В тени

Вся комната была поглощена дымом. Он проникал повсюду – сквозь щели в оконных рамах, под дверью, через вентиляционные решётки. Густой, чёрный, удушливый, он застилал глаза, ел их, заставлял кашлять и задыхаться. Сиэль вскочил с кровати, прижимая книгу к груди, и понял, что это не сон. Запах гари был настоящим. Слишком настоящим. Дверь в спальню распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. На пороге стояла Элизабет – та самая горничная, которая нянчила его с пелёнок, которая пела ему колыбельные, когда он болел, которая тайком приносила сладости, когда родители запрещали. Её лицо было белым, как мел, а глаза – безумными от ужаса. – Господин Сиэль! Бегите! Через чёрный ход! Скорее! Она схватила его за руку мёртвой хваткой и потащила в коридор. Сиэль едва поспевал за ней, босые ноги скользили по паркету, лёгкие раздирал кашель. Они летели по длинной галерее, мимо портретов предков, чьи лица в пляшущих отсветах пламени, проникавшего через окна, казались живыми и зловещими. Деды и прадеды, графы и графини Фантомхайв, смотрели на него с полотен, и в их глазах ему чудился укор. Или прощание. Внизу уже слышались крики – не просто испуганные возгласы, а предсмертные вопли. Звон разбиваемого стекла. Тяжёлый топот сапог по мраморным полам. Лязг металла. – Сюда! – Элизабет толкнула неприметную деревянную панель, которая оказалась потайной дверью, ведущей на чёрную лестницу для прислуги. – Бегите в лес! Вниз, прямо, никуда не сворачивая! Не останавливайтесь, господин! Что бы ни случилось – не останавливайтесь! Сиэль сделал шаг в тёмный проём, но что-то заставило его обернуться. Он хотел сказать спасибо. Хотел сказать, что она самая лучшая, что он никогда не забудет. Но слова застряли в горле. Было поздно. На лестнице, снизу, уже поднимались солдаты. Они выныривали из дыма, как демоны из преисподней. В форме, которую Сиэль не узнавал, с гербами, которых он никогда не видел. Чужие гербы. Чужие люди. Враги. Элизабет заслонила его собой, раскинув руки, как наседка, защищающая цыплёнка. – Не трогайте его! – закричала она. – Он ребёнок! Он ничего не сделал! Первый солдат, здоровенный детина с перекошенным от злобы лицом, просто оттолкнул её. С такой силой, что она отлетела к перилам. Раздался глухой удар – её голова столкнулась с деревянными балясинами. Она осела на пол, но всё ещё пыталась подняться, заслонить его. Солдат не глядя достал пистолет. Короткое, почти беззвучное движение. Выстрел. Прямо в лицо этой миловидной девушки, которая всего минуту назад пыталась спасти ему жизнь. Лицо горничной превратилось в сплошное месиво, словно её голова была тортом, а то что от него осталось начинка от красного бархата, её кровь оросила лицо Сиэля, вместе с кусками плоти которые отлетели от её лица. А потом её тело поняло, что больше не приходят сигналы от госпожи головы и поняв, что его работа на этом окончена, решил прилечь на бок, и украсить собой лужицу алой жидкости и кровь – слишком много крови – начала растекаться по полу, смешиваясь с сажей и копотью. Сиэль не мог пошевелиться. Не мог закричать. Не мог даже дышать. Мир сузился до этого образа: мёртвая женщина, которая была ему почти матерью, и чужие сапоги, наступающие в её кровь. Немой ступор сковал его тело. Кто-то грубо схватил его за шиворот, как нашкодившего щенка, и потащил вниз по лестнице. Он висел в этих руках, как тряпичная кукла, безвольный, сломленный ещё до того, как его успели сломать по-настоящему. – А вот и наш маленький графчик-шкафчик, – прозвучал насмешливый голос у самого уха. От него разило перегаром и табаком. – Ой, да брось какой же он шкафчик, максимум тумбочка. ХАХАХА! – Харэ, Тащите его во двор. Пусть посмотрит и запомнит. Его тащили через холл, через разбитую парадную дверь, по гравию, впивающемуся в босые ноги. Он не чувствовал боли. Вообще ничего не чувствовал. Между делом солдаты пока тащили Сиэля и обсуждали кто-он. Горели конюшни – оттуда доносилось безумное ржание лошадей, которых не успели выпустить. Горел гараж с автомобилями отца. Горел флигель для прислуги, и в окнах метались тени тех, кто уже не мог выбраться. Горела старая оранжерея, та самая, на крышу которой они с Себастьяном залезали всего две недели назад. Рыжие танцовщицы плясали везде, приглашая всех на свой жуткий, неотвратимый танец. Воздух плавился от жара. А в центре этого ада, привязанные к массивному столбу, стояли его родители. Сиэль узнал их не сразу. Графиня Фантомхайв была в разорванном платье, волосы растрепаны, на лице – кровь и сажа. Но даже сейчас, даже в этом положении, она держала голову гордо поднятой, глядя прямо перед собой. Граф стоял рядом, бледный как смерть, но спокойный. Удивительно, неестественно спокойный. Его глаза смотрели прямо на Сиэля. Вернее, сквозь него – туда, где за спиной сына была свобода, которой ему уже не достичь. – Нет! – закричал Сиэль. Это был не просто крик – это был вой раненого зверя, вопль чистой, первобытной боли. Он рванулся вперёд с такой силой, что солдаты, державшие его, едва не