Твое заявление.

***

      Снаружи июльское марево окончательно утвердилось в своих правах, превращая город в плотную, раскаленную массу бетона и густого, застоявшегося воздуха. Солнце висело в зените, выжигая остатки цвета с фасадов зданий и превращая асфальт в податливую, липкую субстанцию, которая жадно впитывала звуки шагов. Ни одного порыва ветра — только тяжелый, неподвижный зной, который чувствовался кожей как физическое давление. Листья на редких деревьях вдоль дороги замерли, покрытые серым слоем дорожной пыли, и казались вырезанными из жести. Он шел из зала, ощущая, как пропитанная солью и потом футболка неприятно липнет к лопаткам. Мышцы гудели, налитые свинцовой тяжестью, и каждый шаг по горячему тротуару отдавался тупым эхом в коленях. В воздухе стоял стойкий запах разогретого битума и выхлопных газов, который забивал легкие, не давая вздохнуть полной грудью. На лбу выступила свежая испарина, стекая тонкими ручейками к вискам и впитываясь в козырек кепки. Подъезд встретил его относительной прохладой и запахом старой побелки. В лифте, в тесном пространстве между зеркальными панелями, он мельком взглянул на себя: лицо было багровым от нагрузки и жары, глаза — сухими и жесткими. В квартире царил мрак — шторы, оставленные задернутыми, удерживали остатки ночной прохлады, которая теперь казалась затхлой. Сбросив сумку прямо у порога, он прошел в ванную. Гул воды, ударившей о дно душевой кабины, заполнил помещение резким, белым шумом. Он зашел под струю, не дожидаясь, пока она прогреется. Ледяные капли вонзились в разгоряченную кожу тысячами мелких игл, заставляя мышцы непроизвольно сократиться. Грязь, пот и липкое ощущение дневного зноя стекали в слив темными разводами. Он стоял под потоком долго, прислонившись лбом к холодной плитке, чувствуя, как жар постепенно уходит из тела, оставляя после себя только чистое, пустое изнеможение. Выйдя из душа, он натянул чистую футболку и, не вытирая до конца волосы, прошел к рабочему столу. Влажные пряди оставляли темные пятна на ткани. Первым делом он взял телефон. Пальцы быстро скользнули по экрану, открывая приложение. Нужно было сделать репост вчерашнего анонса с добавлением пары сухих фраз о том, что следующая трансляция будет по расписанию. Никаких эмоций, только техническая информация. Нажатие кнопки — и пост улетел в сеть. Теперь работа. Мониторы вспыхнули, заливая комнату своим привычным холодным сиянием. На рабочем столе уже ждали гигабайты исходников вчерашнего прохождения того самого хоррора, который так настойчиво требовал J_H. Он надел наушники, отсекая звуки улицы. В ушах снова зазвучало его собственное дыхание и скрипы виртуального подвала. Пальцы на мышке двигались уверенно: вырезать паузы, убрать лишние шумы, акцентировать внимание на моментах, где напряжение достигало пика. Каждое движение было выверено. Он не смотрел на часы, он жил в ритме кадров. За окном солнце медленно начало клониться к горизонту. Небо из ярко-голубого стало приобретать густой, оранжево-пурпурный оттенок, но жара не отступала, она лишь стала более тягучей и душной. Тени в комнате удлинились, поползли по стенам, поглощая углы. Единственным стабильным источником света оставались два прямоугольника мониторов, в которых отражалось его сосредоточенное лицо. Он резал видео, слой за слоем убирая всё ненужное. Момент со скримером, где он вздрогнул, он оставил без изменений, но добавил резкий переход, чтобы усилить эффект для зрителя. Работа над звуком требовала особой концентрации: нужно было сбалансировать его голос и эмбиент игры так, чтобы каждый шорох заставлял слушателя оборачиваться. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что комната вокруг него окончательно растворилась. Существовала только таймлиния и бесконечный цикл повторов одних и тех же сцен. В горле снова пересохло. Он потянулся к стакану с водой, который стоял на краю стола, сделал глоток, не отрывая взгляда от экрана. Вода была комнатной температуры, безвкусная и плоская. На мониторе персонаж в сотый раз входил в одну и ту же дверь. Он менял цветокоррекцию, делая тени более глубокими, почти непроницаемыми, чтобы скрыть огрехи графики и добавить атмосферности. Его ладонь на мышке стала влажной, а спина начала затекать от неподвижности. Июльский вечер вползал в квартиру через открытую створку окна, принося с собой запах разогретой пыли и далекий шум вечерних пробок. Прошло три часа. Затем четыре. Постепенно оранжевое зарево за окном сменилось глубокими синими сумерками. Городские фонари начали вспыхивать один за другим, пунктиром обозначая линии улиц. В комнате стало совсем темно, если не считать мертвенного света от экранов. Парень не включал лампу. Этот полумрак помогал лучше видеть детали в темных сценах игры. Он закончил основную склейку и приступил к наложению эффектов. Глаза начали побаливать от постоянного напряжения, в зрачках пульсировали остаточные образы от ярких вспышек интерфейса. Каждое нажатие клавиш на клавиатуре отдавалось сухим щелчком в тишине комнаты. В какой-то момент он остановился, глядя на завершенную дорожку. Работа была выполнена на совесть — суровый, жесткий монтаж, лишенный лишней мишуры. Он запустил финальный рендер. Послышался нарастающий гул кулеров системного блока — железо взяло на себя тяжелую задачу по просчету видео. Вентиляторы выдували струю горячего воздуха прямо ему в ноги. Он отодвинул кресло и подошел к окну. Город внизу светился миллионами точек. Жара наконец-то начала немного спадать, уступая место тяжелой вечерней прохладе, которая еще не успела набраться сил. Он стоял у подоконника, чувствуя, как на шее высыхают последние капли пота.       Шкала рендера доползла до края, и системный блок, надрывно гудевший последние полчаса, наконец затих, сменив яростный надсадный свист на едва слышное, ровное шуршание кулеров. В комнате сразу стало пусто. Этот технический шум был единственным, что связывало Лололошку с реальностью последние часы, и теперь, когда он исчез, тишина навалилась на плечи плотным, ватным слоем. Парень сидел неподвижно, глядя, как на мониторе застыло финальное окно программы с сухой надписью о завершении операции. Свет от экранов выхватывал из темноты лишь его кисти рук, лежащие на столе, и белые полосы на клавиатуре. Он медленно потянулся к мышке, чтобы закрыть окно. Пальцы ощущали мелкую вибрацию поверхности стола — здание всё еще мелко дрожало от работающих где-то внизу систем кондиционирования. Взгляд зацепился за правый нижний угол экрана. 22:00. Десять вечера. Солнце уже давно скрылось за горизонтом, но небо за окном не стало черным. Оно приобрело глубокий, тяжелый оттенок индиго, густо замешанный на оранжевом свечении уличных фонарей и неоновых вывесок. Жара за окном никуда не делась — она просто перестала слепить, превратившись в осязаемое, плотное марево, которое застаивалось между бетонными стенами. В комнате было душно, несмотря на работу климат-контроля. Воздух казался старым, использованным. Парень отметил про себя, что времени у него сейчас ровно столько же, сколько было вчера перед началом того странного марафона. Тело, еще не успевшее окончательно остыть после тренировки, требовало движения, а мозг — избавления от мелькающих кадров монтажной склейки. Он не стал раздумывать. Резким движением выключил мониторы, и комната мгновенно погрузилась в