Не тот Хагрид. Том 2: Не тот Реддл

Перемена в атмосфере нашего дома не произошла мгновенно, словно кто-то щелкнул выключателем, переведя режим реальности с «Уничтожить» на «Договориться». Нет, это напоминало медленный, натужный разворот гигантского дредноута, который, упершись носом в неожиданно твердую скалу нашего упрямства, был вынужден скрежетать шестеренками, стравливать пар и искать обходные пути, чтобы не развалить собственный корпус от перенапряжения. Середина января принесла с собой странное, непривычное затишье. Лес Дин за окнами все так же трещал от мороза, укутываясь в белые саваны снегопадов, но внутри дома обстановка изменилась. Исчез тот электрический звон напряжения, от которого у нас последние две недели сводило скулы. Мы больше не сидели по углам, ожидая штурма. В этот вечер мы собрались за общим дубовым столом, как настоящий военный совет, который вдруг осознал, что враг перестал стрелять и, кажется, начал сворачивать осадные орудия. Я сидел рядом с отцом, делая вид, что рассматриваю иллюстрации в книге по гербологии, а на самом деле внимательно слушал, ловя каждое слово и интонацию. Роберт, выглядевший осунувшимся, но уже не дёрганым, вертел в руках пустую кружку. Я заметил, что он впервые за много дней перестал машинально касаться кармана, где лежала палочка, при каждом шорохе за дверью. — Тишина, — глухо произнес он, глядя в темное окно. — Уже третий день ни одной повестки. Ни одной совы с угрозами из Отдела транспорта. Даже тот инспектор по плесени, который обещал вернуться с ордером, исчез. — Заметил? — Альберт, сидевший напротив, снял очки и начал протирать их краем жилета. В его глазах светился холодный аналитический блеск. — Давление падает, Роберт. Как в котле, когда убрали огонь. Мы начали разбирать прошедшие недели, раскладывая события на факты, как пасьянс. И картина вырисовывалась удивительная. — Посуди сам, — продолжал старик, надевая очки обратно. — Нас пугали? Да, до седых волос. Нам угрожали? Постоянно. Завуалированно, прямо, намеками, официальными бланками. Но что они сделали по факту? Роберт задумался, хмуря брови. — Задержали зарплату. Трепали нервы проверками. — Именно, — кивнул Альберт. — Нервы. Они били по психике. Но, Роберт, тебя уволили? Нет. Приказ был подписан? Нет. Нас выселили? Нет, хотя могли бы придумать повод за 24 часа. Тома отобрали? Даже попытки не было, опека в дом так и не вошла. Я слушал их и понимал: они правы. Грань невозврата так и не была перейдена. Все это время мы жили под дамокловым мечом, который раскачивался над нашими головами, свистел, пугал, но так и не опустился. Никто из наших врагов, а скорее — недоброжелателей, ни в Министерстве, ни среди Лордов, не решился на жесткое, необратимое действие. — Они боялись, — медленно произнес отец, и в его голосе прозвучало удивление. — Все это время они боялись больше нас. — Они прощупывали почву, — вставил я свое слово, не поднимая головы от книги. — И поняли, что почва твердая. Альберт одобрительно хмыкнул. — Верно, Руби. Это была разведка боем. Они хотели взять нас на испуг, заставить сдаться самим. Но когда поняли, что мы готовы идти до конца, что мы скорее сожжем этот дом, чем отдадим мальчика... они остановились. Никто не хочет кровавой войны из-за ребенка, который пока никому не угрожает. В комнате повисла пауза, но это была не тягостная пауза страха, а пауза осмысления. Мы поняли, что выстояли. Угрозы, которые сыпались на нас градом еще неделю назад, начали иссякать, теряя свою остроту. Письма становились реже и суше, инспекторы вдруг «вспоминали» о других делах. — Значит, штурма не будет? — спросил Роберт, и его плечи, казалось, впервые расслабились. — Штурма — нет, — ответил я, наконец посмотрев ему в глаза. — Они не смогли сломать дверь. Теперь они попробуют подобрать к ней ключ. Мы сидели в теплом круге света от лампы — семья, прошедшая через мясорубку психологического давления и уцелевшая. Буря выдохлась. Тигры, кружившие вокруг нашей клетки, поняли, что прутья под напряжением, и решили, что безопаснее будет мурлыкать, чем рычать. Но этот новый этап — этап «пряников» и улыбок — пугал меня даже больше, чем открытая вражда. Потому что от врага можно защититься щитом, а от