Твое заявление.

      Тяжелый, изнуряющий зной июльской ночи не желал отступать, забиваясь в каждую щель дребезжащего остова автобуса. Незнакомец не отвел взгляд. Он продолжал сверлить Лололошку своими темно-янтарными глазами, в которых застыла какая-то тяжелая, липкая насмешка. В тусклом, болезненно-желтом свете салона его зрачки казались неестественно широкими, поглощающими остатки скудного освещения, словно два бездонных колодца, вырытых в обожженной глине. Этот взгляд ощущался физически — плотное, осязаемое давление, которое можно было сравнить с прикосновением холодной, влажной ладони к затылку, когда по коже пробегает непроизвольная дрожь, а мышцы шеи каменеют от внутреннего сопротивления. Воздух в салоне окончательно утратил всякую свежесть. Он превратился в плотную взвесь, пропитанную едким запахом перегретой резины, застарелого табачного дыма и ветоши. Старая обивка сидений, потрескавшаяся и лоснящаяся от многолетнего использования, выделяла накопленную десятилетиями пыль, которая теперь висела в пространстве, видимая в лучах редких уличных фонарей. Каждая кочка, каждая выбоина на разбитом асфальте отдавалась в костях Лололошки резким ударом. Металлические поручни вибрировали под пальцами, передавая мелкую, зудящую дрожь прямо в суставы. — Ты долго еще будешь на меня пялиться? — Лололошка не выдержал, его голос прозвучал резко, ломая монотонный, усыпляющий гул двигателя. — Это начинает конкретно раздражать. Он выпрямился, и его плечи напряглись под тонкой, шуршащей тканью ветровки. Ткань неприятно липла к влажной от пота коже, создавая ощущение скованности. Кулаки самопроизвольно сжались, чувствуя грубую, ворсистую текстуру спортивных штанов. В этот момент он остро ощущал каждый нерв, каждое сокращение мышц. Он ждал какой-то внятной реакции: испуга, извинения или хотя бы открытой агрессии, которая позволила бы выплеснуть накопившееся за день напряжение. Но парень напротив лишь слегка наклонил голову на бок. Движение было медленным, лишенным естественной спонтанности. Прядь его темных, жестких волос мазнула по скуле, подчеркивая ее острый, почти неестественный контур. — Раздражает? — незнакомец переспросил это слово так, будто пробовал его на вкус, медленно и со смаком, перекатывая слоги на языке. — Раздражение полезно. Оно заставляет кровь двигаться быстрее. А ты сидел тут, как неживой кусок пластика. Скучно смотреть. Голос незнакомца обладал странной фактурой — сухой, с металлическим оттенком, он резал слух своей самоуверенностью. Лололошка почувствовал, как внутри него что-то опасно натянулось. Усталость, которая еще пять минут назад придавливала его к сиденью, сменилась колючим адреналином. — Тебе-то какое дело до меня? — Лололошка подался вперед, сокращая дистанцию. — Занимайся своей жизнью. Уткнись в свой потолок и свисти дальше. Но на меня смотреть не надо. В его интонациях прорезалась холодная ярость, лишенная крика, но полная решимости. Он видел, как свет люминесцентных ламп, мигающих в такт работе генератора, выхватывает мелкие детали облика собеседника: тонкие шрамы на костяшках пальцев, воротник поношенной куртки, бледную кожу. Парень напротив наконец-то изменил позу. Он медленно опустил ногу, и тяжелая подошва его ботинка скрежетнула по истертому линолеуму пола, выбивая неприятный, колючий звук, от которого заныли зубы. Он подался вперед, облокачиваясь на колени, и теперь их разделяло чуть больше метра. В его облике не было ни капли раскаяния или тени смущения. Напротив, он выглядел так, будто ситуация развивалась ровно по его сценарию, и это спокойствие бесило больше всего. — Какие мы дерзкие, — протянул он, и в его голосе проступила жесткая нотка, похожая на скрежет металла по стеклу. — Думаешь, если надел блестящую тряпку и сходил в качалку, то стал лучше? Ты тут такой же затерянный, как и я. Слова ударили в цель. Лололошка ощутил, как к лицу приливает жар раздражения, не имеющий отношения к июльскому пеклу. За окном проносились серые бетонные заборы промзоны, увенчанные ржавой колючей