Дольше страха.

8:00 утра.

Голос Лизы разрезал вязкий утренний сон, как лезвие. Она замерла в дверях, сжимая в руках пустую сумку, и её взгляд медленно, с нарастающим ужасом обходил «поле битвы». Запах пережаренных оладий, который обычно наполнял подвал по утрам, сменился тяжелым амбре дешевого рома, табачного дыма и немытых тел. — Лоуренс Джонсон! — её голос не был громким, но в нем прозвучала такая стальная вибрация, что Ларри подбросило на месте. Он резко сел, путаясь в шерстяном пледе и едва не заехав локтем сонному Салли по ребрам. Остальные вскинулись следом: Пых испуганно моргал, вытирая слюну с ковра, а Тодд лихорадочно нашаривал очки на диване. — Мам… я… мы просто… — начал Ларри, вскакивая на ноги и пытаясь пятерней привести в порядок всклокоченные волосы. — Что «просто»? — Лиза прошла в центр комнаты, брезгливо отодвинув носком туфли пустую жестянку. — Посмотри на этот свинарник! Весь дом на ушах из-за вашей музыки! Я пашу на ночных сменах не для того, чтобы возвращаться в притон! Друзья, почуяв, что пахнет жареным, начали поспешно ретироваться. — Э-э, миссис Джонсон, простите, мы уже уходим… — пробормотал Нил, подталкивая сонного Тодда к выходу. Пых и Мейпл, стараясь не отсвечивать, просочились следом, бросая на Ларри сочувственные взгляды. Через минуту входная дверь наверху хлопнула, оставляя в подвале звенящую тишину и троих оставшихся. Салли медленно поднялся, поправляя измятую голубую рубашку. Ему было невыносимо стыдно — он чувствовал, как под протезом горят щеки. — Лиза, простите нас, — тихо произнес он, делая шаг к горе пустых стаканов. — Я… я помогу всё убрать. Это и моя вина тоже. Мы сейчас всё исправим. Ларри, уже приготовившийся к обороне, замер, услышав спокойный голос Сала. Он посмотрел на него, потом на мать. — Сал, не надо, иди к себе, пока твой старик не проснулся, — буркнул Ларри, но Салли лишь упрямо покачал синей макушкой и уже начал собирать мусор в пакет. Лиза перевела взгляд с сына на Салли. Её гнев никуда не делся, но вид Сала, который в своей парадной, измятой одежде покорно собирал окурки, немного сбил её с толку. Она видела их спутанные волосы, видела, как Ларри инстинктивно подался ближе к Салли, закрывая его плечом. — Ларри, тряпку в руки и за работу, — отчеканила она, скрещивая руки на груди. — Пока здесь не будет стерильно, как в операционной, ты из подвала не выйдешь. А ты, Салли… —Она вздохнула, и в её взгляде промелькнуло то самое материнское опасение за сына. — Помоги ему, раз вызвался. Но чтобы через час духу твоего здесь не было. Твой отец наверняка уже ищет тебя. Они принялись за уборку в полном молчании. Ларри с остервенением драил стол, а Салли методично собирал мусор, стараясь не смотреть на Лизу, которая продолжала стоять в дверях кухни, как немой укор их «взрослости».

10:00 утра.

Салли поднимался по лестнице, чувствуя себя так, будто на плечах у него висел мешок с камнями. Голубая рубашка, которой он так гордился вчера, теперь казалась душной и липкой. Он тихо открыл дверь 402-й, надеясь проскользнуть мимо гостиной, но Генри уже сидел за столом, сжимая в руках кружку с недопитым кофе. — Явился, — голос отца прозвучал сухо, без крика, но от этого стало еще холоднее. — Где ты пропадал всю ночь, Салливан? Салли замер, прижимая рюкзак к груди. Под протезом лицо горело от неловкости. — Пап, мы… после дискотеки в колледже все пошли к Ларри. Там были Эш, Тодд… Мы просто засиделись и уснули прямо в подвале. Извини. Генри медленно поднялся, сверля сына тяжелым взглядом. — Засиделись. Я звонил тебе шесть раз. На кой черт тебе мобильник, если ты на звонки не отвечаешь? Как украшение в кармане носить? — он протянул руку. — Давай его сюда. На неделю. Походишь без связи, может, научишься ценить чужое спокойствие. Салли покорно вложил телефон в ладонь отца. Перечить не было сил. — Иди в свою комнату, — отрезал Генри, указывая на дверь. — Переоденься, умойся и поспи пару часов. Сегодня важный день, а ты выглядишь как привидение. Салли остановился в дверях комнаты, обернувшись. — Важный день? Какой? Генри вздохнул, потирая переносицу. — Днем поедем покупать вещи в дорогу. Мы уезжаем в Нью-Джерси. Моя сестра давно звала нас. Побудем там у неё, пообщаешься с двоюродными братом и сестрой. Месяц, может, два. Тебе нужно сменить обстановку, Сал. Нокфелл тебя высасывает. Салли почувствовал, как внутри всё заледенело. Это не было наказанием — в голосе отца звучала искренняя, неуклюжая забота, — но для Сала это звучало как смертный приговор. Уехать? Сейчас? Когда они с Ларри только-только нащупали эту хрупкую почву под ногами? — Пап, но колледж… каникулы… — начал он, но Генри лишь покачал головой. — Всё решено. Вещи соберем сегодня. Иди спать. Салли закрылся в комнате и рухнул на кровать прямо в одежде. В ушах всё еще звенела музыка 80-х, а на губах, казалось, остался вкус того поцелуя в центре зала. Два месяца. Без Ларри. Без их «теплого морока». Он уткнулся лицом в подушку, чувствуя, как паника медленно начинает лизать ребра.

16:00 вечера.