густой, вязкий сумрак, в котором лишь изредка подмигивали светодиоды системного блока. Он встал, чувствуя, как суставы отзываются сухим щелчком. Подойдя к вешалке у двери, он снял ту же ветровку. Ткань на ощупь была прохладной и гладкой, она скользнула по плечам, закрывая чистую футболку. Он застегнул молнию до середины, ощущая, как высокий воротник касается подбородка. Ветровка в этом свете выглядела серой, лишенной своего дневного блеска. На столе лежали массивные наушники. Он подхватил их, небрежно вешая на шею, и закинул на плечо сумку. Лямка привычно врезалась в плечо, ее вес был знакомым, надежным. Выходя из квартиры, он не оглядывался. Замок щелкнул с коротким, тяжелым звуком, отрезая его от мира цифровых теней и бесконечных файлов. В лифте пахло чьим-то дорогим парфюмом и застоявшейся пылью. Зеркала отражали человека с бледным лицом и темными провалами глаз под козырьком кепки. Спустившись, он толкнул тяжелую стеклянную дверь подъезда и шагнул наружу. Вечерний город ударил в лицо волной сухого, раскаленного воздуха. Это было не то ласковое тепло, которое обещают в путеводителях, а агрессивный, выматывающий зной июльского мегаполиса, который не остывает даже к полуночи. Асфальт под ногами продолжал отдавать накопленную за день энергию, и эта тепловая стена ощущалась физически, словно он шел через невидимый заслон. Пахло разогретым битумом, сухой землей и выхлопными газами, которые неподвижно висели в воздухе из-за отсутствия малейшего ветра. Лололошка пошел прочь от своего дома. Его район состоял из стеклянных и бетонных игл, протыкающих небо. Здесь всё было пропитано светом: огромные рекламные щиты транслировали яркие, сменяющие друг друга образы, витрины магазинов заливали тротуары резким, холодным сиянием, а окна офисов светились ровными прямоугольниками. Люди двигались быстро, их тени ломались о края парапетов и вытягивались на десятки метров. Но он не задерживался здесь. Его шаг был широким и ритмичным, он целенаправленно уходил в сторону, где плотность застройки начинала меняться. Постепенно блеск стекла сменился глухой матовостью старого кирпича. Небоскребы остались за спиной, их острые вершины всё еще доминировали на горизонте, но здесь, в старых кварталах, они казались чужеродными объектами. Улицы стали уже, а дома — ниже. Здесь не было панорамного остекления, только тяжелые фасады с лепниной и глубокими нишами окон. Воздух в этих переулках стал еще более густым. Старые здания за день прогрелись так сильно, что теперь работали как огромные печи, медленно остывая в сумерках. Свет уличных фонарей здесь был иным — теплым, желтым, он дрожал в мареве, создавая длинные, мягкие тени. На тротуарах валялась сухая листва, сорванная редкими порывами дневного ветра, и она хрустела под его подошвами, как ломкий пергамент. Он шел мимо закрытых лавок, мимо маленьких кафе, где на террасах всё еще сидели редкие посетители, лениво помешивая лед в стаканах. Голоса людей доносились до него приглушенно, сливаясь с общим гулом города. Лололошка не надевал наушники, он позволял звукам вечера проникать в сознание. Где-то вдалеке завыла сирена, звук нарастал, отражаясь от кирпичных стен, а затем плавно затих, растворившись в глубине кварталов. Природа в этой части города казалась измученной. Деревья в кадках и на узких газонах стояли неподвижно, их ветви тяжело свисали под грузом пыли. Запахи здесь тоже изменились: к аромату асфальта примешивался запах старой древесины, сырости из подворотен и жареной еды. Темнота в подворотнях была абсолютной, она казалась плотной материей, за которой скрывались лестницы, мусорные баки и ржавые решетки. Он пересек небольшую площадь с неработающим