проволокой. Редкие пятна света от прожекторов на охранных вышках мелькали на стенах салона, создавая рваный ритм. — Слушай, ты, — Лололошка почувствовал, как сердце начинает мощно и часто бить в ребра, требуя выхода накопившейся энергии. — Еще одно слово в таком тоне, и мы выйдем на следующей остановке. Я тебе быстро объясню, кто тут и что контролирует. Хватит нести эту чепуху. Заткнись и едь молча. Атмосфера в хвосте автобуса накалилась до предела. Вибрация пола стала казаться более агрессивной, проникающей в самые пятки. Освещение стало более резким, выхватывающим каждую пору на коже, каждую мелкую деталь их напряженных лиц. Лололошка чувствовал, как капля пота медленно катится по позвоночнику, оставляя за собой зудящий след. Он уже не видел перед собой просто случайного, скучающего пассажира. Перед ним был субъект, который намеренно провоцировал конфликт, вытягивая из него эмоции, как жилы. Незнакомец внезапно замолчал. Его лицо полностью лишилось того подобия беззаботности, которое присутствовало минуту назад. Черты лица заострились, застыв в выражении предельной концентрации. Он смотрел в упор, не мигая, и в этом молчании было больше веса и давления, чем в любых словах. Автобус резко подпрыгнул на глубокой выбоине, заставив металлические листы обшивки издать стонущий звук. В этот момент, когда тишина стала почти невыносимой, давящей на барабанные перепонки, а Лололошка уже готов был сорваться с места, парень вдруг разжал губы. — На следующей остановке, говоришь? — он коротко, сухо хохотнул. Это был звук, напоминающий треск ломающейся сухой ветки под тяжелым сапогом. — Звучит заманчиво, но, боюсь, у нас с тобой другие планы. Он выпрямился, расправляя плечи, и его фигура в этом густом полумраке стала казаться массивнее, словно он заполнял собой всё пространство задней площадки, вытесняя остатки кислорода. Его взгляд вдруг изменился, в нем проступило нечто до боли знакомое, то, что Лололошка видел в отражении собственного монитора в глубокие предрассветные часы. — Джон Дейви Харрис, — произнес он внезапно, четко и жестко выговаривая каждое слово, будто вбивал гвозди в крышку гроба. — Для тебя можно просто Джон. Имя повисло в спертом воздухе салона, тяжелое и неуместное, как гранитная плита, брошенная на изношенный линолеум. Джон Дейви Харрис. Лололошка почувствовал, как внутри него что-то коротко екнуло, а затем рассыпалось ледяными искрами. Буквы из уведомлений донатов, которые последние ночи выжигали ему сетчатку, пульсируя на экране в потоке чата, вдруг материализовались в этот сухой, почти официальный звук. Он не сводил глаз с парня, пытаясь найти в его чертах хоть какую-то зацепку, опровержение или, наоборот, неоспоримое подтверждение своей внезапной, дикой догадке. В памяти всплывали едкие строчки комментариев, которые всегда сопровождались этим именем. Тот же тон, та же беспощадная манера препарировать чужие действия. — Джон... — повторил Лололошка, пробуя имя на вкус. Голос был хриплым, едва узнаваемым, лишенным прежней уверенности. — Имена нынче пошли громкие. Фамилии тоже. Собеседник лишь едва заметно двинул челюстью, и на его скуле перекатился тугой желвак. В этом жесте не было ни тепла, ни намека на дружелюбие. Джон продолжал сидеть в той же расслабленной, почти вызывающей позе, но теперь в его спокойствии Лололошка отчетливо видел не просто скуку, а некое извращенное, интеллектуальное превосходство. Он словно знал финал этой поездки еще до того, как автобус выехал из депо. — Что, язык проглотил? — Джон приподнял бровь, и в резком свете люминесцентных ламп его зрачки блеснули холодным, стальным блеском. — Слишком длинно для твоего понимания? Можешь называть просто «Харрис», если «Джон» для тебя слишком интимно. — Да нет, просто имя... специфическое, — Лололошка постарался взять себя в руки, сжимая стальной поручень так, что пальцы побелели, а кожа на костяшках натянулась до предела. — Редко встретишь человека, который представляется полным именем в пустом автобусе случайному встречному. Обычно