Салли замер у кромки кухонного стола, комкая в пальцах край свежей черной футболки. После душа кожа горела, а влажные синие пряди липли к шее, но внутри всё равно было зябко. Генри сидел в своем кресле, методично пролистывая какую-то газету, и этот домашний покой казался Саллу фальшивой театральной декорацией. — Ты уверен, что мне стоит тоже поехать? — голос Салли прозвучал глухо, вибрируя под пластиком протеза. — Или вообще… нам стоит туда отправляться? Просто я и Ларри, мы… мы хотели… Он запнулся. Слово «вместе» застряло в горле колючим комом. Генри медленно опустил газету. Его взгляд, тяжелый и лишенный привычного безразличия, остановился на сыне. В нем не было ярости, только какая-то выматывающая, вековая усталость человека, который видит, как его ребенок медленно тонет в опасном омуте. Генри медленно опустил газету на колени. Он посмотрел на сына — не со злостью, а с тем самым легким, чуть покровительственным недоумением взрослого, который считает подростковые привязанности чем-то преходящим, вроде сезонной простуды. — Салливан, ну что за трагедия? — Генри вздохнул, и в его голосе проскользнула сухая, бесцветная ирония. — Ничего с вами не случится за пару месяцев. Ты и этот Ларри… вы и так проводите вместе двадцать четыре часа в сутки. Вы что, еще не наобщались? — Он поднялся, проходя мимо Салли к кухонному шкафчику, чтобы насыпать себе еще кофе. Звук зерен, бьющихся о пластик, казался Саллу оглушительным. — Отдохнете друг от друга, это полезно, — продолжал отец, не оборачиваясь. — Перетерпите. У Ларри тут своя жизнь, у тебя — своя. Вы слишком зациклились на этом подвале. В Нью-Джерси у тебя двоюродные, там нормальный климат, свежий воздух. Тебе нужно сменить картинку перед глазами, а то ты скоро сам станешь частью этих бетонных стен. Для Генри это было просто. Математическая задачка: слишком много времени в одной точке — нужно сменить координаты. Он не видел в их связи жизненной необходимости, не видел того стального троса, который держал Салли над бездной. Для него это были просто «затянувшиеся посиделки двух друзей-неформалов». — Пап, ты не понимаешь… — начал Салли, чувствуя, как под протезом немеют губы. — Дело не в «наобщались». — Именно в этом, Сал, — Генри обернулся, помешивая кофе ложечкой. Тон его был окончательно спокойным. — Всему должна быть мера. Даже дружбе. Собирай чемодан. Мы выезжаем на рассвете, пока не начались пробки на хайвее. И не делай такое лицо, будто я везу тебя на каторгу. Это просто лето у родственников. Он сделал глоток и ушел в свою комнату, оставив Салли стоять посреди кухни.«Просто лето». «Перетерпите». Слова отца падали на пол тяжелыми, холодными камнями. Салли понимал: Генри не тиран. Он не хочет разрывать их связь навсегда, он просто не придает ей значения. Он не верит, что без голоса Ларри в ушах Салли может просто перестать дышать. Салли посмотрел на свои руки — они мелко дрожали. Телефона нет. Ларри внизу, наверняка всё еще драит полы под присмотром Лизы. А завтра утром их разделят сотни миль шоссе. В нос ударил запах старой бумаги, табака и кофейной гущи — тяжелый, «взрослый» запах, который всегда заставлял его чувствовать себя маленьким и виноватым. — Нет, послушай, — Сал сделал шаг вперед, и это движение было резким, почти отчаянным. — Ты всё говоришь про «дружбу», про «наобщались»... Но это не просто посиделки в подвале. Генри наконец поднял взгляд. В его глазах читалось легкое раздражение, смешанное с привычным ожиданием очередной подростковой драмы. — Мы с Ларри... — Салли сглотнул, чувствуя, как под протезом немеет челюсть. — Мы не просто друзья. Мы официально встречаемся. Понимаешь? Он — мой парень. Слова повисли в воздухе, тяжелые и окончательные. Салли словно только в этот момент сам до конца, до самого костного мозга, осознал масштаб того, что произошло. Это больше не был «морок» в темноте под одеялом их подвала. Это была правда, которую он только что вышвырнул на свет, прямо на стол к отцу. Генри медленно выдохнул. Тишина в кухне-гостиной стала такой густой, что было слышно, как гудит лампа. Он смотрел на сына долго, не моргая, и в его взгляде медленно проступало нечто новое — не гнев, а какое-то ошеломленное, растерянное узнавание. — Встречаетесь? — эхом повторил Генри. Он откинулся на спинку кресла, и оно жалобно скрипнуло. — Вот оно что. Значит, те слухи в колледже... и то, как Лиза на вас смотрит...— Он замолчал, потирая переносицу. Салли ждал взрыва, ждал, что его сейчас назовут сумасшедшим или немедленно запрут в лечебнице. Но Генри лишь тяжело вздохнул.— Сал... я не слепой. И я не ханжа. Но это только подтверждает мои слова. — Что?! — Салли вскинул голову. — Как это может подтверждать? — Так, что ты совсем перестал соображать, — Генри подался вперед, и его голос стал непривычно мягким, почти просящим. — Посмотри на себя. Ты весь — один сплошной нерв. Ты вцепился в этого мальчишку так, будто он твой единственный аппарат ИВЛ. Это не «встречаемся», Сал. Это опасная зависимость. Ты теряешь себя в нем, — Генри встал и подошел к сыну, кладя руку ему на плечо. Ладонь отца была тяжелой и теплой. — Если он действительно твой парень, то два месяца разлуки для вас ничего не изменят. Наоборот — ты приедешь из Джерси со свежей головой. Ты поймешь, где ты, а где он. Сейчас вы — одна сплошная рана на двоих. И я не позволю тебе окончательно в этом утонуть, — он легонько сжал плечо Салли. — Иди собирайся. Я не запрещаю вам быть вместе. Я просто даю тебе шанс... не сойти с ума. Салли стоял, не в силах пошевелиться. Отец признал их отношения, но использовал это признание как еще один аргумент для их разлуки. Это было хуже, чем если бы он запретил им видеться — он просто не верил, что эта связь может быть здоровой без дистанции.

21:00 вечера.

Салли прислонился лопатками к холодной бетонной стене лестничной клетки, там, где свет мигающей лампы не доставал до углов. Он затянулся так глубоко, что кончик сигареты ярко вспыхнул, освещая край протеза. Выпустив густую струю дыма, Сал посмотрел на Ларри — тот стоял напротив, взвинченный, с растрепанными волосами и пятном от чистящего средства на футболке. — Мой старик совсем с ума сошел, — голос Салли звучал глухо, с надтреснутой хрипотцой. — То ему абсолютно похер, что я творю, то внезапно просыпается инстинкт великого защитника... Начал втирать, что нам «полезно» побыть врозь пару месяцев. Смена декораций, понимаешь? Свежий воздух Нью-Джерси вместо твоего подвала, — он снова затянулся, чувствуя, как никотин немного притупляет острые края паники. — И да... я сказал ему. Сказал, что ты — мой парень. Прямо в лицо. Ларри, который до этого момента нервно мерил шагами узкую площадку, замер. Его глаза расширились, а челюсть непроизвольно сжалась. Он сделал шаг к Салли, сокращая расстояние до минимума. — И что? — пробасил он, и его голос вибрировал от напряжения. — Он вышвырнул тебя? Начал орать, что я испортил его идеального сына? — Хуже, Ларр, — Салли горько усмехнулся, стряхивая пепел прямо на бетон. — Он не разозлился. Он посмотрел на меня с этой своей гребаной жалостью. Сказал, что это только подтверждает его теорию: я в тебе растворился. Что мы — «одна сплошная рана на двоих», и нам нужно… дистанцироваться, чтобы я окончательно не съехал с катушек. Ларри резко ударил здоровой ладонью по стене рядом с головой Сала. Глухой звук эхом разнесся по подъезду. — «Дистанцироваться»? — прорычал он. — Он что, думает, мы — опухоль, которую можно вырезать? Сука… Два месяца, Сал. Это же целая вечность. Как он не понимает, что без тебя я просто… я снова начну разваливаться... — Ларри прижался лбом к плечу Салли, тяжело дыша. — Значит, завтра? На рассвете? Салли молча кивнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от этого признания. Сигарета догорела до фильтра, обжигая пальцы, но он не бросал её. — Мы перетерпим, Ларр. Мы будем созваниваться. Я буду писать тебе всё, что не смогу сказать. Мы… — Салли запнулся, прижимаясь щекой к макушке Ларри. — Мы докажем ему, что он ошибся. Что это не болезнь. Ларри резко отстранился от стены, его взгляд лихорадочно метался по лицу Салли, будто он пытался запомнить каждую черточку, каждую тень шрамов. — Подожди, — хрипло бросил он. Он схватил край своей застиранной черной футболки с полустертым логотипом какой-то метал-группы и одним резким движением стянул её через голову, оставаясь по пояс голым в холодном и пыльном коридоре подъезда. От его кожи всё еще веяло жаром недавней уборки и тем самым густым ароматом пота Джонсона. — Снимай свою. Живо, — скомандовал он, протягивая Салли свою вещь. Салли на мгновение замешкался, озираясь на темные пролеты лестницы, но послушно стянул свою рыжую футболку. Холодный воздух лестничной клетки мгновенно лизнул его бледную кожу, заставляя вздрогнуть. Они обменялись вещами молча, почти торжественно, как будто совершали древний ритуал. Ларри натянул ораньжевую ткань — она была ему тесновата в плечах, рукава опасно натянулись, но он вцепился пальцами в воротник, жадно вдыхая запах Салли: смесь лекарств, мятного шампуня и чего-то неуловимо чистого. — Она пахнет тобой, — прошептал Ларри, и его голос сорвался. — Я буду спать в ней каждую ночь. Буду представлять, что ты всё еще в моем подвале. Салли нырнул в безразмерную черную футболку Ларри. Она была ему велика, подол закрывал бедра, а вырез открывал ключицы, но внутри было тепло. Это было тепло Ларри. Резкий запах пота, табака и дешевого дезодоранта окутал его, создавая иллюзию безопасности прямо здесь, под мигающей лампой. — А я в твоей, — Салли прижал ладони к животу, чувствуя грубую ткань. — Когда меня будет накрывать в Джерси, я просто закрою глаза и буду думать, что ты за дверью. Что ты просто пошел за колой. Ларри снова притянул его к себе, обхватывая руками. Теперь, когда они поменялись «кожей», эта разлука казалась чуть менее смертельной. — Мы вывезем это, Сал. Слышишь? — Ларри коснулся губами его виска. — Два месяца — это просто цифры. Я буду ждать тебя на этой самой лестнице. В этой самой футболке. Лето превратилось в бесконечный цифровой диалог, рваный и болезненный, где каждое сообщение было как глоток воздуха в безвоздушном пространстве Нью-Джерси.

