потому что Намджун придержал её рукой, не желая нарушать тишину. Тишина снова стала полной. В квартире остались только те двое. И кот. И тёплый свет торшера, который не гас. И плед цвета охры, на котором иногда проступали тёмные пятна от слёз. И медленное, спокойное дыхание человека, который впервые за много лет уснул без страха. Юнги сидел, не двигаясь. Только положил ладонь на край пледа — рядом с рукой Чимина, не касаясь, но достаточно близко, чтобы омега, если проснётся, мог почувствовать тепло. Тан приоткрыл один глаз, посмотрел на альфу, прищурился — и снова закрыл. Юнги выдохнул. И в этом выдохе была надежда. *** Тэхён вышел на крыльцо университета. Осенний воздух коснулся его лица, словно облизывая его — прохладный, влажный, с едва уловимым запахом увядающих листьев и приближающихся дождей. Омега зажмурился на секунду, чувствуя, как лёгкий ветер играет с его волосами, треплет лёгкую прядь, упавшую на лоб. Ли Си Джун следовал за другом и остановился рядом, прикрыл глаза и вдохнул полной грудью. — Какой кайф, — выдохнул Си Джун, и его голос звучал расслабленно, почти счастливо. Серое небо нависало над кампусом, но в этом было своё уютное спокойствие. Тэхён перевёл взгляд на друга и улыбнулся. Си Джун был хорошим другом — верным, надёжным, без лишних вопросов. Но иногда Тэхёну приходилось врать даже ему. Не со зла. Просто потому, что иногда нужно побыть одной. Омега достал телефон, пролистал контакты и нажал на имя Чонгука. Услышал два гудка, и трубку сняли — знакомый низкий голос, который заставлял сердце биться быстрее даже через динамик. — Гуки, — ласково залепетал в трубку омега. — Я сегодня пойду с Си Джуном в библиотеку. Мы там будем до закрытия. — Я заберу тебя, — послышалось из трубки — твёрдо, как всегда. Тэхён мотнул головой, словно альфа мог его увидеть, и в голосе его добавилось лёгкой капризности. — Я же на своей машине, Гуки. Я сам приеду. — Хорошо. Но будь осторожен. — Конечно, — улыбнулся Тэхён и, попрощавшись, сбросил звонок. Он убрал телефон в карман и повернулся к Си Джуну. Тот смотрел на него с недоумением — брови взлетели, глаза расширились. — Мы идём с тобой в библиотеку? — удивлённо вскинул брови Си Джун. Вокруг них по широкой гранитной лестнице сновали студенты — кто-то торопился на пары, кто-то, наоборот, выходил на перекур, пряча лица от ветра в воротники курток. Тэхён опустил взгляд, теребя край рукава свитера — мягкого, бежевого, который бабушка связала ему прошлой зимой. — Я поеду к бабушке, — сказал он, и голос его стал тихим, почти виноватым. — Тогда зачем ты врёшь Чонгуку? — не понимая, спросил Ли. — Отношения на вранье не построишь. Тэхён вздохнул, провёл рукой по волосам — ветер тут же взлохматил их снова, бросив на лоб тёмную прядь. — Я всё никак не могу съездить с Гуком на кладбище, чтобы познакомить его с бабушкой, — опустив голову, пробормотал он. Голос дрогнул. — Всё не время. То работа, то у него дела, то у меня. Я обещал бабушке перед смертью, что приведу внука. А теперь... — он замолчал, сглотнул ком в горле — тугой, колючий, как те сухие листья, что кружили под ногами. — Теперь стыдно. — Так и не веди, — просто ответил Си Джун. Он положил ладонь на плечо Тэхёна — тепло, по-дружески. — Зачем врать? Скажи, что хочешь побыть один с бабушкой. Он поймёт. Тэхён поднял голову. В его глазах блеснула надежда, смешанная с привычным сомнением. — Поймёт? — А почему нет? Ты же не на свидание идёшь. Ты к своей бабушке. Это святое. Тэхён задумался. Си Джун был прав — как всегда. Врать — это лишнее. Чонгук и так переживает за него слишком много: проверяет, поел ли он, укутал ли горло, не замёрз ли. Не хватало