ограничиваются чем-то попроще. Вроде «эй, ты». — Может, — Джон откинул голову назад, упираясь затылком в грязное, покрытое разводами стекло. Его взгляд теперь был направлен куда-то поверх головы Лололошки, в густую темноту проносящихся мимо индустриальных кварталов. — Но я не люблю упрощать. Упрощение — прямой путь к деградации. Тебе ли не знать, Лололошка. Ты ведь тоже любишь усложнять себе жизнь... прогулками в такое время по местам, где даже бродячие псы предпочитают не показываться. Подозрение крепло, превращаясь в обжигающую уверенность, которая жгла нутро. Лололошка внимательно разглядывал кисти рук Харриса — длинные, тонкие пальцы, сухие, лишенные лишних движений. Такими пальцами удобно часами вбивать ядовитые, выверенные комментарии в окно чата, пока на экране кто-то захлебывается от адреналина и пытается выжить в виртуальном кошмаре. В каждом его движении сквозила расчетливость, граничащая с патологией. — Ты сказал, что едешь с работы, — Лололошка прищурился, пытаясь поймать его на лжи, заставить хоть раз запнуться. — В три часа ночи. В этой части города нет офисов. Только бесконечные склады и заброшенные промзоны. Кем надо работать, чтобы выходить оттуда в таком виде и в такой час? Ночным сторожем на кладбище старых станков? Джон медленно повернул голову обратно. Его лицо оставалось неподвижным, застывшим в выражении ледяного, граничащего с презрением безразличия. В этом взгляде не было человеческого участия, только холодный интерес исследователя, наблюдающего за реакцией подопытного. — Я работаю головой, парень. А голове абсолютно плевать на геолокацию. Тебе не приходило в голову, что кто-то может искать уединения там, где другим страшно даже остановиться на минуту? Там, где нет шума, нет лишних глаз и нет глупых вопросов. — Приходило, — отрезал Лололошка, чувствуя, как его собственное терпение истончается. — Но обычно такие люди не начинают лезть к другим с разговорами о громкой музыке и цвете шмоток. Они просто растворяются в темноте. Ты же делаешь всё наоборот. В хвосте автобуса повисла тяжелая, физически ощутимая пауза. Гул двигателя на низких оборотах заставлял металлические панели обшивки мелко дрожать, создавая монотонный, зудящий фон, который проникал под кожу. Лололошка не сводил пристального взгляда с Харриса, отмечая каждую деталь: слишком спокойные руки, лежащие на коленях, отсутствие малейшей суеты в осанке, холодную уверенность в каждом вздохе. Свет люминесцентных ламп, мигающий в такт выбоинам на дороге, выхватывал резкие, глубокие тени на лице Джона, делая его облик жестким, почти двухмерным. — Ты слишком глубоко ушел в себя. Вредная привычка, которая ведет к потере связи с реальностью, — Джон ответил без тени эмоций, даже не повернув головы. Он смотрел прямо перед собой, на спинку пустующего сиденья, где кто-то когда-то прожег дыру сигаретой, обнажив грязный поролон. Лололошка коротко усмехнулся, чувствуя, как внутри закипает сухое, колючее раздражение. Он поправил лямку сумки, которая уже порядком отдавила плечо, впиваясь в мышцы через ткань ветровки. — Заботишься о моей безопасности? Трогательно, — парень намеренно выделил последнее слово, вкладывая в него максимум ядовитой иронии. — А я-то думал, ты из тех, кто предпочитает смотреть со стороны, как кто-то другой огребает проблемы, и при этом еще и комментирует каждый промах. Он внимательно следил за реакцией Джона, ожидая, что прямое упоминание интернет-реалий и его сетевого поведения заставит того хоть как-то выдать себя — дернуть глазом, изменить позу, нахмуриться. Но Харрис остался неподвижен. Он даже не моргнул, когда Лололошка фактически ткнул его носом в его же альтер-эго. — Обижаешь, — усмехнувшись, отозвался Джон. Голос его стал еще более сухим. — Интернет полон мусора. Незачем так томиться по поводу того, что происходит в этой выгребной яме. Автобус натужно взревел, переключая передачу на затяжном подъеме, и корпус из старого, изъеденного коррозией железа содрогнулся всем своим нутром. Звук работающего на износ двигателя заполнил тесное пространство, вибрируя в костях и мешая сосредоточиться. Лололошка перехватил поручень выше, чувствуя, как холодный металл буквально липнет к ладони. Внутри всё сжалось в тугой, пульсирующий узел. Совпадение имен было слишком точным, слишком хирургически выверенным, чтобы списать его на случайность или игру воображения. Джон Дейви Харрис. Эти три слова выбивались из привычного шума реальности, вонзаясь в мозг своей конкретикой. — Интернет полон мусора, это верно, — Лололошка выплюнул слова, глядя прямо в эти янтарные глаза, которые в полумраке казались двумя горящими точками, выжженными в пространстве. — Но ты в этом мусоре, похоже, ориентируешься слишком хорошо. Знаешь имена, знаешь привычки, знаешь маршруты. Откуда такая осведомленность о моих «прогулках»? Мы раньше никогда не пересекались в реале, Харрис. Я бы запомнил такую физиономию. Она не из тех, что растворяются в толпе. Джон лишь лениво перевел взгляд на свои ногти, рассматривая их с таким интересом, будто там была начертана подробная карта мира. Его пальцы были длинными и сухими, лишенными всяких украшений, но в их неподвижности чувствовалась скрытая сила. — Город тесный, — отозвался Джон, и его голос едва перекрывал дребезжание оконных рам, которые, казалось, вот-вот вылетят из пазов. — А ты личность приметная. Даже если не смотреть твои... унылые трансляции. Ты светишься в этой темноте, парень. Как маяк для тех, кому не спится. Автобус вывернул на широкий проспект, ведущий к центру. Фонари здесь стали гореть чаще, и их резкий, оранжевый свет врывался в салон ритмичными вспышками, разрезая полумрак на полосы. В эти моменты лицо Харриса менялось до неузнаваемости, становясь то мертвенно-бледным, лишенным красок, то полностью уходя в глубокую, непроницаемую черноту. Лололошка чувствовал, как по спине течет пот, а одежда становится тяжелой и неприятной. Жара в автобусе достигла своего апогея, воздух застоялся и теперь отчетливо пах чем-то горелым, будто где-то под полом плавилась изоляция. — Ты странный, Харрис, — Лололошка процедил это сквозь плотно сжатые зубы, чувствуя, как кулаки чешутся от нестерпимого желания ударить по этой самоуверенной, застывшей физиономии. — И твоя манера общения не делает тебя загадочным. Она делает тебя подозрительным. Металлическая обшивка автобуса продолжала выбивать рваную, зудящую дробь, которая передавалась от пола прямо в суставы ног. Лололошка стоял, вцепившись в поручень, и чувствовал, как под его пальцами прогибается тонкий слой старой, облупившейся краски. В ноздри забивался запах перегретого масла и едкого дыма. В этом тесном пространстве, зажатом между рядами пустых, изуродованных кресел, градус напряжения зашкаливал — и дело было вовсе не в июльском пекле, которое всё еще цеплялось за городские кварталы, а в этом человеке, что сидел напротив с видом абсолютного триумфатора, разыгравшего партию в шахматы с самим собой. Харрис не отстранился. Напротив, в его позе появилось нечто новое, хищное и одновременно холодное. Скука, еще десять минут назад казавшаяся беспросветной и вязкой, испарилась без следа, уступив место острому, болезненному азарту. Он смотрел на Лололошку так, словно тот был редким, препарированным экземпляром под мощным увеличительным стеклом, и это внимание вызывало у парня желание немедленно выйти на полном ходу, разбив стекло тяжелой сумкой. — Странный? — Джон повторил это, и его губы растянулись в тонкой, едва заметной линии, лишенной тепла. — Для кого-то и твоё желание бегать по ночным свалкам после двенадцати часов сидения перед монитором — верх странности. Но мы же здесь не для того, чтобы вешать ярлыки, верно? Мы здесь ради процесса. Он подался еще ближе, так что теперь Лололошка мог различить даже малейший блеск пота на его бледной коже и сетку мелких сосудов в глазах. Свет очередной уличной лампы полоснул по салону, на секунду превращая лицо Харриса в резкий, пугающий графический набросок, лишенный теней. — Знаешь, — произнес Джон, и в его голосе прорезалось