ИЮЛЬ. Стадия «Фантомные боли»

00:12. Сал: «Лежу в комнате кузена. Тут плакаты с супергероями и пахнет пыльными комиксами. Ужасно. Надел твою футболку, она всё еще пахнет тем подвалом. Отец заходил проверить, спросил, почему я в обносках. Сказал, что мне так удобно. Ларр, ты спишь?» 00:15. Ларри: «Какой там сон, Сал. Сижу на нашей лестнице, курю. Твоя футболка на мне, она мне тесная в плечах, но я не снимаю, вдыхаю твой запах. Кажется, я схожу с ума от тишины. Мать косится, но молчит. Как ты там? Дышишь?» 02:40. Сал: «Снилось, что я в домике на дереве, а лестница обрывается. Проснулся и долго искал протез в темноте. Забыл, что я не дома. Выпил успокоительное, иначе сердце выпрыгнет. Прости, что я такой слабый». 02:42. Ларри: «Ты не слабый. Ты мой. Завтра нарисую тебя в этом образе. Это будет мой лучший набросок. Потерпи, мелкий. Мы вывезем. Люблю тебя».

ИЮЛЬ. Короткие звонки (Шепот в ванной)

Они созванивались, когда Генри уходил в магазин или Салли запирался в душе, включая воду на полную мощность. — Ларр… — шепот Салли был едва различим из-за шума воды. — Тетка заставляет меня ходить на пляж. От жары часто приходиться стаскивать протез. Там столько людей… Все смотрят. Я чувствую себя уродом под микроскопом. — Эй, послушай меня, — голос Ларри в трубке был низким, заземляющим. Слышно было, как он чиркает зажигалкой. — Ты самый красивый парень, которого видел этот гребаный Джерси. Пусть смотрят. Они просто не знают, что ты принадлежишь мне. Ты слышишь меня? Только мне. — Слышу… — Сал прижался лбом к холодному кафелю. — Еще две недели до середины лета. Я считаю часы, минуты. И еще, ты самый лучший у меня...

АВГУСТ. Длинные ночные разговоры

Ближе к концу лета контроль Генри ослаб. Он видел, что Салли стал «спокойнее» (не зная, что это просто маска истощения), и перестал забирать телефон на ночь. — …а потом Эш притащила в подвал целую гору пиццы, — Ларри негромко рассказывал новости Нокфелла, пока Салли лежал в темноте, прижав трубку к уху. — Мы вспоминали ту ночь после дискотеки. Она скучает, Сал. Все скучают. — Я тоже, — выдохнул Салли. — Ларри, я тут нашел старую гитару в чулане. Попробовал сыграть ту нашу мелодию… Струны ржавые, пальцы болят. Но когда я играю, мне кажется, что ты сидишь за спиной. — Я и так там сижу, чувак. Всегда. Даже если между нами сотни миль этого вонючего асфальта.

28 АВГУСТА.