ещё, чтобы он думал, что он в библиотеке, пока он на кладбище. — Ладно, — сказал он тихо, но твёрже, чем прежде. — Скажу правду. — А сейчас езжай, — подтолкнул его друг, чуть улыбнувшись. — А то опять передумаешь. Тэхён улыбнулся, быстро обнял Си Джуна на прощание — тот привычно похлопал его по спине. — Ты лучший, — сказал Тэхён в его плечо. — Знаю, — усмехнулся тот. — Иди уже. Тэхён направился к машине, припаркованной у края тротуара под мокрым клёном. Капли с листьев падали на капот, оставляя тёмные разводы. Он сел, завёл двигатель. Дворники сделали одно ленивое движение по стеклу, стирая налипшую листву. Омега на мгновение замер, глядя, как по стеклу расползаются мелкие капли дождя. Потом глубоко выдохнул и выехал с парковки — туда, где на окраине города, под старыми тополями, ждала его бабушка. Осеннее солнце клонилось к закату, окрашивая небо в бледно-розовые тона, и город уже начинал зажигать первые огни. Он выехал с парковки, вливаясь в поток машин, но мысли его были далеко — на кладбище, у бабушкиной могилы, в тех воспоминаниях, которые грели и одновременно щемили сердце. Всю дорогу он прокручивал в голове предстоящий разговор с Чонгуком. Сказать правду — это правильно. Си Джун был прав: отношения на вранье не построишь. Но как объяснить альфе, что ему нужно побыть одному? Что это не недоверие, не желание скрыть что-то, а просто потребность побыть наедине с памятью, с тем, кого уже нет, но кто всегда внутри. Он остановился у знакомого магазина, купил белые хризантемы — бабушка любила их за строгую красоту и горьковатый запах. Продавщица, пожилая омега с добрыми глазами, узнала его и улыбнулась. — Опять к бабушке? — спросила она, заворачивая цветы в крафтовую бумагу. — Да, — кивнул Тэхён. — Соскучился. — Передавай привет, — сказала она, и в её голосе не было насмешки. Тэхён кивнул, расплатился и вышел. Дорога до кладбища заняла не больше двадцати минут. Он свернул с главной трассы на узкую асфальтированную дорогу, обсаженную старыми тополями. Они стояли голыми, их ветви тянулись к небу, словно в молитве. Ветер раскачивал их, и они тихо скрипели, создавая атмосферу умиротворения и грусти. Тэхён припарковался у входа, взял цветы и закрыл машину. Кладбище встретило его тишиной — не пугающей, а какой-то... домашней. Знакомой. Он прошёл через старые чугунные ворота, мимо часовни, где когда-то отпевали бабушку, и углубился в аллею. Дорожки были усыпаны жёлтыми листьями, они шуршали под ногами, и этот звук казался почти музыкальным. Где-то вдалеке каркнула ворона, и её крик разнёсся эхом между памятниками, но Тэхён не вздрогнул. Он был здесь тысячу раз, знал каждый поворот, каждую скамейку, каждое дерево. Он свернул налево, прошёл мимо рядов старых захоронений, где плиты покосились от времени, и остановился у новой ограды. Здесь было тише, чем в других местах — меньше венков, меньше посетителей. Бабушка любила покой. Тэхён опустился на корточки перед памятником, положил цветы. Хризантемы ярко выделялись на сером граните, живые, настоящие, пахнущие осенью. — Привет, бабушка, — сказал он и улыбнулся — грустно, но тепло. Он провёл пальцами по выгравированному имени, словно здороваясь. — Я соскучился. Очень. Ветер шевельнул его волосы, и Тэхёну показалось, что бабушка гладит его по голове, как делала в детстве. — У меня всё хорошо, — продолжил он. — Я учусь, снимаюсь, живу. Чонгук... он заботится обо мне. Ты бы его полюбила. Он замолчал, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Я приведу его, обещаю. Просто... дай мне немного времени. Я хочу сначала побыть с тобой один. Рассказать всё, что наболело. Без свидетелей. Ты же понимаешь? Ветер