странное, почти научное любопытство, лишенное всякой эмпатии. — У тебя удивительно правильная костная структура лица. В этом тусклом, грязном свете, когда тени ложатся под таким острым углом, это выглядит почти... кинематографично. Редко встретишь такое сочетание резких, агрессивных линий и какой-то внутренней мягкости. Твоя дешевая камера на стримах явно не передает и половины этой архитектуры. Это даже обидно. Столько ценного материала уходит впустую. Лололошка почувствовал, как по скулам пополз обжигающий жар. Это не был комплимент в обычном, человеческом понимании — в словах Харриса не чувствовалось ни капли симпатии или интереса к личности. Он говорил о нем как об объекте, о неодушевленном предмете, обладающем определенными визуальными характеристиками. От этого становилось вдвойне неуютно. — Ты бредишь, — выдохнул Лололошка, стараясь, чтобы голос не дрогнул и не выдал его внутреннего смятения. — Какие линии? Какая еще архитектура? Мы в вонючем автобусе на окраине города, а не на кастинге в Голливуд. Заткнись уже со своими наблюдениями. Тебе не кажется, что ты переходишь все возможные границы? Джон коротко рассмеялся, и этот звук, сухой и отрывистый, ударился о засаленные окна автобуса, отразившись от них неприятным эхом. — Не думаю, — Харрис расслабился, снова откидываясь на спинку сиденья, но глаз не отвел ни на секунду. — Я просто констатирую очевидный факт. Тебе бы в кино сниматься, в каком-нибудь нуаре, а не пугаться дешевых скримеров на потеху скучающей толпе. Но, видимо, тебе нравится этот процесс саморазрушения... Я прав? Тебе нравится этот суррогат жизни. Лололошка почувствовал, как во рту пересохло, а язык стал неповоротливым, как кусок сукна. — Допустим, я люблю свою работу, какая бы она ни была, — парень наконец сел на сиденье через проход, не сводя напряженного взгляда с Джона. Его спина коснулась жесткого пластика, который казался ледяным. — А ты, значит, любишь просто наблюдать? Со стороны, из темноты, не неся никакой ответственности? Джон вытянул руки вдоль спинки сиденья. Его длинные пальцы начали выбивать беззвучный, ломаный ритм по серому пластику. — Наблюдение — это искусство, требующее выдержки, — ответил он, и его глаза блеснули в полумраке, как два осколка янтаря, пойманных в ловушку. — Но ты ошибаешься. Я никогда не сижу в тени. Я просто выбираю тот единственный момент, когда свет падает правильно. Как сейчас. В этом автобусе. Автобус проехал под длинным, тяжелым бетонным мостом, и на несколько секунд в салоне воцарилась абсолютная, плотная темнота, наполненная только надрывным ревом мотора и вибрацией, от которой дрожали внутренности. Лололошка чувствовал чужое присутствие так остро, словно Джон сидел вплотную к нему, касаясь его плечом. Когда резкий свет фонарей снова ворвался внутрь, Харрис всё так же смотрел на него — не мигая, с тем же застывшим выражением сосредоточенного, холодного интереса. — Ты всегда такой... утомительный? — спросил Лололошка, поправляя воротник ветровки, который уже окончательно пропитался липким потом. — Мы едем уже черт знает сколько времени, а ты только и делаешь, что пытаешься меня просканировать, как лабораторную крысу. Расскажи лучше, какого черта ты поперся в ту промзону. Там нет ничего, кроме битого кирпича и ржавчины. Джон пожал плечами, и его ветровка из темной, плотной ткани издала тихий, сухой шорох. — Я же сказал тебе — я искал тишину. Настоящую, глубокую тишину, которую можно найти только в мертвых местах. Ты испортил мне отличный вечер моего осознанного одиночества. Пришлось импровизировать на ходу. — Импровизатор хренов, — огрызнулся Лололошка, демонстративно отворачиваясь к окну. — Ты мог просто пройти мимо. Уйти в свою драгоценную тишину. Но ты выбрал врезаться в меня, преследовать и сесть в этот же автобус. Это не импровизация, Харрис. Это чистой воды навязчивость, граничащая с диагнозом. — Называй как хочешь, мне плевать на терминологию, — Джон выудил из кармана тонкую металлическую зажигалку и начал вертеть её между пальцами с поразительной