фонтаном. Каменная чаша была сухой и горячей на ощупь. Парень остановился на секунду, поправляя сумку на плече. Ветровка стала казаться лишней, под ней кожа начала покрываться тонкой пленкой влаги, но он не снимал её, лишь сильнее расстегнул молнию. Его путь лежал дальше, в те зоны, где город терял свою парадность. Там, где тротуарная плитка сменялась разбитым асфальтом с глубокими трещинами, из которых пробивалась жесткая, серая трава. Здесь не было ярких вывесок, только редкие лампочки над дверями подъездов. Небо над головой стало темнее, приобретая оттенок вороненой стали. На нем проступили первые звезды, тусклые и едва заметные из-за светового шума мегаполиса. Он чувствовал, как усталость от тренировки и многочасового монтажа начинает сменяться вторым дыханием. Это было состояние странного транса, когда тело движется само по себе, а глаза фиксируют детали без участия разума. Он замечал облупившуюся краску на старых дверях, ржавые потеки на водосточных трубах, тени кошек, мелькающих в кустах. Город дышал ему в спину жаром и пылью, и этот ритм был ему понятен. Дома становились всё проще. Пятиэтажки из серого камня стояли плотными рядами, зажатые между узкими проездами. Окна в них были открыты настежь, и из глубины квартир доносились звуки работающих телевизоров, звон посуды и неразборчивая речь. Люди пытались спастись от зноя, выставляя на подоконники старые вентиляторы, которые лишь гоняли горячий воздух по комнатам. Лололошка свернул в длинную аллею, заросшую густыми тополями. Здесь было темнее всего. Кроны деревьев смыкались над головой, образуя естественный свод, который удерживал запахи и тепло внутри. Под ногами лежал слой тополиного пуха, который в свете редких фонарей казался грязным снегом. Воздух здесь был неподвижен, он пах прелой зеленью и сухой корой. Парень шел по самому центру аллеи, его шаги поглощались мягкой почвой и слоем мусора. Он вышел к окраине этого района, где застройка окончательно теряла всякий порядок. Здесь были какие-то склады, невысокие строения с закрашенными окнами и длинные бетонные заборы, исписанные граффити. Пространство стало шире, и он наконец-то увидел линию горизонта, свободную от громадин-небоскребов. Там, вдали, всё еще теплилась слабая полоска заката, которая никак не хотела окончательно гаснуть. Лололошка остановился у края эстакады, которая уходила в сторону промзоны. Внизу, под ним, бесконечным потоком неслись машины, их фары прорезали темноту яркими лучами, сливаясь в сплошные светящиеся реки. Гул от дороги был ровным и мощным, он вибрировал в подошвах кроссовок, передаваясь всему телу. Он посмотрел на свои руки, лежащие на перилах. Кожа выглядела серой в свете натриевых ламп. Жемчужная ветровка приобрела странный, почти мертвенный оттенок. Ему казалось, что он прошел не несколько кварталов, а пересек границу между двумя разными мирами. Тот, что остался позади, был полон лоска, денег и виртуальных сражений под прицелом тысяч камер. Этот же был настоящим — пыльным, жарким, пахнущим тяжелым трудом и остывающим камнем. В голове на мгновение всплыла мысль о завтрашнем стриме, о J_H с его бесконечными требованиями и о чате, который будет ждать новых эмоций. Но здесь, на ветру, который наконец-то начал слабо пробиваться со стороны реки, эти мысли казались мелкими и незначительными. Он поправил наушники на шее, чувствуя их тяжесть, и снова закинул сумку повыше. Вечер окончательно переплавлялся в ночь. Температура упала всего на пару градусов, но это принесло иллюзию облегчения. Небо над головой стало бездонным. Лололошка отвернулся от магистрали и пошел вглубь тихих улиц, где тени были глубже, а звуки города — тише.