стих, и воцарилась тишина. Тэхён закрыл глаза, и перед ним встали бабушкины руки — тёплые, морщинистые, пахнущие пирогами и ванилью. Её улыбка, её голос, который называл его «солнышко». — Я люблю тебя, бабушка, — прошептал он. — Спасибо, что была у меня. Он посидел ещё немного, а потом встал, отряхнул колени. — Я приду ещё, — сказал он. — Скоро. Он поцеловал два пальца и приложил их к холодному камню. — Спи спокойно. Тэхён развернулся и пошёл обратно, не оглядываясь. Листья шуршали под ногами, ветер трепал волосы, и на душе было светло и грустно одновременно. Как после разговора с тем, кого уже нет, но кто всегда рядом. *** Чонгук стоял посреди старой квартиры Тэхёна, ощущая приятную усталость во всём теле. Работа была закончена — полностью, до последнего гвоздя. Обои, которые он так долго выбирал, теперь украшали стены мягким кремовым цветом, напоминающим рассветное небо. Новая мебель — простой, удобный диван, лёгкий письменный стол, стеллажи для книг — уже стояла на своих местах. Проводка была заменена, вода подключена, и даже в маленькой ванной комнате теперь горел тёплый свет, создавая уют. Альфа устал до чертиков. Сейчас бы ехать домой, принять душ и рухнуть на диван, прижимая к себе Тэхёна. Но мысль о том, что омега остался в библиотеке до поздна, не давала покоя. Чонгук сложил все инструменты, аккуратно убрал их в кейс и протёр пыль с новых полок. В последний раз окинул взглядом комнату — светлую, уютную, почти готовую к тому, чтобы стать убежищем для его омеги. Потом вышел из квартиры, закрыл дверь и спустился на парковку. Сел в машину, завёл двигатель и поехал к библиотеке. Всю дорогу он прокручивал в голове возможные объяснения. Может, Тэхён задержался с другом? Может, у них была какая-то встреча? Может, он просто забыл написать? Но внутри, глубоко, где пряталась тревога, росло нехорошее предчувствие. Оказавшись на месте, альфа заглушил мотор и стал ждать. Припарковался в тени деревьев, чтобы не привлекать внимания. Смотрел на входные двери, на окна, на редких прохожих. Прошёл час. Студенты выходили группами и поодиночке, но Тэхёна среди них не было. Чонгук проверил телефон — ни звонков, ни сообщений. Прошло два часа. Библиотека начала пустеть. Чонгук видел, как гасли огни в окнах, как служебный персонал покидал здание. А Тэхёна всё не было. Прошло три часа. Библиотека закрылась. Последние читатели разошлись, и двери заперли. Чонгук остался один на тёмной парковке, глядя на пустое здание. Он был зол. Не на Тэхёна — на себя. На то, что не спросил сразу, куда та на самом деле идёт. На то, что позволил тревоге закрасться в душу. На то, что не знал, где его омега. Чонгук завёл машину и направился домой. Дорога была пустой, город спал, и только редкие фонари освещали мокрый асфальт. Он не гнал, не нарушал — просто ехал, чувствуя, как внутри закипает обида. Дома он зашёл в квартиру, скинул обувь и прошёл на кухню. Налил воды, выпил залпом, поставил стакан на стол и сел на стул. Чонгук сидел на кухне, сцепив руки в замок и уставившись в одну точку на стене. Время тянулось медленно, каждые пять минут он смотрел на часы, вслушивался в тишину коридора. Мысли путались. Он не знал, что скажет, когда Тэхён войдёт. Не знал, как начнёт разговор. Но знал одно — так больше не может продолжаться. Через несколько минут дверь открылась. Альфа вскочил с места и направился в коридор. Шаги его были тяжёлыми, но он старался держать себя в руках. Тэхён стоял на пороге, всё ещё снимая обувь. На щеках его играл лёгкий румянец, волосы растрепались — он выглядел как обычно, но что-то в его глазах было иным. — Гуки, — увидев альфу, улыбнулся Тэхён. Он подошёл