друга, который пришел с дарами, защититься гораздо сложнее. Я пытался просчитать тот невидимый для глаз, но ощутимый для интуиции сдвиг, который произошел в коллективном бессознательном магической Британии. Почему тигры, уже почуявшие запах крови, вдруг остановились и начали прятать клыки? Почему система, заточенная на перемалывание судеб, неожиданно дала сбой на одном-единственном лесничем? Ответ лежал на поверхности, но чтобы увидеть его, нужно было отбросить эмоции и взглянуть на ситуацию глазами циничного игрока в политический покер. Во-первых, административная машина наткнулась на аномалию. Хагриды — эти простые, понятные, казалось бы, винтики государственного механизма — отказались ломаться. Расчет кукловодов строился на стандартной психологии обывателя: надави на кошелек и угрожай крышей над головой — и человек поползет на коленях. Но Роберт и Альберт заняли позицию «выжженной земли». Они были готовы потерять работу, служебный дом, статус и даже свободу, но не Тома. Этот иррациональный, с точки зрения чиновника, альтруизм стал тем гранитом, о который разбилась волна агрессии. Аристократы поняли: грубой силой нас не взять. Чтобы отобрать Тома, придется нас уничтожить физически или посадить в Азкабан, а это — скандал, шум и риск сделать из нас мучеников. Во-вторых, я осознавал, что в высоких кабинетах наконец-то включили калькуляторы. Фракции просчитали долгосрочную перспективу и увидели: Том — это не проблема, это «голубая фишка», актив с потенциалом роста. Я представлял, как в полумраке клуба «Белая Виверна» или в гостиной Малфой-мэнора седые лорды рассуждают над бокалом бренди. «Мальчик — полукровка, — говорят они. — Сейчас он никто. Формально двери Визенгамота для него закрыты. Но наследственность... В нем течет кровь Гонтов. Он связан с кровью и магией высшей магловской аристократии. Его дети или внуки, если их правильно воспитать и удачно женить, станут легитимной элитой». Инвестиция в будущее. Вот как они теперь смотрели на Тома. Если выстроить «правильные» отношения сейчас, пока он нищ и уязвим, через пятьдесят лет их род получит союзника с древнейшей кровью. А еще были права на Хогвартс — эфемерные, но сладкие. Наследник Слизерина в Попечительском совете? Это власть над умами следующих поколений. Дар змееуста, дар менталиста — все это превращало Тома в фигуру, которую стратегически выгоднее иметь в друзьях, чем во врагах. Но самым главным фактором, который я вывел в своем уравнении, была Взаимная Нейтрализация. Паритет страха. Главная мотивация для всех игроков — от «Священных двадцати восьми» до нуворишей из колоний — сводилась к одному: не допустить, чтобы Том достался оппонентам. Это была классическая мексиканская дуэль, только вместо пистолетов у участников были палочки и влияние. Если «Римляне» начнут давить на нас слишком сильно и загонят в угол, мы можем от безысходности броситься в объятия «Новой крови» или «Франко-норманнов». Никто не хотел своими руками толкать «приз» к конкуренту. Логика диктовала смену стратегии: вместо того, чтобы бить палками, нужно было начинать манить пряниками, конкурируя не через силу, а через привлекательность предложений. Альберт, словно прочитав мои мысли, отошел от окна и сел в кресло напротив камина. — Министерство — дырявое корыто, — вдруг сказал он, обращаясь скорее к огню, чем ко мне. — Мы думали, что против нас система. Но системы нет. Есть набор кланов, которые грызут друг друга под ковром. И сейчас они поняли, что, пытаясь раздавить Роберта, они разрушают собственную базу. — О чем ты? — спросил я, хотя прекрасно обо всём догадывался. — О лояльности, Руби. Хагриды по умолчанию — люди Министерства. Мы часть этого аппарата. Но то давление, которое чиновники устроили нам по указке Лордов, рушило эту связь. Еще немного — и Роберт плюнул бы на присягу. А в Министерстве сидят не только дураки. Там понимают: давить на своих — опасно. Роберт — достаточно ценный специалист. Я — старый администратор с заслугами. Том — перспектива. Если они продолжат нас тиранить, они потеряют нас всех. И тогда структура, которая должна нас защищать, сама толкнет нас в оппозицию. Да и как на это все будут смотреть остальные наши коллеги? В итоге простым