ловкостью. Металл щелкал в тишине, создавая четкий, механический звук, который ввинчивался в мозг. — Но признай, так ехать гораздо интереснее. Ты ведь уже совершенно не хочешь спать, правда? Сон как рукой сняло. Твой мозг сейчас работает на пределе, на самых высоких оборотах, пытаясь составить пазл из моих слов и жестов. Это отличная тренировка для нейронов. Полезнее, чем та примитивная физическая нагрузка, на которую ты ходил сегодня. Лололошка промолчал. Он смотрел, как за грязным окном проносятся первые узнаваемые здания центра — магазины с яркими, агрессивными витринами, высокие стеклянные фасады офисных центров, которые в это время выглядели как пустые аквариумы. Город возвращался в свою привычную, цивилизованную форму, но внутри этого железного ящика реальность продолжала оставаться искривленной, подчиненной воле человека, сидящего напротив. — Тебе скоро выходить? — спросил он, не оборачиваясь, продолжая изучать свое отражение, наложившееся на огни ночного города. — Когда-нибудь — обязательно, — туманно и неопределенно отозвался Харрис. — Но пока я наслаждаюсь моментом. Твоё лицо в этом резком оранжевом свете фонарей... оно постоянно меняется, как живая глина. Каждая тень подчеркивает что-то новое, скрытое. Ты даже не представляешь, насколько это увлекательно — видеть в реальном времени, как человек борется с собственным любопытством, страхом и злостью одновременно. Это редкое зрелище, Лололошка. Парень снова посмотрел на него. Джон сидел, слегка наклонив голову, и его взгляд был буквально прикован к профилю Лололошки. В этом не было никакой открытой враждебности, только этот странный, обжигающий интерес, который заставлял Лололошку чувствовать себя абсолютно беззащитным, выставленным напоказ. Он снова демонстративно надел наушники, но даже не стал включать музыку. Ему жизненно необходимо было это физическое ощущение преграды, хотя он понимал, что для Харриса эти тонкие чашки пластика не значат ровным счетом ничего. Автобус катился по теперь уже гладкому асфальту центральных проспектов. Огни рекламных щитов заливали салон синим, ядовито-красным, холодным зеленым. В эти моменты лицо Джона превращалось в безумный калейдоскоп цветов, но его янтарные глаза оставались неизменными — глубокими, неподвижными и скучающими. Они ехали в гнетущей тишине. Лололошка смотрел на отражение своих рук в темном стекле, чувствуя, как время растягивается, превращаясь в бесконечный, тягучий цикл. Он кожей чувствовал, что Харрис продолжает смотреть на него. Это внимание ощущалось затылком как физическое воздействие, оно давило на плечи, заставляя сидеть неестественно ровно, не позволяя расслабиться ни на секунду. Каждая секунда этой поездки превращалась в испытание на прочность. — Слушай, — снова подал голос Джон через десять минут, когда автобус замер на долгом светофоре, и тишина в салоне стала абсолютной. — Ты зря так сильно напрягаешься. Я не кусаюсь. По крайней мере, не в общественном транспорте при свидетелях в виде спящего водителя. Лололошка ничего не ответил. Он просто продолжал смотреть вперед, на пустую, залитую неоном дорогу, отчетливо понимая, что эта встреча в три часа ночи была самой странной и пугающей вещью, что случалась с ним за последние годы. И самое паршивое, самое гнетущее было в том, что он сам, где-то в самой глубине своего существа, тоже начинал чувствовать этот нездоровый, ледяной азарт, который Джон принес с собой из тьмы промзоны.