выпустили. Ремень впился в горло, руки чуть не вывернулись из плечевых суставов, но он не чувствовал боли. – Папа! Мама! Не надо! НЕТ! Отец взглянул на него. В этом взгляде не было страха. Не было отчаяния. Только безграничная, всеобъемлющая любовь. Их взгляды встретились с необычайной ясностью, словно время остановилось, словно не было ни дыма, ни пламени, ни этих солдат вокруг. Только отец и сын. Губы графа дрогнули. Он улыбнулся – спокойно, почти ласково, как улыбался, когда Сиэль приносил из сада первый сорванный цветок. И одними губами, беззвука, но так, что Сиэль прочитал это по движению, произнёс: «Живи». – Так я отвечаю он тумбочка. – Нет он не тумбочка. – А кто он тогда? – Слышь чё ты докопался до меня? – Я считаю что он тумбочка ты говоришь обратное, если ты не согласен со мной, то так и скажи. – Хммм... а давай проверим на практике, посмотрим что из него выйдет. Тем временем Сиэль рыдал смотря на родителей, как вдруг его резко прижали к свежо скошенной траве, солдаты принесли кресло, в котором еще пару дней назад сидел его отец, а Сиэль у него на коленях. – Мдааа... тяжело эту громадину тащить, как будто трон несу. – Неси-неси, меньше болтай. – Кто сядет? – Чур я! – Нет, я! –Давай на камень ножницы бумага? – Окей. – КАМЕНЬ НОЖНИЦЫ БУМАГА РАЗ! ДВА! ТРИ! –УРА! Я победил. Победитель вальяжно расселся на троне, закурив папиросу. – Я решил. Кто он. –Подтяните его ко мне и поставьте на колени. Двое солдат подтащили Сиэля к стулу и поставили его на колени. Победитель игры со всей своей максимальной расслабленностью вскинул свои ноги, на спину хрупкого мальчика. – Я не настолько жесток, можешь смотреть на последние мгновения своих родителей. Кхи. И так Сиэль стоял в коллено локтевой позе удерживая на своих хрупких плечах тяжелые ноги альфы. Тем временем солдаты начали переживать, что бедный мальчик всё пропустит, поэтому один подошёл к нему и широко раскрыл ему очи. – Это чтобы ты ничего не пропустил малыш. Один из солдат, державший факел, шагнул вперёд. Костёр вспыхнул мгновенно – видимо, родители были облиты чем-то горючим. Огонь взметнулся вверх, как живой, и начал свою жуткую работу. Крик матери разорвал ночную тишину. Это был не просто крик – это был звук, который врезается в память навсегда, который будет сниться в кошмарах до конца жизни. Высокий, пронзительный, нечеловеческий. Треск горящей одежды смешивался с этим криком, создавая жуткую симфонию. Запах жжёной плоти – сладковатый, тошнотворный, невыносимый – ударил в нос. Сиэля держали. Кто-то грубо зажал ему рот ладонью, чтобы он не кричал, не мешал им наслаждаться зрелищем. Кто-то дополнительно схватил за волосы, вынуждая поднять голову, заставляя смотреть. Он смотрел. Он запоминал. Каждую деталь. Каждое движение пламени, пожирающего тела его родителей. Каждую секунду, как они сначала бились в агонии, как их рты открывались в беззвучных криках, перекрываемых треском костра. Как их тела сначала напряглись, выгнулись дугой, а потом постепенно обмякли, сдались, приняли объятия рыжей чаровницы, унёсшей их в безмятежный покой. – Смотри, пуфик, – прошипел чей-то голос у самого уха. Дыхание пахло перегаром и гнилью. – Смотри и запоминай, что бывает с предателями короны. Твой отец продавал оружие врагам? Вот цена. Вот что бывает с теми, кто идёт против нас. А ты… ты ещё пожалеешь, что родился на свет. Мы до тебя ещё доберёмся. Обязательно доберёмся. Сиэль не плакал. Он не мог. Внутри всё замерло, превратилось в ледяную глыбу. Эмоции, чувства, боль – всё отключилось, оставив только холодное, пустое, наблюдающее сознание. Он смотрел на догорающие останки своих родителей и чувствовал только пустоту. Бездонную, всепоглощающую пустоту. Сиэль хотел отвернуться, забыться. Он начал как загнанный зверь в клетке сопротивляться что есть мощи и тогда... – ДА ЗАТКНИСЬ ТЫ! Он почувствовал острую, невыносимую боль которая взорвалась в правой глазнице. Солдат вынул из кармана что-то острое, ржавое, и одним движением вогнал ему в глаз. Сиэль даже не успел закричать – воздух застрял в горле, мир взорвался вспышкой агонии. Но палач промахнулся. Не рассчитал. Помимо глаза – по виску, по щеке, раздирая кожу до кости. Оставляя рваную, страшную рану, из которой хлынула кровь, заливая лицо, капая на грудь, на землю. – Чёрт, – выругался кто-то. – Испортил мальца. – Ничего, – ответил другой. – Шрам будет напоминать. Всю жизнь. Потом факел приблизился к его лицу. Жар обжёг щёку, и дикая, адская боль от прижигания раны затмила даже боль от самого удара. Запах собственной жжёной плоти смешался с запахом смерти родителей. И тьма. Тёплая, липкая, спасительная тьма накрыла его, отключая сознание, унося прочь от этого кошмара. Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в небытие, был чей-то голос: – Этот выживет. Живучий щенок. Жаль. Хорошо бы прикончить сразу, но приказ – оставить. Для примера. Сиэль падал в бездну. А над ним, в рыжих отсветах пламени, догорало его прошлое. Его семья. Его детство. Его надежды. Всё, что у него осталось, – это ничего.