Сал: «Отец пакует чемоданы. Сказал, что я "поправился". Если бы он знал, что я просто научился прятать ломку по тебе поглубже в глотку. Скоро буду дома. Жди меня у Апартаментов. Пожалуйста». Ларри: «Я уже там, Сал. Мысленно — я уже стою на парковке. Привези мне запах океана, а я отдам тебе всё тепло этого подвала. Люблю тебя. Пиздец как сильно». Тридцать первое августа в Нокфелле выдалось душным, пропитанным запахом прелой листвы и раскаленного асфальта. Ларри не поехал к границе города. Он знал: это должно случиться здесь, на их территории, в эпицентре их личного безумия. Он торчал у главного входа в «Апартаменты Эддисона» с самого рассвета, нервно переминаясь с ноги на ногу и кусая губы до крови. Старый байк стоял рядом, остывая на утреннем солнце. Когда запыленный седан Генри наконец свернул во двор, Ларри почувствовал, как мир вокруг него просто перестал существовать. Салли рванул дверь еще до того, как Генри заглушил мотор. Он буквально вывалился из салона, едва не споткнувшись о собственные ноги, и замер, ошалело озираясь. — Сал! — хриплый, надломленный крик Ларри разорвал тишину двора. Салли бросил рюкзак прямо в пыль и бросился навстречу. Они столкнулись на середине парковки с такой силой, что у обоих выбило воздух из легких. Ларри подхватил его, отрывая от земли, и вжался лицом в изгиб шеи Сала, не в силах сдержать судорожный, почти рыдающий вздох. — Ты здесь... ты здесь, мелкий... — Ларри сжимал его так, будто Салли мог раствориться в воздухе. — Черт, два месяца... я думал, я сдохну в этом подвале без тебя. Салли вцепился в его куртку, его пальцы судорожно комкали кожу Ларри, убеждаясь — настоящий. Горячий. Живой. Под протезом он всхлипывал, и этот звук, приглушенный пластиком, был для Ларри слаще любой музыки. — Я дома, Ларр... я дома, — шептал Салли, и его голос дрожал от сокрушительного облегчения. — Я больше никогда... никогда не уеду. Пусть хоть запрут, мне плевать. Генри вышел из машины, положив локти на крышу. Он молча наблюдал за этой сценой. В его взгляде больше не было ярости — только выматывающая, свинцовая усталость. Он видел, как его сын, которого он пытался «исцелить» тишиной и дисциплиной, буквально воскрес в руках этого долговязого парня. Генри понял: он проиграл. Эта зависимость была сильнее его авторитета, сильнее страха и сильнее здравого смысла. — Салливан! — негромко позвал Генри, и в его голосе впервые прозвучала капитуляция. — Я подниму вещи. Будь дома к десяти. И... — он запнулся, посмотрев на Ларри, который всё еще не выпускал Сала из рук. — Постарайтесь больше не доводить Лизу до инфаркта. Генри скрылся в подъезде, оставив их двоих посреди двора. Ларри медленно опустил Салли на землю, но ладони оставил на его плечах, заглядывая в единственный живой глаз. — Пошли вниз, — пробасил он, и в его глазах блеснул тот самый знакомый огонек. — Я нарисовал столько твоих портретов, что ими можно обклеить весь дом. Мне нужно показать тебе... всё. Они почти бежали по знакомым бетонным ступеням, перепрыгивая через две, пока гулкий коридор подвала не принял их в свои сырые объятия. Салли мертвой хваткой вцепился в гриф своего чехла — гитара за эти три месяца стала его единственным собеседником, его безмолвным криком, который он прятал под кроватью в Нью-Джерси. Ларри пинком распахнул дверь своей комнаты и буквально затащил Сала внутрь, сразу щелкнув замком. В нос ударил густой, родной запах: терпентин, старые холсты, тяжелый металл и едва уловимый аромат табака. — Бросай её, Сал, к черту всё! — прорычал Ларри, на лету скидывая куртку и разворачиваясь к нему. Салли осторожно прислонил гитару к мольберту — тому самому, который теперь был завален десятками листов бумаги. Везде был он. Салли в профиль, Салли со спины, Салли без маски, Салли, спящий в том самом кресле-мешке. Весь подвал превратился в храм его отсутствия. — Ты... ты действительно всё это время... — выдохнул Сал, обводя взглядом стены. — Я же сказал, я чуть не сдох, — Ларри шагнул к нему, сокращая последние дюймы расстояния. — Каждая линия, каждый штрих... я будто пытался выцарапать тебя из памяти обратно в реальность. Салли рванулся навстречу, утыкаясь протезом в грудь Ларри. Тот мгновенно обхватил его лицо ладонями, и пальцы лихорадочно нащупали крепления. Щелчок. Холодный пластик отлетел на кровать. — Смотри на меня, — выдохнул Ларри, заставляя Салли поднять голову. — Никаких теток, никаких Генри, никакой дистанции. Только мы. Салли вцепился в его плечи, чувствуя, как под кожей снова начинает пульсировать та самая жажда, которую не утолить никакими звонками. Он потянулся к губам Ларри, и это был не просто поцелуй — это было возвращение домой. Смелое, отчаянное, со вкусом соли и двухмесячного ожидания. Ларри подхватил его под бедра, усаживая прямо на край заваленного красками стола, сшибая какие-то кисти и тюбики. Салли обвил его талию ногами, притягивая вплотную, чувствуя, как узкие джинсы снова становятся тесными от возбуждения. — Я сыграю тебе, Ларр... — прошептал Сал в самые губы парня, задыхаясь от близости. — Позже. Обязательно. Но сейчас... просто не отпускай меня. Никогда больше. Ларри ответил рычанием, переходящим в стон, и его руки скользнули под кофту Салли, сминая кожу так, будто он боялся, что тот снова окажется иллюзией. После сносящей крышу близости подвал Ларри казался самым тихим местом во вселенной. Воздух, тяжелый от запаха их тел и старой краски, постепенно остывал. Салли лежал на груди Ларри, слушая, как его сердце замедляет свой бег, превращаясь из бешеного набата в мерный, надежный гул. — Подожди… — прошептал Сал, неохотно отстраняясь. Он поднялся с кровати, не заботясь о наготе — здесь, среди десятков своих портретов, он чувствовал себя более защищенным, чем в протезе. Салли подошел к мольберту и бережно выудил гитару из чехла. Гриф лег в руку как влитой, прохладное дерево отозвалось на прикосновение знакомой вибрацией. Он вернулся к Ларри, сев на край матраса. Ларри прислонился спиной к стене, натянув плед до пояса, и замер, не сводя с Сала горящего, преданного взгляда. — Я сочинил кое-что для тебя… — Салли коснулся струн, настраивая их на слух. — Там, в Нью-Джерси. Когда тишина в доме становилась совсем невыносимой. Это была единственная нить, которая тянулась к тебе. Он закрыл глаза. Его синие волосы рассыпались по плечам, скрывая изуродованный профиль. Первый аккорд разрезал тишину — глубокий, минорный, дребезжащий той самой тоской, что выжигала их оба три месяца. Музыка не была похожа на агрессивный металл, который они обычно слушали. Это было нечто сырое, интимное, полное пауз и тихих переборов. Салли начал напевать — без слов, просто тихим, хрипловатым мотивом, который вибрировал в самой низкой октаве. Это была исповедь. О том, как страшно быть «огрызком» в мире нормальных людей, и о том, что только один человек в этом мире знает, как собрать эти куски воедино. Ларри слушал, боясь даже дыхнуть. Он видел, как пальцы Сала ловко бегают по ладам, как напряжена его спина и как дрожат его ресницы. Для него это было интимнее, чем секс. Салли буквально выворачивал свою душу наизнанку, превращая свою ломку в мелодию. Когда последний аккорд затих, растворившись в углах подвала, Салли не открыл глаз. Он прижал ладонь к струнам, обрывая звук. — Это… это ты, Ларри. Всё, что я чувствовал. Ларри подался вперед, обхватывая Салли за талию и утыкаясь лбом в его лопатки. — Черт, Сал… — пробасил он, и голос его заметно дрогнул. — Это самое прекрасное и самое жуткое, что я когда-либо слышал. Теперь я точно тебя никуда не отпущу. Даже если твой старик решит увезти тебя на Луну. Салли тепло улыбнулся — той самой редкой, изломанной улыбкой, которую видел только Ларри. Он потянулся к нему, перекидывая ремень гитары через широкое плечо нагого Джонсона, заставляя того сесть ровнее. — Помнишь, я обещал? — прошептал Сал, устраиваясь позади Ларри, почти вплотную. — Пришло время выполнять. Только не вздумай жаловаться на мозоли. Ларри неловко обхватил гриф своими огромными, грубыми