ближе, протянул руки, чтобы обнять, но Чонгук отступил на шаг. — Что случилось? — Где ты был? — спросил Чонгук, и голос его звучал ровно, но в этой ровности чувствовался лёд. Тэхён замер. Его руки опустились, улыбка исчезла. — В библиотеке, — ответил он. — Не ври, — сказал Чонгук. — Тебя там не было. Я ездил туда. — Ты мне не доверяешь? — усмехнулся Тэхён, и в этой усмешке была горечь. — Следишь за мной? — Ты издеваешься? — Чонгук повысил голос, и его слова прозвучали как пощёчина. — Я хочу тебе доверять, но как мне это делать, если ты врёшь постоянно? Тэхён молчал. Смотрел на альфу из-подлобья и молчал. Его пальцы теребили край куртки, грудь тяжело вздымалась, но он не произносил ни слова. — Знаешь, Тэхён, — Чонгук вздохнул, и в этом вздохе была такая усталость, что омега вздрогнул. — Если ты не прекратишь врать, то это будет конец. — Что ты имеешь в виду? — испуганно спросил Тэхён, голос его сорвался. Он шагнул вперёд, но Чонгук поднял руку, останавливая его. — Если ты не прекратишь врать, то мы расстанемся, — сказал Чонгук, и слова эти повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. — Я не могу быть с человеком, который каждый раз говорит неправду. Я не могу доверять тебе. — Но я... — начала Тэхён. В комнате повисла тяжёлая, вязкая тишина, нарушаемая только тихими всхлипами Тэхёна. Чонгук стоял, прислонившись спиной к стене коридора, и смотрел куда-то мимо омеги — на потрескавшуюся краску дверного косяка, на свою тень, растёкшуюся по полу в жёлтом свете ночника. Он не выдерживал этого взгляда заплаканных глаз, потому что знал: если посмотрит сейчас в них — сдастся. Тэхён всхлипнул громче, прижимая ладони к лицу, пытаясь спрятать дрожащие губы. Его пальцы — тонкие, длинные, с обгрызенными ногтями — тряслись так сильно, что он едва удерживал их у щёк. По запястьям, видневшимся из-под широкого рукава свитера, скользнула одинокая слеза, оставив на бледной коже мокрую дорожку. Омега выглядел разбитым — плечи поникли, голова опущена, тёмные волосы рассыпались по лицу неряшливыми прядями. Чонгук тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу, растирая усталость. Под глазами у него залегли тени, скулы заострились от недосыпа и постоянного напряжения. Альфа чувствовал, как ноет каждая мышца после ремонта, как гудит в затылке от долгого ожидания в машине у библиотеки, но больнее всего было внутри — там, где ещё теплилась надежда, что Тэхён изменится. — Посмотри на меня, — тихо попросил Чонгук, и его голос сел, прозвучал глухо и устало. Тэхён помотал головой, не убирая рук. Из-под ладоней вырвался ещё один сдавленный всхлип. — Не могу, — прошептал омега. — Ты так смотришь… как будто я уже… уже… Он не договорил, снова захлебнувшись слезами. Чонгук медленно, словно через силу, отлепился от стены и сделал один шаг вперёд. Но не обнял. Просто встал рядом, опустив руки вдоль тела, сжав их в кулаки так сильно, что побелели костяшки. — Как будто ты уже потерян для меня? — закончил за него альфа, и в его голосе не было злости — только пустота. — Нет, Тэхён. Это ты теряешь меня. Каждый раз, когда врёшь. Омега резко убрал ладони от лица, поднимая на Чонгука покрасневшие, опухшие глаза. В них плескался ужас — настоящий, животный страх потери, который так больно было видеть. — Я не хочу тебя терять, — выдохнул Тэхён, хватая ртом воздух. — Гуки, прости меня, пожалуйста… я всё расскажу. Я сейчас. Только не уходи, не сейчас, не говори так… Чонгук молчал, глядя на него сверху вниз. Его сердце разрывалось от желания обнять этого плачущего, сломленного омегу, прижать к груди и сказать, что всё будет хорошо, что они справятся, что он никуда не уйдёт. Но за три года он уже слишком много раз так делал. И ничего не менялось. — Тогда говори, — бросил альфа, и его голос прозвучал жёстче, чем хотелось бы. — Прямо сейчас, Тэхён. Потому что если я снова услышу ложь — я уйду и не оглянусь. Тэхён судорожно сглотнул, вытирая щёки тыльной стороной ладони — неуклюже, по-детски, размазывая слёзы по всему лицу. Он глубоко вздохнул, пытаясь успокоить дрожь, и закрыл глаза на секунду, собираясь с мыслями. Воздух в прихожей стал тяжёлым, почти невыносимым. Запах страха омеги смешивался с горечью альфы, создавая ту самую удушающую смесь, которая всегда предшествовала их самым страшным разговорам. Чонгук ждал. И его терпение было похоже на натянутую струну, готовую лопнуть в любую секунду. — Я ездил на кладбище к бабушке, — тихо заговорил Тэхён, и его голос дрожал, срывался на каждом слове. — И в прошлый раз я там был, когда мы поссорились. Чонгук стоял и слушал. Он пытался сохранить спокойствие, когда внутри всё болело за омегу. Каждое слово Тэхёна было как удар — не потому, что омега виноват, а потому, что он так долго носил это в себе, не решаясь поделиться. — Почему ты не сказал сразу? — спросил Чонгук, и голос его был тихим, но в нём чувствовалась боль. — Потому что это единственное место, где я могу остаться один, — вздохнул Тэхён. Он опустил голову, пряча глаза. — Там никто не задаёт вопросов. Никто не требует быть весёлым. Я могу просто... быть. Молчать. Плакать. Вспоминать. — Ванилька, — уже не в силах сдерживаться, позвал Чонгук и сделал шаг навстречу. Он обнял Тэхёна, прижал к себе, чувствуя, как дрожит его тело. — Ты всегда можешь попросить меня, чтобы я оставил тебя одного. Я пойму. Я не обижусь. — Я просто... — Тэхён всхлипнул, утыкаясь носом в шею Чонгука. — Я думал, это неправильно. Что если я хочу побыть один, значит, я тебя не люблю. Или что ты подумаешь, будто я от тебя устал. — Глупый, — прошептал Чонгук, гладя его по спине. — Любить — не значит быть рядом каждую секунду. Иногда нужно побыть одному, чтобы понять, как сильно хочешь вернуться. Чонгук крепче прижал омегу к себе, чувствуя, как тот весь дрожит в его объятиях. Он уткнулся носом в макушку Тэхёна, вдыхая горьковато-сладкий запах слёз и усталости. Альфа закрыл глаза, и шум в голове наконец начал стихать — страх, тревога, злость, всё это таяло под теплом любимого тела, прижавшегося к нему так доверчиво и отчаянно. — Тихо, тихо, — прошептал Чонгук, гладя омегу по спине широкими, успокаивающими движениями. Ладонь чувствовала каждое ребро под тонким свитером, и от этого на сердце становилось тяжело. — Я здесь. Я никуда не ушёл. Тэхён судорожно выдохнул ему в шею, вцепившись пальцами в футболку альфы так сильно, что побелели костяшки. Его плечи вздрагивали от беззвучных рыданий, и всё тело била мелкая предательская дрожь. — Я думал, ты… ты скажешь, что это глупо, — голос омеги звучал приглушённо, с носоглоткой, разбитой на слоги всхлипами. — Что я слишком эмоциональный, что мне пора уже… отпустить. Но я не могу, Гуки. Это единственное место, где я чувствую себя в безопасности. Где я могу побыть собой — слабым, сломанным, ненормальным. Чонгук на мгновение замер, а потом осторожно отстранился, взял лицо Тэхёна в ладони и заставил посмотреть на себя. Большими пальцами он вытер мокрые дорожки с покрасневших щёк, проводя по скулам невесомо, будто боялся сделать больно. Тэхён смотрел на него снизу вверх — огромные глаза, покрасневшие веки, дрожащие ресницы, на которых ещё блестели слёзы. — Послушай меня, — Чонгук говорил тихо, но твёрдо, почти не размыкая губ. — Ты не ненормальный. Ты не слишком эмоциональный. Ты — мой Тэхён, и я люблю