***

      Монотонный, изматывающий ритм движения автобуса, наконец-то выбравшегося на ровное полотно центрального проспекта, подействовал гипнотически. Тяжелый гул двигателя, который раньше раздражал, теперь превратился в густую, обволакивающую патоку, заливающую сознание. Усталость, которую Лололошка так яростно, до ломоты в челюстях, отгонял во время выматывающего разговора с Харрисом, навалилась с новой силой, стоило Джону замолчать. Вибрация нагретого, мутного стекла под затылком передавалась прямо в череп, приглушенный свист шин об асфальт и ритмичные вспышки оранжевого уличного света, прорезающие полумрак салона, постепенно слились в единый серый шум. Веки налились свинцом, и сопротивляться этому весу было невозможно. Глаза закрылись сами собой. На этот раз внутри не осталось ни липкой тревоги, ни навязчивого чувства чужого взгляда, сверлящего кожу — только стремительный провал в плотное, ватное беспамятство, где не существовало ни лиц, ни имен, ни давящей ночной духоты. Он резко вскинулся, когда автобус ощутимо тряхнуло на жестком компенсационном шве моста. Удар отозвался в позвоночнике, вырывая из забытья. В салоне по-прежнему царила тишина, нарушаемая лишь надрывным дыханием старого мотора, но восприятие пространства неумолимо изменилось. Сквозь тонкую ткань ветровки кожу кусали ледяные иглы — водитель, видимо, выкрутил кондиционер на полную мощность, и теперь по ногам тянуло резким, сухим холодом, пахнущим старой пылью и фреоном. Лололошка первым же делом, еще не до конца смахнув пелену сна, метнул взгляд туда, где сидел его странный собеседник. Сиденье было пустым. Никаких явных следов присутствия человека, кроме едва заметной вмятины на истертой, грязной обивке, которая медленно расправлялась, возвращаясь в исходное состояние. И еще запах — тяжелый, сухой аромат парфюма с нотками старой древесины, который не успел окончательно выветриться из хвоста автобуса, смешиваясь с едким запахом выхлопных газов. Харрис исчез так же бесшумно и внезапно, как и возник из темноты промзоны, не оставив после себя ни единого слова, ни клочка бумаги. Лололошка несколько секунд тупо, с каким-то оцепенением смотрел на это пустое место, пытаясь осознать, не привиделся ли ему весь этот сюрреалистичный, выматывающий нервы разговор в полусне. Кожа на руках всё еще помнила то напряжение, а уши — сухой, надтреснутый голос Джона, который теперь казался лишь остатком ночного кошмара. Через десять минут бездушный автоматический голос, продираясь сквозь помехи в динамиках, объявил его остановку. Тяжелые створки дверей разошлись со знакомым, раздражающим шипением, впуская внутрь ночной воздух. Теперь он казался почти свежим, очищенным, если сравнивать его со спертой, удушливой атмосферой салона. Лололошка ступил на щербатый тротуар, и автобус, в последний раз рыкнув дизелем и выплюнув порцию черного дыма, моментально скрылся за поворотом, оставив парня один на один с бесконечным, залитым неоном и ртутным светом проспектом. Тишина улицы давила на уши. Он машинально залез в карман, выуживая телефон, чтобы свериться с картой и понять, сколько еще топать до дома по этим пустым кварталам. В следующую секунду его тело прошила резкая, ледяная волна паники, от которой волосы на затылке встали дыбом. 03:30. Яркие цифры на экране жгли глаза, впечатываясь в сетчатку. — Да ну, нет, — процедил он сквозь плотно сжатые зубы, глядя на экран так, будто это могло повернуть время вспять. Он должен был запустить прямой эфир еще тридцать минут назад. Это было не просто опоздание — это был провал графика, который он выстраивал месяцами. Личка в мессенджерах уже буквально разрывалась от уведомлений, телефон мелко дрожал в ладони, не переставая принимать сообщения. Модераторы, теряя терпение, заваливали вопросами, всё ли в порядке, не случилось ли чего по дороге, а зрители в чате ожидания, предоставленные сами себе, уже вовсю строили самые безумные, пугающие теории его исчезновения. Пальцы быстро, почти лихорадочно забегали по сенсору. Кожа на кончиках пальцев казалась огрубевшей, нечувствительной. Он напечатал в общую группу короткое, рубленое извинение: «Задержался на тренировке. Буду в эфире через минуту, начнем в мобильном формате». Он не мог позволить себе потерять еще пятнадцать или двадцать минут на дорогу до квартиры, на подъем по лестнице и запуск стационарного компьютера. Аудитория была наэлектризована до предела вчерашним стримом, люди ждали продолжения, ждали его реакции. Лололошка глубоко, до боли в легких вдохнул, поправляя воротник ветровки, который неприятно тер шею, и нажал на кнопку запуска