пальцами, которые привыкли к тяжелым кистям и баллончикам с краской, но никак не к тонким струнам. Гитара в его руках казалась почти игрушечной, но он замер, боясь сделать лишнее движение. — Черт, Сал, я же их порву, — пробасил Ларри, но в его глазах светилось детское, чистое любопытство. — Не порвешь. Я держу тебя, — Салли накрыл ладони Ларри своими, направляя его пальцы на нужные лады. — Прижми здесь. Сильнее. Не бойся дерева. Салли прижался подбородком к плечу Ларри, обдавая его ухо теплым дыханием. Он медленно вел его руку, заставляя извлекать первые, еще дребезжащие звуки той самой мелодии, что он сочинил в Нью-Джерси. Это было странно и интимно: Салли фактически играл руками Ларри, чувствуя каждый его вдох и то, как напрягаются мышцы на его предплечьях. — Вот так… видишь? Это аккорд «ля». Твой первый шаг к тому, чтобы переплюнуть Sanity’s Fall, — подколол он его, чувствуя, как Ларри расслабляется под его руками. Ларри попробовал ударить по струнам сам. Звук вышел глухим, но в нем уже угадывался тот самый мотив. Он обернулся, и их лица оказались в опасной близости. — Ты чертовски хороший учитель, Фишер, — выдохнул Ларри, и его взгляд замер на обнаженных губах Сала. — Но, кажется, я отвлекаюсь на твой голос. Они просидели так еще час. Салли терпеливо поправлял его пальцы, смеялся над его «медвежьей» хваткой и заставлял повторять один и тот же переход, пока Ларри не начал попадать в ритм. В этом подвале, среди портретов и запаха краски, рождалась их новая, общая музыка. Подвал Ларри тонул в теплом полумраке, пахнущем пылью, старым деревом и совсем немного — свежей гитарной канифолью. После того как последний, уже более-менее чистый аккорд затих, они, не сговариваясь, со смехом завалились на кровать. Пружины матраса привычно взвизгнули под их весом. Салли лежал на спине, раскинув руки, и чувствовал, как бешено колотится сердце после этого «урока». Он повернул голову набок, и его живой глаз снова наткнулся на стену. В свете тусклой настольной лампы десятки его собственных лиц смотрели на него в ответ: углем, карандашом, быстрыми штрихами сепии. — Я и не знал, что меня кто-то сможет так полюбить… — тихо, почти одними губами выдохнул Салли, качая головой. — Чтобы рисовать каждый изгиб шрама. Чтобы видеть во мне что-то, кроме… ну, ты понимаешь. Ларри, тяжело дыша и всё еще улыбаясь, подтянулся выше, нависая над ним. Его темные пряди щекотали плечи Сала. — Ты дурак, Сал, — пробасил он, и в его голосе смех смешался с пугающей серьезностью. — Я не рисовал «шрамы». Я рисовал тебя. Разницу чуешь? Для меня этот подвал — не галерея, это… это карта моих чувств, если хочешь. Я каждый чертов день учил твое лицо наизусть, чтобы не забыть, ради чего я вообще здесь нахожусь, — он осторожно провел кончиками пальцев по челюсти Салли, там, где кожа была стянута старым рубцом. — Ты для меня — не «кто-то», — добавил Ларри, склоняясь к самому его лицу. — Ты — единственный. И если тебе нужно, чтобы я обклеил этими рисунками весь Нокфелл, чтобы ты поверил — я это сделаю. Салли потянулся вверх, обхватывая Ларри за шею и притягивая ближе, в их общий, неразрывный «морок». — Не надо весь Нокфелл, — прошептал он, закрывая глаз. — Достаточно того, что об этом знает этот подвал. И ты. Они, все еще совершенно голые, переплелись ногами под тяжелым шерстяным пледом, и Салли кожей чувствовал, как размеренное дыхание Ларри постепенно сбивается, становясь тяжелым и прерывистым. Когда рука Ларри на его талии непроизвольно сжалась, а бедра прижались плотнее, Салли почувствовал ответную реакцию его тела — горячую, недвусмысленную и отчаянную. Ломка разлуки всё еще пульсировала где-то на периферии, требуя окончательного закрепления их «возвращения». Салли приподнялся на локте, глядя на Ларри сверху вниз. Его синие волосы рассыпались по подушке, а живой глаз блестел темным, пьянящим азартом. Без лишних слов Сал скользнул губами по челюсти Ларри, нащупывая пульсирующую вену на шее. — Сал... — выдохнул Ларри, запрокидывая голову и впиваясь пальцами в плечи парня. Салли не остановился. Он перешел к медленным, влажным поцелуям, спускаясь всё ниже. Его губы — те самые, которые он считал «изуродованными», — теперь дарили Ларри такое острое наслаждение, что тот непроизвольно выгнулся навстречу. Сал оставлял дорожку из горячих прикосновений на ключицах, на груди, задерживаясь там, где сердце Ларри выстукивало сумасшедший ритм. — Ты... ты уверен? — прохрипел Ларри, хватая ртом воздух, когда губы Салли коснулись его живота. Вместо ответа Салли лишь плотнее прижался к нему, продолжая свое неспешное, почти благоговейное исследование. В каждом его движении была тихая власть — он больше не был ведомым, он сам вел Ларри в этот глубокий, чувственный омут, из которого не было возврата. Ларри судорожно сжал простыни, чувствуя, как удовольствие концентрируется в одной точке, выжигая все мысли о Нью-Джерси, об отце Сала и о страхах матери. Остался только этот подвал, этот матрас и Салли, который своими губами доказывал: «Я здесь. Я твой. Навсегда». Ларри выгнулся дугой, его пальцы судорожно впились в матрас, сминая простыни. Ощущение влажного тепла и этой робкой, почти испуганной инициативы Салли ударило по нервам сильнее, чем любой наркотик. Салли действовал медленно, его движения были рваными от неуверенности. Он то и дело задевал носом бедро Ларри, пытаясь найти удобное положение в тесноте их общего пледа. Запах — густой, мускусный, мужской — кружил голову, заставляя Сала действовать почти инстинктивно. Когда Салли, увлеченный процессом, неосторожно мазнул зубами по самой чувствительной части головки, Ларри резко вскрикнул, его тело свело судорогой. — Ш-ш-ш… сука… — зашипел он сквозь стиснутые зубы, и его таз непроизвольно дернулся вверх. Салли мгновенно отстранился, испуганно замирая. Он приподнял голову, и в тусклом свете лампы его обнаженное лицо выглядело потерянным, а живой глаз — огромным и полным немого извинения. — Прости… Ларри, я… я не хотел, — прошептал он, и в его голосе прорезалась та самая старая нотка неуверенности в себе. — Я просто не знаю, как… я никогда этого не делал. Ларри, тяжело дыша и пытаясь унять бешеную пульсацию в паху, потянулся к нему. Он обхватил лицо Салли своими горячими ладонями, заставляя того смотреть прямо на него. — Эй, тише… — пробасил Ларри, и его взгляд был полон не злости, а какой-то запредельной, пьяной нежности. — Всё нормально. Слышишь? Ты меня не сломал. Просто… это чертовски остро. Он притянул Салли выше, целуя его в лоб, а затем в изуродованную щеку, успокаивая. — Тебе не нужно быть «профи», Сал. Мне нужно просто, чтобы это был ты. Давай… не торопись. Попробуй еще раз, только мягче. Я подскажу. Салли сглотнул, чувствуя, как страх отступает перед этим безграничным доверием. Он снова опустился ниже, и на этот раз его движения стали более тягучими. Он использовал язык, помогая себе, прислушиваясь к каждому вздоху Ларри, к каждому его приглушенному стону. Ларри выгнулся, вжимаясь затылком в подушку, и его пальцы судорожно вплелись в синие волосы Салли, не то пытаясь оттолкнуть, не то притягивая еще ближе. Горло пересохло, а внизу живота всё скрутилось в тугой, раскаленный узел. — Открой рот шире… и используй слюну, — прохрипел Джонсон, и этот голос, низкий и сорванный, заставил Салли вздрогнуть. — Да, вот так… не бойся, мелкий. Салли послушно расслабил челюсть, стараясь максимально перекрыть зубы губами, и полностью сосредоточился на ощущениях. Запах мускуса и возбуждения Ларри стал дурманящим, заполняя всё пространство под пледом. Он почувствовал, как Ларри непроизвольно подался навстречу, его бедра начали двигаться в рваном, нетерпеливом ритме. — Да… черт, Сал… — Ларри зажмурился, и на его лбу выступили крупные капли пота. — Именно так. Глубже. Салли чувствовал себя первооткрывателем на минном поле. Он перестал бояться своей неумелости, просто отдаваясь этому инстинктивному желанию сделать Ларри хорошо, заполнить его до краев тем теплом, которого им обоим не хватало