тебя таким. Всеми твоими шрамами, воспоминаниями и болью. И если тебе нужно ездить на кладбище — поезжай. Если хочешь побыть один — скажи, и я дам тебе столько времени, сколько потребуется. Но не надо врать. Пожалуйста. Ложь убивает меня больше, чем правда. Тэхён шумно втянул носом воздух, пытаясь успокоиться. Его губы дрожали, но в глазах постепенно разгорался слабый огонёк облегчения — словно гора свалилась с плеч. — Прости меня, — прошептал он, касаясь лбом груди Чонгука. — Я просто… я боялся, что ты подумаешь, будто я… недостаточно стараюсь стать лучше. Что я застрял в прошлом, как в болоте. Альфа вздохнул, прижимаясь губами к его макушке. — Ванилька моя, — прошептал он в тёмные, пахнущие дождём и чем-то родным волосы. — Тебе не нужно становиться «лучше». Тебе нужно быть счастливым. И я хочу помочь тебе в этом. Но для этого — доверять мне. Хорошо? Тэхён молча кивнул, всё ещё не поднимая головы. Чонгук почувствовал, как влага проступает через ткань футболки — слёзы продолжали течь, но уже не от боли, а от того странного, выматывающего облегчения, которое наступает, когда наконец перестаёшь притворяться. Они стояли так посреди прихожей, обнявшись, под тусклым светом ночника. Рядом валялись брошенные книги, сумка сползла с плеча Тэхёна на пол. За окном начинался тот самый обещанный ливень — первые капли глухо ударили в стекло, рассыпаясь мелкими брызгами. — Пойдём, — наконец сказал Чонгук, мягко отстраняясь, но не выпуская Тэхёна из рук. — Я согрею чай. И ты расскажешь мне о бабушке. Хорошо? С самого начала. Тэхён поднял на него заплаканное, но уже чуть более спокойное лицо и слабо улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у альфы всегда перехватывало дыхание, даже сейчас, когда она была такой хрупкой и измученной. — Хорошо, — кивнул омега, переплетая свои пальцы с пальцами Чонгука. — Расскажу. Всё. Обещаю. *** Кан сидел в своём кабинете, откинув голову на спинку стула, и прикрыл глаза. Усталость навалилась тяжёлым грузом, веки слипались, тело ныло от напряжения последних дней. Кажется, он даже провалился в сон — вязкий, тревожный, полный лиц, которые он когда-то знал, а теперь боялся. Но противная вибрация телефона заставила альфу открыть глаза. Резко, рывком, словно его окатили ледяной водой. Он нехотя взял телефон в руки, глянул на экран и, узнав номер управляющего, провёл пальцем по экрану. — Господин Кан, — послышался голос управляющего, взволнованный, но в нём чувствовалось торжество. — Товар на месте. От услышанного зрачки Кана расширились. Сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее, разгоняя кровь по венам. На лице появилась улыбка — больше похожая на оскал хищника, который наконец-то настиг добычу. Сон как рукой сняло. Он выпрямился, отбросив одеяло, которое набросил на плечи, и вскочил с кресла. — Я скоро буду, — это было последнее, что сказал Кан. Сбросив звонок, альфа схватил пальто, которое висело на вешалке, и вылетел из кабинета. Дверь с грохотом ударилась о стену, но он не обернулся. Шаги разносились гулом по коридору борделя — быстрые, тяжёлые, полные предвкушения. Охранники у входа почтительно прижались к стенам, пропуская его, но Кан не удостоил их даже взглядом. Он быстро спустился на первый этаж, вышел из заведения, на ходу нажал на брелок машины. Автомобиль мигнул фарами, и он скользнул за руль. Двигатель заурчал, и автомобиль сдвинулся с места, с визгом вылетая на трассу. До склада Дон Вон добрался в считанные минуты. Он уже предвкушал, какие убытки понесёт Юнги, как его бизнес рухнет, как клиенты отвернутся, как империя, которую Мин строил годами, рассыплется в прах. Кан усмехнулся, сворачивая