***

      Он остановился под мертвым фонарем, чье железное основание поросло слоями сухой, облупившейся краски. Глухая стена старого склада, выложенная из щербатого кирпича, все еще отдавала в пространство накопленный за день жар — тяжелый, плотный, почти осязаемый. Лололошка залез рукой в сумку, нащупывая среди проводов и чехлов гладкий корпус смартфона. Резкий звук расстегиваемой молнии резанул тишину переулка. Экран вспыхнул, выжигая сетчатку холодным белым светом. На дисплее застыли цифры: 00:23. Палец привычно скользнул по стеклу, открывая карту. Синяя точка пульсировала в лабиринте узких, ломаных линий, обозначавших этот забытый богом квартал. Навигатор долго пересчитывал данные, пока наконец не выплюнул вердикт: до дома, до тех самых игл небоскребов, было еще два часа пешего хода. Дорога петляла через промзоны и спящие жилые массивы, которые в это время суток выглядели как бесконечная серая пустота. — Черт, — коротко выдохнул он. Голос прозвучал глухо, моментально растворившись в неподвижном воздухе. Он машинально развернулся на месте, не отрывая взгляда от карты, пытаясь сориентироваться в переплетении теней. Яркое свечение экрана в руке ослепляло, превращая все, что находилось за пределами пятидесяти сантиметров, в непроницаемую черную стену. Лололошка сделал резкий шаг назад, намереваясь выйти к основной магистрали, и в ту же секунду его левое плечо с силой врезалось во что-то твердое и массивное. Удар был жестким, кость в кость. Смартфон едва не вылетел из пальцев, когда парень пошатнулся, пытаясь удержать равновесие на неровном асфальте. В нос ударил резкий запах дешевого табачного дыма и застарелой пыли. Перед ним возник силуэт — плотная фигура, лишенная в этом мраке лица и деталей. Незнакомец даже не замедлился. Он просто сместил центр тяжести, обходя Лололошку по широкой дуге, и молча направился вглубь квартала. Слышен был только тяжелый, шаркающий звук подошв по гравию. Через пару секунд темнота поглотила его окончательно, оставив после себя лишь неприятный осадок и саднящую боль в плече. Лололошка не стал оборачиваться. Он лишь крепче сжал телефон, чувствуя, как вспотевшая ладонь скользит по корпусу. Нужно было убираться отсюда. Он пошел быстрее, ориентируясь по стрелке навигатора. Переулки становились все теснее, стены домов из старого камня сжимали пространство, не давая воздуху циркулировать. Под ногами хрустели мелкие камни и осколки стекла. Запах прелой листвы и гнилого дерева смешивался с ароматом разогретого битума, который просачивался сюда с больших улиц. В окнах некоторых домов тускло горели желтые лампы, отбрасывая на дорогу неровные блики, похожие на грязные пятна. Постепенно стены начали расступаться. Впереди забрезжил оранжевый свет — мертвенное сияние натриевых ламп, обозначавшее выход к дороге. Лололошка прибавил ходу, чувствуя, как воротник жемчужной ветровки липнет к шее. Выход на магистраль напоминал возвращение в реальность. Широкая полоса асфальта была пуста. Ни машин, ни людей — только бесконечный ряд фонарных столбов, уходящих за горизонт, и дрожащий над дорогой горячий воздух. Лололошка шел вдоль края проезжей части, вглядываясь в указатели. Его кроссовки глухо стучали по бетонному бордюру. Нужная остановка нашлась через несколько сотен метров. Это была простая конструкция из ржавого металла и поцарапанного оргстекла, на котором черным маркером были выведены чьи-то неразборчивые имена. Под крышей пахло мочой и застоявшейся пылью. На скамейке лежала скомканная газета, пожелтевшая от солнца и влаги. Парень подошел к расписанию, которое было едва различимо под слоем грязи. Пальцы быстро пробежались по столбцам цифр. Последний автобус в сторону центра должен был пройти здесь через десять минут. Он сел на край скамьи, положив сумку на колени. Жара не отступала, она лишь стала более тягучей, пропитывая всё вокруг. Небо над головой приобрело цвет мокрого сланца, звезды на нем казались мелкими проколами в плотной ткани. Город вокруг замер в этом ожидании, и только гул далекой электроподстанции нарушал эту мертвую тишину. Лололошка вытер лоб тыльной стороной ладони и посмотрел на свои руки. В свете фонаря кожа казалась желтой, а костяшки пальцев после тренировки всё еще были немного припухшими. Он снова взял наушники, но надевать их не стал — просто крутил в руках, слушая, как в глубине квартала, откуда он только что вышел, одиноко завыла собака, и этот звук, протяжный и тоскливый, еще долго вибрировал в горячем ночном воздухе. Время тянулось медленно, превращаясь в густую, липкую субстанцию, которая, казалось, застывала