все шесьдесят дней разлуки. Ритм ускорялся. Ларри уже не просто лежал — он метался по матрасу, его пальцы до белизны костяшек сжимали плечи Салли. — Еще… не останавливайся… В то время как в подвале Салли, задыхаясь от собственной смелости, впитывал каждую реакцию Ларри, наверху, в стерильном и гулком коридоре Апартаментов, реальность готовилась нанести сокрушительный удар. Лиза вздрогнула, поправляя лямку тяжелой сумки. Вид Генри с тортом в руках — символом неуклюжего перемирия — заставил её сердце пропустить удар. — Генри? — она с трудом выдавила из себя улыбку, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы уже вернулись? Я думала, вы приедете только к вечеру. Салли... он уже успел добежать до нас? — Да, буквально полтора часа назад, — Генри кивнул, выглядя на удивление воодушевленным. — Я подумал, раз уж лето закончилось, надо начать с чистого листа. Зайти, поздороваться. Ты не против? Лиза почувствовала, как внутри всё похолодело. Она прекрасно знала своего сына: Ларри ждал этого возвращения как конца света, и если они сейчас вдвоем в подвале после двух месяцев разлуки... — Ох, я... я сама только с порога, — она неловко поправила волосы, преграждая путь к лестнице чуть дольше, чем следовало. — Не уверена, где они именно. Наверное, в комнате Ларри. Слышала какой-то шум, когда заходила... Музыку, кажется. — Ну так тем более, — Генри мягко, но настойчиво двинулся вперед. — Устроим сюрприз. Салливан заслужил немного сладкого за примерное поведение в Джерси. Они начали спускаться по бетонным ступеням. Лиза шла позади, и каждый шаг Генри отдавался в её голове набатом. Она надеялась, что Ларри хотя бы догадался закрыть дверь на защелку, но, зная его лихорадочное состояние в последние дни, уверенности не было никакой. В коридоре подвала было тихо. Слишком тихо. Никакого тяжелого металла, никакой гитары — только глухое гудение холодильника и едва уловимый, специфический запах табака и чего-то еще, что Лиза опознала мгновенно. Генри подошел к двери комнаты Ларри. Он приподнял коробку с тортом, уже собираясь постучать, но его рука замерла в дюйме от дерева. — Парни? — громко позвал он, и в тишине подвала его голос прозвучал неестественно бодро. — Салли, ты там? Мы тут с Лизой решили устроить чаепитие. Он нажал на ручку. Дверь, которую Ларри в спешке так и не запер, поддалась с тихим, предательским скрипом. Внутри комнаты:Ларри, чьи пальцы всё еще были запутаны в синих волосах Салли, застыл. Мир, который только что сузился до влажного тепла и сумасшедшего пульса, взорвался звуком отцовского голоса. Салли вскинул голову от бедер метталиста, раздался характерный чавкающий звук, его живой глаз расширился от дикого, животного ужаса. Они не успели. Плед сполз с его дрожащих плеч, обнажая сплетенные тела и наготу в тусклом свете лампы. Дверь распахнулась настеж. Генри замер на пороге. Взгляд мужчины медленно переместился с растрепанного, тяжелодышащего (явно перед финалом) Ларри на Салли, который лихорадочно пытался прикрыться краем одеяла, пряча обнаженное, изуродованное лицо в изгибе локтя. Тишина в подвале лопнула, как перетянутая струна. Коробка с тортом в руках Генри опасно накренилась, а его лицо за долю секунды сменило цвет с благодушного розового на мертвенно-бледный. Лиза, заглянувшая через его плечо, замерла, и в этой звенящей паузе её короткое, резкое ругательство прозвучало как выстрел. — Твою мать… — выдохнула она, прижимая ладонь к губам. Ларри среагировал мгновенно. С животным рыком он рванулся вперед, одной рукой лихорадочно подтягивая сползшее одеяло, а другой — вслепую хватая тяжелую подушку, чтобы накрыть ею голову Салли, который вжался в матрас, пытаясь буквально врасти в простыни от невыносимого, парализующего стыда. — Вас что, бля, стучаться не учили?! — взревел Ларри. Его голос, сорванный недавним наслаждением, теперь вибрировал от ярости и адреналина. — Выйдите нахрен отсюда! Живо! Генри стоял неподвижно, его взгляд застыл на переплетенных телах, на разбросанной одежде и на том самом «теплом мороке», который он так старался вытравить из сына всё лето. Шок был настолько глубоким, что он даже не нашел слов для гнева. В голове билась только одна мысль: «Нью-Джерси не помогло». Он резко, почти механически отступил назад. Коробка с тортом глухо стукнулась о дверной косяк, когда он с грохотом захлопнул дверь, отсекая себя от этого зрелища. Лиза осталась в коридоре, глядя на закрытое дерево двери, и её плечи мелко дрожали. За дверью послышались тяжелые, неритмичные шаги Генри — он почти бежал прочь из этой квартиры, прочь от осознания того, что его сын окончательно «потерян» для его понимания нормы. В комнате воцарилась удушливая, ватная тишина. Салли медленно высунул голову из-под подушки, его живой глаз был диким, расширенным от ужаса. Без протеза, с растрепанными волосами и горящей кожей, он выглядел так, будто его только что выставили на казнь. — Он видел… — прошептал Сал, и его голос сорвался на хрип. — Ларри, он всё видел. Нам конец. Ларри, тяжело дыша, сгреб его в охапку, накрывая их обоих пледом с головой, создавая крошечную, пахнущую ими обоими крепость посреди рухнувшего мира. — Плевать, — прорычал Ларри, вжимаясь лбом в его лоб. Его сердце колотилось о ребра Салли как сумасшедшее. — Пусть видел. Теперь ему нечего объяснять. Мы вывезем это, Сал. Мы уже вывезли целое лето. Лиза сработала на чистых инстинктах. Она перехватила Генри уже у самого выхода, почти грубо вцепившись пальцами в его плечо. Тот замер, тяжело дыша, коробка с тортом в его руках ходила ходуном, а взгляд был расфокусированным, как у человека, пережившего контузию. — Так о чем вы хотели поговорить, мистер Фишер? — голос Лизы прозвучал на удивление ровно, с той самой хлесткой, отрезвляющей интонацией, которую она включала, когда Ларри в детстве творил совсем уж несусветную дичь. Генри медленно повернул к ней голову. Его очки чуть сползли на переносицу. — Вы видели… — прохрипел он, сглатывая комок. — Лиза, они же… Салливан… он… — Я видела двух влюбленных идиотов, которые не виделись два месяца и забыли запереть дверь, — отрезала она, не давая ему скатиться в морализаторство. — Да, это было… неловко. И да, я сейчас со стыда готова сквозь землю провалиться вместе с вами. Но давайте без драм, Генри. Вы пришли с тортом. Вы хотели «начать с чистого листа». Помните? Генри посмотрел на картонную коробку в своих руках, и на его лице отразилось такое горькое разочарование, что Лизе на секунду стало его жаль. — Я хотел, чтобы он отдохнул, — прошептал Генри, глядя в пустоту коридора. — Я думал, Джерси поможет ему… вернет его ко мне. А он… он первым делом побежал туда. К нему. Лиза вздохнула, ослабляя хватку на его плече, и мягко забрала у него торт, ставя его на тумбочку в прихожей. — Он не «побежал туда», Генри. Он вернулся домой. К человеку, который для него — весь мир. Нравится нам это или нет. Садитесь на диван. Я сейчас поставлю чайник. Нам всем нужно выдохнуть, пока они там… приводят себя в порядок. Она подтолкнула его к гостиной, фактически лишая возможности немедленно сбежать на четвертый этаж и запереть Салли навсегда. В это время за дверью комнаты: Салли сидел, вцепившись в плед до белизны костяшек. Его колотило. Без протеза, с горящей кожей и растрепанными волосами, он чувствовал себя вывернутым наизнанку. — Ларр… он не ушел, — прошептал Сал, прислушиваясь к приглушенным голосам в гостиной. — Они там. Они оба там. Ларри уже лихорадочно натягивал джинсы, его движения были резкими и злыми. — Пусть сидят, — прорычал он, накидывая футболку. — Мы сейчас оденемся, ты наденешь протез, и мы выйдем. Слышишь? Мы не будем прятаться. Если он хочет «поговорить», мы поговорим, — он подошел к Салли, сел перед ним на корточки и взял его дрожащие руки в свои. — Ты со мной? — Ларри заглянул ему прямо в живой глаз. — Один рывок, Сал. Последний. Салли лихорадочно натягивал джинсы, чувствуя, как ткань неприятно липнет к еще влажной коже. Его пальцы, обычно ловкие, когда дело касалось гитарных