давлением, подкупом или угрозами с нами ничего нельзя было сделать. Мы стали «неудобным объектом». И тут, как и всегда в обществе, сработал стадный инстинкт. Кто-то один, самый умный или самый хитрый, сообразил, что кнут сломался, и действительно решил достать пряник. А остальные, увидев это, бросились менять тактику, чтобы не остаться в хвосте очереди. В тот вечер я засыпал с четким пониманием: завтра все изменится. Война не закончилась, она просто перешла в другую фазу. Фазу, где нас будут пытаться задушить в объятиях. Процесс перемены вектора влияния, как мы и предполагали, не произошел мгновенно. Бюрократическая машина — зверь инерционный; чтобы остановить маховик репрессий, нужно время, даже если машинист уже нажал на тормоз. Однако воздух вокруг нас начал теплеть. Первым признаком «глобального потепления» стал очередной вызов Роберта в Лондон, пришедший спустя пару дней после того памятного разговора с Альбертом. Отец собирался на эту встречу как на эшафот — молча, сжав зубы, вновь надевая парадную форму. Мы с Альбертом провожали его тяжелыми взглядами, ожидая нового витка унижений: очередных требований перестроить подвал, пересчитать каких-нибудь бесполезных зверьков или вовсе сдать «значок» и ключи от лесничества. Том, чувствуя общее напряжение, забился в кресло с книгой и старался не отсвечивать. Но Роберт вернулся раньше, чем мы ожидали. Он вышел из зеленого пламени камина не ссутулившимся, раздавленным человеком, каким приходил последние дни, а с выражением глубочайшего, почти детского недоумения на лице. Он стряхнул пепел с рукава, прошел к столу и, не говоря ни слова, опустился на стул, глядя перед собой расфокусированным взглядом. — Что случилось? — осторожно спросил Альберт, привычным жестом потянувшись к очкам, но руки его выдавали волнение. — Тебя все-таки уволили? — Нет, — голос отца звучал глухо, словно он говорил из бочки, но в нем не было обреченности. — Они... извинялись. Я отложил книгу, которую делал вид, что читаю. Извинялись? Министерство? Это звучало как оксюморон, как «горячий снег» или «честный гоблин». — Кто именно? — уточнил я. — Все, — Роберт обвел нас ошарашенным взглядом. — В кабинете начальника Департамента собрался полный кворум. Мой шеф, тот инспектор из Отдела магического хозяйства, что искал плесень, дама из Транспортного отдела... Даже представитель Офиса международного сотрудничества сидел в углу и кивал, как болванчик. Обстановка, по словам отца, напоминала чаепитие у любимой бабушки, а не дисциплинарную комиссию. Те самые люди, которые еще три дня назад с лупой искали пыль на подоконниках и грозились отключить нам каминную сеть за «нецелевое использование», теперь сидели с вежливыми, почти виноватыми улыбками. — Мне сказали, что «руководство погорячилось», — продолжил Роберт, и на его губах появилась кривая усмешка. — Представляете? Они заявили, цитирую: «В суматохе начала года и под давлением непроверенной информации мы не до конца разобрались в ситуации и, возможно, проявили излишнюю жесткость, не войдя в ваше положение». Но самое удивительное заключалось в том, как ловко они перевернули шахматную доску. Если раньше поступок Роберта — усыновление Тома — подавался как «вопиющее самоуправство» и «угроза репутации», то теперь риторика развернулась на сто восемьдесят градусов. Ему объяснили, что он, оказывается, проявил себя не как бунтарь, а как в высшей степени ответственный и сознательный гражданин. — Тот инспектор, что грозил выселением, — Роберт покачал головой, — сегодня жал мне руку. Он сказал, что я оказал огромную услугу всему магическому сообществу. Мол, взяв на себя заботу о «ребенке со столь сложной биографией» (так они теперь называют наследственность Слизерина), я предотвратил потенциальные проблемы. Что мальчик под моим присмотром — это гарантия безопасности, и Министерство должно не наказывать меня, а поддерживать. — Переобулись в полете, — констатировал Альберт с удовлетворением. — Классика. Они делают вид, что это не они давили, а какие-то абстрактные «обстоятельства», а теперь они прозрели. — Мне прямым текстом сказали: «Мистер Хагрид, забудьте о разговорах про жилье. Дом ваш, и никто не посмеет это оспаривать». Но слова, какими бы