трансляции прямо в мобильном приложении. Сердце колотилось в горле, выбивая рваный ритм. Экран смартфона на мгновение замер, прокручивая бесконечный значок загрузки, а затем в левом верхнем углу вспыхнул агрессивный красный индикатор «LIVE». Число зрителей, словно сорвавшись с цепи, начало стремительно расти, переваливая за несколько тысяч в первые же секунды. Люди вваливались в стрим, забивая чат приветствиями, вопросами и требованиями объяснений. Лололошка вытянул правую руку вверх и чуть вперед, зафиксировав сустав. Он специально удерживал смартфон под определенным, выверенным углом, чтобы объектив захватывал только его лицо снизу, подсвеченное мертвенно-голубым светом экрана, и кусок серого тротуара, покрытого трещинами и пятнами от старого гудрона, по которому он сейчас быстро шагал. Никаких лишних деталей, никаких названий улиц, номеров домов или ярких витрин, которые могли бы выдать его точное местоположение — только он, резкие тени от козырька кепки, падающие на глаза, и монотонный, жесткий стук кроссовок по асфальту. — Всем привет, — произнес он, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно, несмотря на сбитое дыхание и зашкаливающий пульс. — Извините за задержку. Сегодня необычный формат. Я еще в пути, так что первые полчаса пообщаемся так, на ходу. Чат моментально взорвался каскадом сообщений. Строчки летели с такой безумной скоростью, что он едва успевал выхватывать отдельные слова. Вопросы о его состоянии, о том, где он находится и почему так поздно, перемешивались с пожеланиями удачи. — Всё нормально, просто вечер затянулся, — он бросил быстрый, вороватый взгляд по сторонам, проверяя, нет ли поблизости случайных прохожих или машин, которые могли бы попасть в кадр. — Жарко, город вообще не остывает после дневного пекла. Решил пройтись пешком после зала, немного не рассчитал маршрут, засмотрелся на огни. Он шел быстро, переходя на широкий шаг, почти бегом, удерживая стабилизацию кадра за счет предельного напряжения мышц предплечья. Рука начала ныть от непривычного положения, но он не менял позы. Ветровка громко шуршала при каждом резком движении, и этот сухой, неприятный звук подмешивался к низкому шуму спящего мегаполиса — далекому вою сирен и гулу ночных магистралей. В голове, где-то на самой периферии сознания, до сих пор пульсировало имя «Джон Дейви Харрис», обжигая память своей неуместностью, но он заставил себя задвинуть это воспоминание в самый темный, труднодоступный угол. Сейчас он был Лололошкой, стримером, хозяином положения, и никто не должен был заметить его внутренней дрожи. — Да, я вижу ваши вопросы про вчерашнее, — он слегка усмехнулся, глядя прямо в черную точку объектива, и в этой усмешке прорезалась доля привычной уверенности. — Скоро буду дома, пересядем за нормальный конфиг, там и обсудим все подробности. А пока... наслаждайтесь атмосферой ночного центра. Тут сейчас по-своему красиво, если не обращать внимания на пустые глазницы окон. Он намеренно не опускал камеру ниже уровня плеч, тщательно скрывая окружающую обстановку. Только его лицо, ставшее в свете экрана бледным и жестким, и бесконечная, уходящая в темноту лента асфальта под ногами. Каждый шаг отдавался вибрацией в телефоне, создавая эффект присутствия для тысяч людей, которые в этот момент следили за ним из своих уютных, безопасных комнат. Он чувствовал их внимание как физический груз, но в то же время это давало ему странную опору. Реальность автобуса, странного Харриса и давящей тишины промзоны постепенно вытеснялась этим цифровым шумом, который был ему гораздо понятнее и привычнее. Миновав очередной перекресток, Лололошка свернул во дворы, где свет фонарей был более скудным, а тени — более длинными и глубокими. Он продолжал говорить, отвечая на вопросы чата, но его слух был обострен до предела. Ему казалось, что за спиной, где-то там, за границей видимости камеры, всё еще тянется невидимый след того самого разговора, и янтарные глаза Джона продолжают следить за ним сквозь объектив собственного смартфона.