струн, сейчас одеревенели и отказывались слушаться, путаясь в пуговицах. — Таблетка бы сейчас была очень кстати, — прошептал он, и голос его предательски сорвался. В голове нарастал знакомый гул — предвестник того, что паника вот-вот прорвет плотину. После такого оглушительного провала, после взгляда отца, заставшего их в самый интимный момент, Салли чувствовал себя не просто «огрызком», а живой мишенью, выставленной на всеобщее обозрение. Ларри мгновенно среагировал. Он метнулся к тумбочке, выудил из ящика заветный флакон, который Сал оставил здесь еще до отъезда, и стакан с остатками воды. — На, глотай, — пробасил Ларри, придерживая его за плечо. — Дыши, мелкий. Мы не дадим ему снова тебя забрать. Слышишь? Я костьми лягу у двери, но в Джерси ты больше не поедешь. Салли проглотил таблетку, чувствуя горький привкус на языке. Он потянулся к протезу, лежащему на подушке, и защелкнул крепления. Знакомый щелчок пластика принес призрачное чувство защиты. Теперь он снова был «Салли Фишером» — непроницаемым, закрытым, готовым к удару. Они стояли у двери комнаты, два изломанных силуэта, прислушиваясь к свисту закипающего чайника в гостиной. Звук был обыденным, домашним, и от этого еще более пугающим. Там, за тонкой преградой дерева, решалась их судьба. — Готов? — Ларри сжал его ладонь так сильно, что костяшки хрустнули. Салли коротко кивнул. Он выпрямил спину, стараясь унять дрожь в коленях. Если это их последний бой, он не собирался проигрывать его, прячась под одеялом. Они вышли в гостиную одновременно. Генри сидел на диване, сжимая в руках пустую кружку, его плечи по-прежнему были по-стариковски опущены. Лиза замерла у плиты, оборачиваясь на звук открывшейся двери. В воздухе висел тяжелый запах свежезаваренного чая и невысказанных слов. Генри поднял взгляд. Его глаза, полные растерянности и немого вопроса, впились в сына. Салли сделал шаг вперед, не отпуская руки Ларри, открыто, прямо перед ними обоими. — Пап, — начал он, и голос под маской прозвучал на удивление твердо. — Есть разговор... Генри тяжело сглотнул, и этот звук в установившейся тишине прозвучал отчетливей, чем тиканье настенных часов. Он смотрел на их сплетенные пальцы — судорожно вцепившегося в реальность Салли и напряженного, готового к прыжку Ларри. Взгляд отца был лишен прежнего льда; в нем плескалась горькая, обезоруживающая признание своей неправоты. — Парни, я как раз с этим и пришел, — Генри медленно поставил пустую кружку на кофейный столик. Его руки слегка подрагивали. — Салли, сынок... ты прости меня за то, что увез тебя. Сейчас-то я понимаю, что это было абсолютно бессмысленно. Пустая трата времени для нас обоих. Он перевел взгляд на Ларри. Тот замер, не сводя с него подозрительных, почти диких глаз. Генри не отвел взора, он смотрел на Джонсона не как на угрозу, а как на человека, который за эти два месяца стал для его сына важнее, чем сам отец. — И Ларри... — Генри медленно поднялся с дивана, оправляя полы пиджака. — Пойдем, выйдем? Нам нужно отойти на пару слов. Мужской разговор. Салли непроизвольно сжал руку Ларри еще крепче, его живой глаз панически метнулся от отца к парню. Под маской участилось дыхание — он боялся, что сейчас, за закрытой дверью, Генри снова начнет ставить условия или еще хуже — угрожать. Ларри почувствовал этот страх кожей. Он мягко высвободил свои пальцы, на секунду задержав ладонь на плече Сала, заземляя его. — Всё нормально, Сал. Дыши, — пробасил Ларри, выпрямляясь во весь рост. Теперь он казался выше Генри, массивнее, но в его позе не было агрессии — только готовность защищать. — Я сейчас вернусь. Они вышли на лестничную клетку. Дверь в квартиру Лизы закрылась с тихим щелчком, оставляя Салли и Лизу в немой, звенящей тишине кухни. На лестнице пахло сыростью и старым бетоном. Генри достал пачку сигарет, предложил Ларри — тот молча взял одну. Огонек зажигалки на мгновение осветил их лица: одно — изборожденное морщинами и виной, другое — молодое, дерзкое и до предела взвинченное. Генри глубоко затянулся, выпуская дым в потолок. — Знаешь, Джонсон... — начал он, глядя куда-то в темноту лестничного пролета. — Я всё это лето смотрел, как он медленно гаснет. Как он притворяется «нормальным» ради меня, а по ночам просто перестает дышать. Я думал, я спасаю его от тебя. А оказалось — я просто отнимал у него жизнь, — он повернулся к Ларри, и его взгляд стал пугающе прямым.— Я видел вас там, в комнате. Это... это было лишним, конечно. Но я увидел главное. Ты единственный, кто касается его так, будто он не сломан. И если ты хоть раз... хоть на секунду дашь ему повод снова почувствовать себя «уродом» или сорвешься на него... Генри замолчал, и Ларри увидел, как в глазах этого тихого мужчины на мгновение вспыхнула настоящая, опасная ярость отца. — Я его не обижу, — отрезал Ларри, и его голос в гулком подъезде прозвучал как клятва. — Никогда. Он — это всё, что у меня есть. И если вы дадите нам шанс... я докажу, что я для него — не яд. Генри долго смотрел на него, а затем медленно кивнул, туша сигарету о подоконник. — Докажи. Пойдем внутрь. Торт, наверное, уже совсем развалился, но чай еще горячий. Когда Ларри и Генри вошли в гостиную, тяжёлый гул мужского разговора на лестнице сменился уютным, почти домашним звоном посуды. Салли стоял у стола, и его пальцы, всё еще белеющие от пережитого стресса, заметно подрагивали, когда он подносил тяжёлый чайник к кружкам. Струйка пара поднималась вверх, оседая каплями на пластике его протеза. Лиза, уже успевшая разложить торт по тарелкам, ловко подхватила одну из кружек из рук Сала, мягко коснувшись его пальцев. — Давай я, детка, а то мы тут всё зальём, — подмигнула она, и в её голосе была та самая спасительная будничность, которая сейчас была им нужнее всего. Генри молча сел на свое прежнее место. Он посмотрел на торт, на Салли, который неловко примостился с краю, и на Ларри, который тут же занял позицию за спиной Сала, положив одну руку на спинку его стула — безмолвный, но красноречивый жест «я здесь». — Ну что, — Генри откашлялся, и звук его голоса заставил Салли вздрогнуть, расплескав немного чая на блюдце. — Торт, кажется, клубничный? Твоя мама, Сал, всегда говорила, что сладкое лечит любые нервы. Салли медленно поднял голову. Через прорези маски он вглядывался в лицо отца, пытаясь найти там ловушку или скрытый гнев, но увидел лишь усталость и... смирение. Генри взял вилку и первым отломил кусочек бисквита. — Ешьте, — скомандовал он негромко. — Салливан, ты за лето в этом Джерси совсем исхудал. Одни глаза остались. Ларри осторожно сжал плечо Салли, побуждая его расслабиться. Сал потянулся к своей тарелке. Ему всё еще было невыносимо неловко за ту сцену в комнате, за наготу, за сорванные маски, но горячий чай и запах клубники постепенно вытесняли липкий холод паники. — Спасибо, пап, — прошептал Салли, и это «пап» прозвучало теплее и искреннее, чем за все два месяца разлуки. Они сидели вчетвером в залитой мягким светом гостиной. Разговор не клеился, но тишина больше не была враждебной. Это была тишина перемирия. Лиза что-то рассказывала про работу, Ларри подкладывал Салли лучшие кусочки торта, а Генри просто смотрел на них, медленно привыкая к тому, что его сын больше не принадлежит ему одному. Как только Лиза отвлеклась на Генри, оживленно обсуждая какую-то бытовую мелочь, Ларри улучил момент. Он легонько пихнул Салли локтем и выразительно кивнул в сторону двери. — Нам это... надо там одну кассету проверить, — бросил Ларри через плечо, уже увлекая Салли за собой. — Для поднятия боевого духа, а то мы тут скоро сахаром покроемся. Генри лишь молча кивнул, не поднимая глаз от чая, а Лиза махнула рукой: «Идите уже, заговорщики». Едва дверь в комнату Ларри закрылась, отсекая приглушенные голоса взрослых, Салли сбросил с себя оцепенение. Он сразу развернулся к Ларри, лихорадочно потирая ладони. — Ларр, ну? — прошептал он, и его живой глаз блестел от нетерпения и остатков страха. — О чем вы там говорили на лестнице? Я думал, у меня сердце