на подъездную дорогу. Склад находился в промышленной зоне, вдали от посторонних глаз. Высокий бетонный забор, колючая проволока, камеры по периметру. Кан остановил машину у ворот, и они медленно открылись, впуская его. Он припарковался у главного входа, заглушил двигатель и вышел. Навстречу ему уже бежал управляющий — низенький, кругленький альфа с вечно озабоченным лицом. Он низко поклонился. — Господин Кан, товар внутри. Всё в целости. — Хорошо, — коротко бросил Кан и направился к дверям склада. Внутри пахло деревом, пластиком и чем-то ещё — тем особым запахом, который бывает на складах, где хранят контрабанду. Кан прошёл между стеллажей, и его взору открылись коробки — десятки, сотни, аккуратно упакованные, с маркировкой, которую он знал. Товар Юнги. Тот самый, который должен был принести ему миллионы. А теперь — принесёт Кану. — Отличная работа, — сказал он, и улыбка его стала шире. — Что прикажете делать дальше? — спросил управляющий. — Погрузите всё на машины и переправьте на наши точки. Я хочу, чтобы к утру товар был в продаже. — Слушаюсь. Кан ещё раз окинул взглядом коробки, представляя, как Юнги будет беситься, когда узнает о пропаже. Как будет рвать и метать, искать виновных. А виновных не будет. Будут только пустые стены и потерянные надежды. — Юнги, — прошептал он. — Это только начало. Но тревожный червячок заполз в голову. Сначала Кан не обратил на него внимания — слишком сладким было чувство победы, слишком ярким предвкушение триумфа. Он уже видел, как Юнги уничтожен, как его империя рушится, как клиенты разбегаются, как имя Мина становится синонимом провала. Но что-то было не так. Альфа подошёл к аккуратно сложенным пакетикам с белым порошком. Они лежали ровными рядами, перевязанные скотчем, с маркировкой, которую он так хорошо знал. Всё выглядело правильно — упаковка, вес, даже запах. Но внутренний голос, тот самый, который редко ошибался, шептал: «Проверь». Кан откинул брезент, которым были накрыты коробки. Взял один из пакетиков, продырявил упаковку и поднёс к носу. Вдохнул. Подделка. Сердце пропустило удар. Он вдохнул снова — тот же приторно-сладкий запах, который не имел ничего общего с чистым товаром. Разорвал пакет, насыпал немного порошка на ладонь, понюхал, лизнул. — Это не его товар, — прошептал он. Голос сорвался. Потом закричал. — Это не его товар! Управляющий, стоявший рядом, побледнел. — Господин Кан, мы проверили... маркировка совпадала... — Маркировка? — Кан схватил его за грудки и притянул к себе. — Ты проверял содержимое? Ты нюхал? Ты пробовал? — Я... я думал... — Ты ничего не думал! — Кан отшвырнул его, и управляющий врезался в стеллаж, опрокинув несколько коробок. — Это подделка! Дрянь! Которую даже наркоман не купит! Кан разорвал ещё несколько пакетов — везде было одно и то же. Белый порошок, не имеющий ничего общего с тем, что производил Юнги. Дешёвая подделка, мука, смешанная с чем-то ещё. Для отвода глаз. — Господин, но мы видели... — начал управляющий, но Кан поднял руку. — Заткнись. Он закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Юнги знал. Знал, что за ним следят. Знал, что его склады ищут. И подставил подделку. — Он играет с нами, — сказал Кан, и голос его был тихим, но в этой тишине чувствовалась такая ярость, что управляющий попятился. — Он знал, что мы придём. И подготовил ловушку. — Что нам делать? Кан открыл глаза. В них горел холодный огонь. — Уничтожить всё. Сжечь. Чтобы никто не узнал, что мы поверили в эту фальшивку. — Но господин... — Я сказал — сжечь! — заорал Кан, и его голос эхом разнёсся по складу. Он вышел на улицу, сжимая кулаки. Ночь была холодной, но внутри у него