сладкими они ни были, остаются лишь колебанием воздуха. Министерство, видимо, решило, что слов недостаточно, чтобы загладить вину (а точнее, купить лояльность), и перешло к «компенсациям». Роберт полез во внутренний карман мантии и с глухим, приятным звоном выложил на дубовую столешницу тяжелый кожаный кошель. — Сегодня день выплат, — сказал он. — Я зашел в бухгалтерию, думая, что получу голый оклад, да и тот, может быть, урезанный штрафами. Но... Он развязал тесемки, и на стол выкатилась горка золотых галеонов. Их было много. Непривычно много для зарплаты лесничего. — Здесь все, — тихо прокомментировал отец. — Они возместили ту премию за декабрь, которую «задержали по техническим причинам». Вернули полностью. И добавили сверху еще столько же. В ведомости это значилось как «единовременная выплата за сложность и напряженность работы, а также компенсация за моральные неудобства». — И это ещё не всё, — добил нас отец. — Меня отправили в отпуск. — Отстранили от дел? — снова напрягся Альберт, подавшись вперед. — Нет, дядя, именно отпуск. Дали неделю оплачиваемого отдыха. Начальник сказал: «Хагрид, вы выглядите уставшим. Вся эта бюрократия кого угодно доконает. Идите домой, побудьте с семьей, наладьте быт с новым воспитанником. Мы тут пока сами справимся, а вы возвращайтесь, когда выдохнете». Меня заверили, что все проверки свернуты, инспекторы отозваны, и я могу спать спокойно. Роберт сидел перед нами, оглушенный этой внезапной лавиной доброты, и не знал, как реагировать. Он привык бороться с ветром, привык рубить просеки в чаще, но он не умел бороться с патокой, в которую его вдруг погрузили по самую шею. — Они купили нас, да? — спросил он, глядя на меня. — Это взятка? — Это репарации, пап, — ответил я, беря в руки тяжелый золотой галеон. Он был теплым. — Они проиграли войну нервов и теперь платят контрибуцию. Бери. Мы это заслужили. Каждую монету. В тот вечер в доме Хагридов впервые за долгое время был настоящий праздник. Мы не просто ужинали — мы праздновали победу. Но я, глядя на повеселевшего Тома, который с восторгом рассматривал гору монет (он никогда не видел столько денег сразу), понимал: это только первый шаг. Снятие угрозы — это хорошо. Но за пряником обычно следует поводок. И я ждал, когда они покажут его. Неделя вынужденного, но сладкого безделья пролетела как один миг. Мы с Альбертом и Томом наслаждались тишиной, а Роберт, наконец-то сбросивший груз ответственности, даже начал улыбаться. Но отпуск кончился, и реальность снова постучала в двери — на этот раз не кулаком инспектора, а вежливым стуком министерской совы с напоминанием о выходе на службу. Отец ушел на работу спокойным, но собранным, готовым к тому, что медовый месяц с Министерством может закончиться так же внезапно, как и начался. Однако система, судя по всему, решила играть в долгую. Спустя пару дней после возвращения к рутине, когда Роберт только-только начал разгребать завалы отчетов, накопившиеся за время «осады», его снова вызвали на ковер. На этот раз — не к непосредственному куратору и не в общий зал для планерок, а в личный кабинет Главы Департамента. Для простого егеря, привыкшего к полевой работе, это было событием из ряда вон выходящим. Обычно рядовые сотрудники видели Начальника только на ежемесячных общих собраниях, где тот вещал с трибуны, или в тех редких случаях, когда требовалось устроить показательный разнос за особо крупный провал. Прыжок через голову своего начальника всегда означал одно: дело опять вышло за рамки обычной служебной рутины. Роберт вернулся домой затемно. Он вошел в гостиную медленно, с каким-то странным выражением лица — смесью недоверия и мрачного удовлетворения. В руках он держал плотный свиток пергамента, перевязанный не обычной бечевкой, а фиолетовой лентой с сургучной печатью. — Ну? — не выдержал Альберт, откладывая газету. — Не томи, Роберт. Тебя сделали Министром магии? — Почти, — хмыкнул отец, бросая свиток на стол. Пергамент глухо шлепнулся, словно был сделан из свинца. — Приказ о назначении. Второй заместитель начальника Отдела регулирования магических популяций по Южному округу. Мы с Альбертом переглянулись. Это было серьезно. Это был не просто шаг вверх по карьерной лестнице — это был прыжок через пролет. Из категории «старший персонал», который все еще топчет тропы сапогами в лесу, Роберта переводили почти в номенклатуру, в касту «людей, принимающих решения». — Они хотят запереть меня в кабинете, — пояснил отец, наливая себе чаю. Руки у него слегка дрожали. — Должность подразумевает вал бумажной работы. Планирование миграций, утверждение квот на отлов и вырубку, согласование границ заповедников. Я теперь буду видеть лес чаще на картах, чем вживую. Но это дает доступ. Я буду сидеть на совещаниях, где решают судьбы территорий. Мой голос теперь имеет вес. В Министерстве ему выделили не просто рабочий стол в общем гулком зале, где сидят клерки, а собственный, отдельный кабинет. — Не бальный зал, конечно, как у начальника, — усмехнулся Роберт, но в голосе слышалась гордость. — И вид не на Атриум, а на общий офис нашего Департамента. Но это полноценное помещение на четвертом уровне. Уже висит именная табличка на двери. Правда, есть нюанс... Он сделал паузу, отпивая из кружки. — Кабинет совершенно пустой. Голые каменные стены, пол и потолок. Ни стула, ни чернильницы. Интендант сказал: «Обустраивайтесь, мистер Хагрид, по своему вкусу. Бюджет на обстановку выделен, или можете принести своё». Я слушал это и понимал, какой тонкий ход сделала система. В мире маглов ремонт и обстановка — это вопрос денег, времени и дефицитных материалов. В магическом мире, где пространство можно увеличить незримым расширением, а роскошное кресло трансфигурировать из старого пня за полминуты, материальная ценность вещей стремится к нулю. Усилия почти ничего не стоят. Ремонт делается взмахом палочки. А значит, на первый план выходит не стоимость обстановки, а вкус и смысл. Пустой кабинет — это тест. То, как Роберт его обставит, станет его визитной карточкой, невербальным посланием каждому, кто переступит порог. Если он заставит его золоченой мебелью в стиле рококо — его сочтут выскочкой без вкуса, пытающимся подражать лордам. Если оставит грубые лавки (утрированно, конечно) — будут считать деревенщиной, случайно попавшей в верха. Интерьер в мире магии — это не вопрос комфорта, это портрет владельца. Роберту придется создать стиль, который скажет: «Я не аристократ, но и не слуга. Я — Хозяин Леса, пришедший в город». Это должна быть обстановка, внушающая уважение своей основательностью, а не блеском. — И жалование, кстати, пересмотрели, — добавил он сам, не дожидаясь вопросов, но в его тоне не было радости человека, сорвавшего куш. Скорее, задумчивость игрока, который пытается понять, не крапленые ли карты ему сдали. — Ставка теперь соответствует должности. На бумаге цифра красивая, грех жаловаться. Он помолчал, барабаня пальцами по столу, а затем озвучил то, что беспокоило его на самом деле: — Вот только мы с коллегами тут прикинули по дороге... пока совершенно не ясно, выиграю я от этого в золоте или прогорю. — В каком смысле? — не понял я, хотя внутренний калькулятор уже начал щелкать, перестраивая схемы. — В прямом, Руби. Формально оклад вырос, — пояснил отец. — Но раньше я жил с леса. Сбор редких трав, шерсть, кости, шкуры, яйца... Да ты и сам понимаешь, уже давно стал помогать мне со всем этим. За один удачный сезон я мог получить на ингредиентах и продуктах их переработки больше, чем в Министерстве платят за два года. Это были «быстрые» и, главное, мои деньги. А теперь? Должность кабинетная. Я буду тонуть в отчетах с девяти до шести. Когда мне ходить по чащобам? По выходным? — Они отрезают тебя от ресурсной базы, Роберт, — кивнул Альберт, подтверждая опасения. — Сажают на иглу зарплаты. Чтобы ты зависел от кассы первого числа, а не от своей удачи и знаний. Это классический ход: лишить независимого дохода, заменив его фиксированным пайком, пусть и жирным. — С другой стороны, — задумчиво протянул отец, глядя на огонь, — должность — это власть. А власть в нашем мире всегда монетизируется. Мне объявили, что через меня теперь пойдут квоты, лицензии на вырубку и выделение участков. Люди платят за одну нужную подпись больше, чем стоит дюжина шкур бумсланга. Вопрос только в том, позволят ли мне это брать? Или эта должность — ловушка, и ко мне приставят секретаря-стукача, чтобы я жил на одну