вместе с ночным воздухом. Тишина на пустой остановке была почти физической, нарушаемой лишь сухим треском где-то в недрах рекламного щита. Но вот вдалеке, там, где дорога изгибалась, уходя в темноту промзоны, задрожало тусклое оранжевое марево. Звук нарастал постепенно: сначала это был низкий, едва уловимый гул, который вибрировал в подошвах кроссовок, а затем он превратился в отчетливый рокот тяжелого дизельного двигателя. Автобус вынырнул из темноты, разрезая ночной зной полосами яркого света фар. Огромная груда металла и стекла, подрагивая на ухабах, тяжело подкатила к бордюру. Двери открылись с резким, шипящим звуком выпускаемого воздуха. Лололошка поднялся со скамьи, ощущая, как затекшие мышцы протестуют против движения. В салоне было пусто и непривычно ярко. Холодный, мертвенный свет люминесцентных ламп заливал каждый угол, высвечивая потертый линолеум пола и ряды пустых пластиковых сидений. Он шагнул внутрь, сразу выуживая из кармана карту. Приложил пластик к валидатору — короткий, резкий писк подтвердил оплату. Водитель, чья фигура была едва различима за перегородкой, даже не повернул головы, глядя вперед на пустую магистраль. Парень почувствовал мимолетное облегчение от того, что в это мертвое время транспорт вообще продолжает ходить, связывая эти заброшенные окраины с цивилизацией. Не задерживаясь в передней части, он прошел в самый конец салона. Здесь, на задней площадке, вибрация двигателя ощущалась сильнее всего, она отдавалась в костях мелкой, зудящей дрожью. Он сел у самого окна, бросив сумку на соседнее место. Перед тем как окончательно устроиться, он достал наушники и натянул их на голову, отсекая монотонный гул мотора и дребезжание оконных рам. Музыка сразу заполнила пространство внутри черепа, выстраивая стену между ним и реальностью. Автобус дернулся и начал набирать скорость. Полтора часа — столько показывал навигатор до ближайшей точки в центре. Лололошка прислонился виском к стеклу. Окно было теплым, оно всё еще хранило в себе энергию дневного солнца, несмотря на глубокую ночь. Вибрация от дороги передавалась прямо в голову, но она не раздражала, а скорее действовала утомляюще, входя в резонанс с ритмом песни в наушниках. За окном потянулись однообразные пейзажи окраин. Редкие фонари выхватывали из темноты глухие бетонные заборы, ржавые гаражи и штабеля строительных материалов. Город здесь выглядел изможденным, он словно задыхался под грузом собственного тепла. Ни малейшего движения в подворотнях, ни одной живой души на тротуарах. Только длинные тени от столбов, которые ритмично проносились мимо, разрезая темноту. Постепенно кварталы начали меняться. На смену складским ангарам пришли мрачные коробки жилых массивов. Окна в них были черными, за исключением редких светящихся точек, где кто-то так же, как и он, не мог найти покоя в эту душную ночь. Свет фонарей становился плотнее, приобретая густой янтарный оттенок. Асфальт под колесами автобуса шелестел, выбрасывая из-под протекторов мелкую пыль, которая в свете фар казалась серым туманом. Лололошка чувствовал, как веки наливаются свинцом. Каштановые пряди волос щекотали лоб, но у него не было сил даже на то, чтобы их поправить. Усталость, накопившаяся за день — после тренировки, напряженного монтажа и этой бесконечной прогулки по раскаленному городу — наконец-то начала брать свое. Мышцы расслаблялись, становясь тяжелыми и неподатливыми. Сознание понемногу размывалось, цепляясь лишь за отдельные звуки в наушниках и мелькание огней за стеклом. Он смотрел на то, как городские огни сливаются в длинные, размытые полосы. Синеватое свечение вывесок, красные сигналы светофоров, холодный блеск витрин закрытых магазинов — всё это превращалось в абстрактную картину, лишенную смысла и четкости. Вибрация стекла под головой стала привычной, она больше не казалась жесткой, превратившись в мерное, успокаивающее покачивание. В какой-то момент он перестал фиксировать названия остановок и направление движения. Музыка в ушах стала глуше, словно она доносилась из-под толщи воды. Жара, царившая в салоне, обволакивала его плотным коконом, вытесняя мысли о завтрашнем дне. Его дыхание стало ровным и глубоким. Голова чуть сползла по гладкой поверхности стекла, но он этого уже не заметил. Темнота за окном стала гуще, поглощая остатки индустриальных пейзажей. Автобус продолжал свой путь, рассекая ночной зной, унося единственного пассажира в глубину остывающих городских кварталов, пока тот окончательно не провалился в тяжелый, лишенный сновидений сон под мерный рокот дизеля и приглушенные удары баса в наушниках.