всё горело. Юнги снова обвёл его вокруг пальца. Снова унизил. — Ничего, — прошептал он, глядя на звёзды. — Ты ещё пожалеешь. Он сел в машину, завёл двигатель и уехал, не дожидаясь, пока загорится склад. В зеркале заднего вида он видел, как в здание заходят его люди с канистрами. — Это война, Юнги, — сказал он. — И я не остановлюсь, пока не уничтожу тебя. Он нажал на газ, и машина скрылась в ночи. А позади, в отдалении, уже занимался первый пожар, который должен был стереть улики. Но не стёр бы унижение. *** Юнги вёл машину, то и дело поглядывая на омегу, сидящего на соседнем сиденье. Ли Мин Джу — папа Кан Тэ — нервно кусал губы, теребил край рукава и смотрел в окно на проплывающие огни ночного города. Его руки дрожали, и Юнги заметил, как он то и дело сжимает их в кулаки, словно пытаясь унять дрожь. — Не волнуйтесь, — тихо сказал Юнги, сворачивая на знакомую улицу. — С ним всё в порядке. Он ждёт вас. — Я знаю, — ответил Мин Джу, и голос его сорвался. — Я просто... я столько времени его искал. А теперь, когда нашёл, боюсь, что это сон. — Это не сон, — твёрдо сказал Юнги. — Вы скоро его увидите. Они остановились у дома, где временно жили спасённые омеги. Юнги заглушил двигатель, но не торопился выходить. Посмотрел на Мин Джу. — Ваш сын сильно изменился. Он прошёл через ад. Но он жив, и он хочет вас видеть. — Я готов, — кивнул омега, хотя его губы всё ещё дрожали. Они вышли из машины и поднялись в квартиру. Юнги открыл двер ключом, пропуская Мин Джу вперёд. В гостиной горел мягкий свет. Кан Тэ сидел на диване, обнимая розового единорога, и смотрел в одну точку на стене. Услышав шаги, он поднял голову — и замер. — Папа? — прошептал он, и голос его сорвался. — Тэ-и, — выдохнул Мин Джу и бросился к сыну. Они обнимались так крепко, что, казалось, их невозможно будет разъединить. Кан Тэ плакал, уткнувшись в плечо папы, а Мин Джу гладил его по голове и шептал: — Прости, прости, что не нашёл раньше. Прости, что не уберёг. — Всё хорошо, — всхлипывал Кан Тэ. — Ты здесь. Ты пришёл. Юнги стоял у двери, не вмешиваясь. Смотрел на них и думал о том, как много боли приносит разлука. И как много радости — встреча. Через несколько минут они отстранились. Мин Джу вытер слёзы сына. — Ты готов? — спросил он. — Мы улетаем сегодня. — Готов, — кивнул Кан Тэ и посмотрел на Юнги. — Спасибо вам. За всё. — Не за что, — ответил альфа. — Живите. Они собрали вещи — немного, самое необходимое. Юнги помог спустить чемоданы в машину. — А где Мин Су? — спросил Кан Тэ, оглядываясь. — Он ушёл, — коротко ответил Юнги. — У него свои дела. Кан Тэ опустил голову. Он знал, куда ушёл Мин Су. Знал, зачем. И боялся за него. — Он вернётся? — спросил он. — Обязательно, — ответил Юнги. — Он обещал. Они сели в машину. Кан Тэ прижался к отцу, и всю дорогу до аэропорта они молчали. В аэропорту Юнги помог пройти регистрацию, проводил их до выхода на посадку. — Если что-то понадобится — звоните, — сказал он. — Спасибо, — ответил Мин Джу. — Вы спасли моего сына. Я никогда этого не забуду. — Я сделал то, что должен был, — ответил Юнги. Они попрощались, и Кан Тэ с отцом скрылись за стеклянными дверями. Юнги постоял ещё немного, глядя им вслед, потом развернулся и пошёл к выходу. На стоянке он сел в машину, завёл двигатель и выехал на трассу. В голове крутились мысли о Мин Су — о том, сможет ли он выжить. О том, удастся ли ему достать улики. О том, чем всё это закончится. — Держись, — прошептал он. — Ты не один. Он нажал на газ, и машина понеслась в ночь. А впереди была ещё долгая дорога. И много работы. Которую нужно было сделать. Ради тех, кто ждал. Ради тех, кто верил. Ради того, чтобы победить.