остановится, пока вас не было. Он угрожал? Ставил условия? Что он сказал про... ну, про то, что он увидел? Ларри фыркнул, подходя к магнитофону. Он начал перебирать кассеты, выуживая из стопки старый сборник классического рока — что-то бодрое, но не слишком агрессивное, чтобы не провоцировать родителей. — Расслабься, Сал. Всё в ажуре, — пробасил он, не оборачиваясь. Щелкнула крышка подкассетника. — Твой старик, конечно, умеет нагнать жути, но на самом деле он просто... выдохся, — Ларри наконец повернулся, прислонившись спиной к столу и скрестив руки на груди. Его взгляд стал серьезным, почти торжественным. — Он признал, что облажался с этим Джерси. Сказал, что видел, как ты там «гас». А насчет того, что он увидел в комнате... — Ларри усмехнулся, и в этой ухмылке промелькнула тень облегчения. — Похоже, это стало для него последним аргументом. Он понял, что ты не просто «дружишь» со мной, а буквально дышишь через меня. И он... он разрешил. Сказал, чтобы я тебя не обижал, иначе он мне голову открутит. Салли медленно опустился на край кровати, чувствуя, как ватные ноги наконец обретают опору. — Значит... он больше не будет нас разлучать? — выдохнул он, не веря собственным ушам. — Больше никаких звонков по ночам, — подтвердил Ларри, делая шаг к нему и накрывая его ладонь своей. — Теперь мы — легальные фрики. Можем даже за руку держаться в гостиной, если захочешь поиздеваться над его нервами. Музыка из колонок наполнила комнату — легкий, пружинистый ритм, который окончательно вымел остатки напряжения. Салли потянулся к застежкам протеза, на этот раз медленно и уверенно. — Я не хочу издеваться, — пробормотал он, откладывая маску на подушку. — Я просто хочу... чтобы завтра нам не нужно было прощаться. Салли остался в комнате. Музыка из кассетника заполняла пространство, вытесняя остатки липкого страха. Сал обвел взглядом стены, уклеенные его портретами, и наконец-то почувствовал, что он — дома. Не в четырех стенах 402-й, а именно здесь, в этом пахнущем краской и свободой подвале. Ларри тем временем по-хозяйски зашел на кухню—гостинную. Его походка изменилась — исчезла та напряженная, защитная сутулость, с которой он входил сюда полчаса назад. Теперь он двигался уверенно, как человек, который отвоевал свое право на счастье. Генри и Лиза всё еще сидели за столом. — Решил подкрепиться основательно? — Лиза улыбнулась, пододвигая к сыну блюдо с остатками торта. — Сал там совсем прозрачный стал, — пробасил Ларри, аккуратно отрезая два щедрых куска. — Надо исправлять ситуацию. Он налил две кружки чая, стараясь не расплескать, и на мгновение задержал взгляд на Генри. Тот кивнул — едва заметно, почти официально. В этом жесте было признание: «Я доверяю тебе своего сына. Не подведи». — Спасибо за торт, — негромко добавил Ларри, обращаясь скорее к Генри, чем к матери. Джонсон подхватил тарелки и кружки, балансируя ими с ловкостью официанта, и направился обратно в свою берлогу. Проходя по коридору, он кожей чувствовал, как за его спиной закрывается глава «тайной войны». Когда он толкнул дверь в комнату плечом, Салли уже лежал поперек постели, прислонившись затылком к стене, прикрыв глаза под звуки гитарного соло с кассеты. — Прием, Сал, доставка еды прибыла, — Ларри поставил добычу на тумбочку и присел рядом, протягивая ему кружку. — Твой старик даже не моргнул. Кажется, мы официально приняты в ряды приличных людей. Ну, или почти приличных. Салли открыл живой глаз и посмотрел на дымящийся чай. Его пальцы всё еще немного подрагивали, но это было уже не от страха, а от избытка чувств, которые наконец-то можно было не прятать. — Открой рот, Джонсон, — прошептал Сал, поднося угощение к губам Ларри. Ларри замер, глядя на обнаженное, испещренное шрамами лицо Салли в теплом свете лампы. В его глазах отразилось такое бездонное обожание, что Сал невольно смутился, но руки не отвел. Ларри послушно приоткрыл рот, принимая торт из его рук, и его пальцы накрыли ладонь Салли, удерживая её у своего лица чуть дольше, чем требовалось. — М-м-м… Сал, ты издеваешься, — пробасил Ларри, проглотив сладкий кусок. — Теперь я точно никуда тебя не отпущу. Будешь моим личным кондитером и музой по совместительству. Салли тихо фыркнул, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло. Он взял еще один кусочек и на этот раз съел его сам, жмурясь от удовольствия. После двух месяцев пресного вкуса еды от нервяков в Джерси, этот торт казался пищей богов. Они сидели на кровати, тесно прижавшись друг к другу плечами, и делили одну тарелку на двоих. Кассета в магнитофоне докрутилась до конца и щелкнула, погружая комнату в уютную тишину, прерываемую только тихим звоном вилок. — Знаешь, — Салли отставил пустую тарелку на тумбочку и потянулся, чувствуя, как каждая мышца тела наконец-то расслабляется. — Я всё лето представлял, как мы вот так сидим. Просто едим торт. Ларри притянул его к себе, заставляя Салли лечь головой ему на колени. Его большие ладони начали медленно, успокаивающе перебирать синие пряди. — Мечты сбываются, мелкий, — прошептал Ларри. — Даже в таком паршивом месте, как Нокфелл. — Я так соскучился по твоему массажу, — прикрывая здоровый глаз, проговорил синеволосый и облегченно выдыхая. — Иногда таблетки не унимали боль и тяжесть в висках.. — признал он, — И уж тем более не могли снять приступы панички. И тогда помогал только морской воздух, я выходил ночами гулять на пляж... глазел на звезды, только так приходил в норму, — немного помедлив Фишер спросил. — А ты тут чем занимался, ну кроме того как меня рисовал? Я... надеюсь ты, ну, к это дряни не приторонулся? — Пляж, значит... — пробасил Ларри, и в его голосе проскользнула едва заметная ревность, смешанная с облегчением. — Хорошо, что у тебя был хотя бы этот чертов океан. Потому что у меня тут из «морского воздуха» был только запах растворителя и сырость подвала,— он вздохнул, глядя в потолок, и его лицо на мгновение стало непривычно серьезным. — К этой дряни? — переспросил он, и голос его стал пугающе низким, лишенным всяких эмоций. Он осторожно, но настойчиво развернул Салли за плечи, заставляя того сесть прямо и заглянуть ему в глаза. Взгляд Ларри был чистым, лихорадочно-честным, хоть и подернутым глубокой усталостью от бессонных ночей. — Я не буду тебе врать, Сал, — пробасил он, сжимая ладони на коленях парня. — Ломало. Пиздец как ломало. Особенно в июле, когда жара в подвале стояла невыносимая, а от тебя не было вестей три дня. Руки чесались так, что хотелось содрать кожу до костей. Я... я даже нашел старый «занавес», который завалился за комод еще год назад, — Ларри сглотнул, и его кадык нервно дернулся. Салли почувствовал, как сердце пропустило удар. — Я сидел над ним полночи. Просто смотрел на этот пакетик и думал, что если я сейчас вмажусь, то окажусь рядом с тобой на том пляже в Джерси. Что тишина в ушах наконец-то заткнется. Но потом... — Ларри горько усмехнулся, глядя Салли прямо в живой глаз. — Я вспомнил твой взгляд на парковке. Как ты на меня смотрел через заднее стекло машины. Будто я — твой единственный якорь, — он взял руку Салли и с силой прижал её к своей груди, туда, где под ребрами бешено, загнанно колотилось сердце. — И я смыл это дерьмо в унитаз. Всё до последнего грамма. Я понял, что если я сейчас сорвусь, я предам нас обоих. Я должен был оставаться трезвым, чтобы дождаться тебя. Чтобы ты вернулся к человеку, на которого можно опереться, а не к гребаному овощу, пускающему слюни под металл. Так что нет, мелкий. Я чист. Моим единственным наркотиком все эти три месяца были твои портреты и пачка сигарет в час. Я вывез это. Ради тебя. Салли почувствовал, как напряжение, копившееся всё лето, окончательно лопается внутри, сменяясь оглушительной нежностью. Он прижался лбом к груди Ларри, вдыхая его родной, теперь уже не оскверненный химией запах. — Спасибо, Ларр... — прошептал он, и голос его дрогнул. — Я так боялся, что Нокфелл сожрет тебя, пока меня нет. — Ты вернулся домой, Сал, — Ларри снова обнял его, зарываясь лицом в синие пряди.