***

      Чувство чужого присутствия вонзилось под кожу резким, холодным импульсом, мгновенно разрывая вязкую пелену сна. Лололошка вздрогнул, и его голова, до этого тяжело покоившаяся на теплом стекле, резко выпрямилась. В ушах всё еще долбила музыка, но теперь она казалась слишком навязчивой, мешающей контролировать пространство. Он на мгновение замер, не открывая глаз полностью, пытаясь уловить хоть какой-то звук за пределами наушников, но слышал лишь натужный рокот дизеля. Когда он всё же разомкнул веки, перед ним предстал тот же пустой салон, залитый мертвенным светом люминесцентных ламп. Ряды пластиковых сидений, облупившиеся поручни, мутные окна — ничего не изменилось. Парень тряхнул головой, сбрасывая остатки оцепенения, и потянулся к сумке за телефоном. Экран полоснул по глазам яркостью. 00:53. Прошло всего полчаса. Он судорожно открыл навигатор, проверяя положение синей точки. Автобус медленно полз через серую зону между окраиной и спальными районами. Лололошка уже собирался снова заблокировать устройство, как боковым зрением уловил движение — короткое, едва заметное смещение тени в нескольких метрах от себя. Он резко повернул голову. На сиденье через проход, чуть позади, сидел парень. Его не было здесь, когда Лололошка входил, или он просто не заметил его в темноте. Незнакомец сидел, вальяжно откинувшись на спинку и закинув ногу на ногу. Его взгляд, глубокого и темного янтарного цвета, был прикован прямо к лицу Лололошки. В этом взгляде не было агрессии или явной угрозы — только густая, концентрированная скука, словно он смотрел не на живого человека, а на затянувшийся и не особо интересный фильм. Даже когда их глаза встретились, парень не отвел взгляд и не шелохнулся. Он продолжал изучать Лололошку с тем же безразличием, с которым разглядывают трещины на потолке. Его лицо, освещенное холодным светом автобуса, казалось бледным, а пряди волос падали на лоб, скрывая брови. Лололошка почувствовал, как внутри нарастает раздражение, смешанное с остаточным адреналином от внезапного пробуждения. Он одним движением сдернул наушники на шею, и звук музыки, теперь превратившийся в сухое шипение, заполнил небольшое пространство между ними. — Что-то надо? — голос Лололошки прозвучал хрипло, в нем отчетливо слышались жесткие нотки. Он не собирался играть в вежливость в час ночи в пустом автобусе. Парень напротив медленно, почти лениво, растянул губы в усмешке. Это не была добрая улыбка — скорее короткий, ироничный оскал человека, что забавляется ситуацией. — Музыка у тебя громкая, — произнес он. Голос был низким, уверенным и странно бодрым для такого времени суток. — Даже через твои амбушюры слышно каждый бит. Трудно игнорировать такой грохот в этой консервной банке. Лололошка нахмурился, не ожидая такого простого, бытового ответа. Он ожидал чего угодно — попытки завязать конфликт или странного молчания, но не замечания о громкости треков. — А тебе, я смотрю, больше заняться нечем, кроме как чужой плейлист слушать? — парень чуть крепче сжал телефон в руке. — В автобусе мест полно, мог бы пересесть подальше, если уши такие чувствительные. Незнакомец небрежно повел плечом, игнорируя колкость. Его глаза на мгновение скользнули