Теория мертвых планет в лоскутной пустоте

Красные кулисы маленького театра разъезжаются медленно. Я смотрю на сцену и засвеченных актеров, а вижу как закурили в третьем ряду, смотрю, но вижу только пустой портсигар в своих руках. Он потертый, украшенный обтекаемой вмятиной около правого угла с лицевой. А я никогда не курил. И инициалы на нем не мои. Меня в этой душной поездке не существует. Меня зовут чужим именем, в желтых бумагах я - господин Финнеган, у меня точно должна быть припрятана пачка банкнот в карманах, я должен красиво смеяться и уметь прошибать точным ударом глаз в глаза женские. А я не умею. И денег у меня нет, разве что отпускные для матери, которой с месяц назад слал последнюю телеграмму. Имущее судно, такая же роскошная пионовая люстра над моей головой, и вот шторы кулис закрываются окончательно. Я все пропустил, поднимаю глаза в опустевший зал и не понимаю почему тут нахожусь. Надо было отправлять меня домой в этом вихре тонких платьев и коварных цветов? Они жуют позолоту на корешках железных прутьев стен, сделанных под дерево, они въедаются в красные ковры белой эмалью и вечно о чем-то судачат. Наконец вижу, как на меня косится неповоротливый взгляд киномеханика и спешу убрать в темный пиджак портсигар. Туда же рядом, в пустой карман, кладу свою космическую маету. Думаю лишь о том, что спелые софиты сцены не заменяют мне голубого рассвета на Имиду, а поскрипывающие в каюте окна - дождевой колыбельной под бесконечным небом. Не вдумываюсь, поправляю гладкую прическу. В другой момент завитки сбиваются в хорошие кудри, но я не богатый господин, я пользуюсь дешевой помадкой и люблю четкие линии за их схожесть с моей плоской душой. Не помню, как проседаю в баре, так и не дотронувшись до виски. Его гонят из непонятных мне сортов кукурузы. Я видел такие. Они не желтые, без початков и больше похожи на большую малину. Называют все равно кукурузой, а меня все равно Финнеганом. В бокале медленно тает лед, а ко мне подходят с левого бока. — Вы совсем одни? — девушка в бордовом опускается рядом элегантной кошкой, поправляет подол неприталенного платья. Я слежу за ее руками, на ногтях которых обвалились корочки лака, и молчу. Нет, не один. У меня есть парабеллум старого образца. Целых три штуки и сигаретное «ничего». У меня есть… пожалуй, нисколько времени на красные губы, что отпечатываются на шампанском вычурной кромкой и совсем нет на плетение истории с войны. За нами раскатывается топкий блюз, а от нее пахнет драматичным жасмином. Я не знаю ее имени, но трезво признаю, что назову ее госпожой. — Я пьяница, — выходит правдоподобно, — Заберете меня с бутылкой? — в янтарных глазах отражается то, как я прокручиваю бокал, смешивая разбавленный виски с водой. Она ведет головой и закидывает ногу на ногу, приблизившись, чтобы взглянуть в мои шафрановые глаза, и сразу отстраняется на бархатную обивку кресла. На секунду думаю, что плохо вру, а потом понимаю, что пьяница не я. Кто угодно в прокуренном салоне, кроме меня. Я вспоминаю ее, потому что отказался пить, стукаясь бокалами до протяжного скрипа хрусталя друг о друга и до царапин в наших глупых сердцах. Потому что стоило выпить перед тем, как сзади меня на бас-гитариста наставили самодельный пистолет. Я и такие видел в первых раз. Сидел, рассматривая как моя собеседница поднялась с охом, потом усадил ее обратно. Через четверть часа усадили меня. А я послушно, по привычке сложил руки между собой, также смирно отдал часы. Однажды приходилось глотать собачьи консервы, однажды меня заперли в темной кафельной каморке и издевались одной и той же ударной песней каждую ночь, чтобы не дать спать. Я знаю ее слова наизусть до болта в горле. А они слушают ее, танцуя. И все же. Почему я не Финнеган? Такой, каким мне положено притворяться, сидел поодаль с лицом, будто беззаконный корсар забрал у него не час разговоров, а отщипнул чести. Мне не понять. Не знаю почему красногубая заплакала, когда с нее потребовали изумрудное колье. Мне хотелось избавится от них, и я не находил ничего лучше, как упрятаться в капитанской рупке, где на мушке сидел капитан. Я криво улыбнулся, изображая перекошенный страх, шагнул намеренно неуверенно, просматривая детали ограбления. Их тут навалом. И бинты, которые прикладывали к окровавленной ноге и разложенные на столе побрякушки с моими подарочными часами в их числе. Я остановился, чтобы вглядеться, а меня пнули в спину. Мол лечи или будешь тут же. — Вам стоит расслабится, выпрямить ногу, — я не испытываю сочувствия и, честно, расплываюсь желанием, - у себя в мыслях, конечно, - свернуть коленную чашечку внутрь, разломив суставную сумку на пополам. Такое со мной бывает. Ничего не сделаешь с собой, когда привыкаешь к стонам боли, ничего с тем, что на меня смотрят люди, а видят тех, кого похоронили. Так случается, а я все еще черная овца в загоне белых, все еще не до конца настоящая. И спускаюсь в чужие колени, поднимая штанину, чтобы увидеть как голень протаранил огнестрел. Насквозь. И горячими струями из раны по штанинам сочится артериальная. Я тяну с осмотром дольше, чем должен. Помню, что через секунду в горле набухнет непроглатываемая слюна от вида крови, но все еще наблюдаю. Быть может хочу, чтобы истек кровью? Понятия не имею чего хочу после пропущенного театра и долгих презрительных взглядов. Слегка домой и чуть больше - чтобы это все закончилось и меня отпустили сидеть за пресным виски снова.