зарплату и боялся лишний кнат в карман положить? Я слушал их и видел: это действительно продолжение игры, еще более тонкой и опасной интриги. Министерские стратеги наносили удар по нашему экономическому суверенитету. Они пытались превратить вольного стрелка, кормящегося от земли, в чиновника, кормящегося с руки хозяина. Если Роберт потеряет доход от ингредиентов, а монетизировать административный ресурс ему не дадут (или он сам побоится), мы, несмотря на громкую должность и табличку на двери, станем беднее и, главное, зависимее. Однако главная ценность этого нового контракта крылась не в галеонах и не в красивой вывеске. Роберт развернул пергамент и ткнул пальцем в нижний абзац, написанный мелким, убористым шрифтом. — Читайте здесь, — сказал он, пододвигая свиток ближе к лампе. Альберт поправил очки и вслух продекламировал: — «...Министерство сим подтверждает бессрочное и неотчуждаемое право сотрудника Роберта Хагрида на пользование служебным жилым комплексом в секторе А Леса Дин, включая прилегающие территории, без права пересмотра условий проживания в одностороннем порядке...» — И вот еще, — отец указал на карту-схему, приложенную к договору. — Видите эту красную линию? Они «прирезали» нам землю. Официально это называется «расширение зоны ответственности егеря для проведения стационарных наблюдений и полевых экспериментов». Фактически — они отдали нам еще десять акров леса вокруг дома в полное, бесконтрольное пользование. Теперь у нас есть буферная зона. Никто не сможет подойти к усадьбе и сказать, что мы захватили лишнее. Теперь это все — наше. Но и это было не всё. «Пряник» оказался многослойным. В конце разговора, уже пожимая руку новоиспеченному заместителю, начальник, понизив голос, деликатно коснулся самой щекотливой темы — наших дел в магловском мире. — Мне сказали буквально следующее, — усмехнулся Роберт. — «Мистер Хагрид, мы наслышаны о ваших... инновационных подходах к взаимодействию с немагическим населением. Игры, сувениры... Министерство ценит предприимчивость. Пока это не нарушает Статут и не привлекает внимания аврората, мы готовы считать это вашим частным хобби. Продолжайте. Мы вам мешать не будем». Дали зеленый свет. Официальное, пусть и устное, разрешение на то, за что еще месяц назад грозили Азкабаном. Они легализовали нашу теневую экономику, опять превратив ее из преступления в «допустимую вольность». Роберт откинулся на спинку стула и посмотрел на нас тяжелым, умным взглядом. В нем не было щенячьего восторга. — Я понимаю, что произошло, — тихо сказал он. — Это не милость. И не признание моих заслуг как лучшего егеря Британии. Это политика. Они купили меня. Дали статус, дали землю, разрешили зарабатывать на стороне. Они хотят привязать меня к себе так крепко, чтобы я даже помыслить не мог уйти. Они все же надели на меня ошейник. — Золотой ошейник, Роберт, — заметил Альберт. — И очень удобный. — Да, — согласился отец. — Удобный. И я его надену. Потому что этот ошейник защищает вас и Тома лучше, чем моя палочка или самострел. Результат меня устраивает. Мы победили, пусть и пришлось продать часть свободы. Так закончился Январский кризис. Буря, которая грозила снести наш дом и разбросать нас по миру, разбилась о волнорез нашего упрямства и рассыпалась дождем привилегий. Мы выстояли. Мы сохранили Тома, сохранили крышу над головой и даже укрепили свои позиции, окопавшись в самом сердце системы. Я смотрел на отца, который, несмотря на усталость, выглядел довольным, на Альберта, уже высчитывающего в уме выгоды и доходы от новой должности племянника, и на Тома, который спал в кресле, прижимая к себе книгу, подаренную «благодарным обществом». Мы перестали быть жертвами. Мы стали фигурами на доске. Да, пока еще не королями и даже не ферзями. Может быть, нас считали пешками, которые удачно прошли в дамки. Но мы были фигурами, которые имеют свой вес, свой цвет и свой ход. Министерство думало, что купило нашу лояльность. Фракции думали, что нейтрализовали угрозу. Но они ошибались в одном: они думали, что мы играем по их правилам. А мы просто использовали их правила, чтобы построить свою крепость. И теперь, когда у нас были ресурсы, статус и время, настоящая игра только начиналась.