по ветровк, а затем снова вернулись к лицу напротив. — Лень. Проще дождаться, пока ты проснешься, — он усмехнулся еще раз, более открыто. — Ты вообще как, в норме? Выглядишь так, будто тебя неделю в подвале держали. Что ты вообще забыл в этих краях в такой час? Лололошка немного опешил от такой внезапной и беззаботной манеры разговора. Никакого напряжения, никакой осторожности — только чистое, почти раздражающее любопытство. — Дела были, — коротко отрезал Лололошка, стараясь не вдаваться в подробности. — Прогуляться решил, не рассчитал время. Тебя-то это как касается? — Да никак, просто скучно. Ночь, пустая дорога, и единственный пассажир спит, — парень вытянул ноги, едва не задевая кроссовки Лололошки. — Я вот с работы еду. Ну, если это можно так назвать. Весь день в четырех стенах под кондиционером — мозг плавится. Решил, что проехаться через весь город — отличная идея. Оказалось, идея так себе. Пейзажи тут, прямо скажем, на любителя бетона. Лололошка внимательно наблюдал за ним, пытаясь найти подвох. Но незнакомец выглядел расслабленным. В его позах и интонациях не было той натянутости, которую Лололошка привык видеть у людей в это время суток. Он говорил просто, подбирая слова без лишней драмы, словно они были старыми знакомыми, которые случайно столкнулись на остановке. — Ты всегда такой разговорчивый с незнакомыми людьми в час ночи? — Лололошка наконец-то немного расслабил плечи, но руку с телефоном всё еще держал наготове. — Только когда вижу кого-то, кто выглядит еще более потерянным, чем я сам, — незнакомец подмигнул, и в этом жесте проскользнула та самая наглая искра, которую Лололошка уже где-то видел, но не мог вспомнить где. — Кстати, в центре сейчас должно быть неплохо. Жара немного спала, хоть дышать можно. А ты, я так понимаю, до самой конечной собрался? — До центра, да, — парень посмотрел в окно, где мимо проносились огни очередной промзоны. — Там еще до дома идти прилично. — Ну, удачи, — парень вскинул руку в ленивом приветствии. — Пешком в такую ночь — сомнительное удовольствие. Хотя, судя по твоей ветровке, ты любишь выделяться. Тебя в ней из космоса видно, наверное. Лололошка невольно взглянул на свой рукав, который в свете ламп отливал холодным жемчугом. Он хотел что-то ответить, какую-то очередную резкость, но слова застряли в горле. Беззаботность собеседника сбивала с толку, лишая привычной защиты. Это было странно — встретить человека, который не пытается казаться важным или опасным, а просто транслирует свою скуку в пространство. Автобус сильно тряхнуло на очередном стыке плит, и Лололошка схватился за поручень. Его собеседник даже не пошатнулся. Его глаза продолжали смотреть на него, и Лололошке на мгновение показалось, что этот парень знает о нем гораздо больше, чем просто случайный попутчик. Но это ощущение длилось всего секунду, прежде чем незнакомец снова откинулся назад и уставился в потолок, насвистывая какой-то мотив, перекрывающий шум двигателя. Лололошка снова надел один наушник, но музыку включать не стал. Он продолжал боковым зрением следить за странным парнем, чувствуя, как сон окончательно улетучился, оставив после себя лишь странное, тревожное послевкусие от этого ночного разговора.