Теория мертвых планет в лоскутной пустоте

С расколом луны январские морозы больше не приходили. Осадки были другие: те, что могут придавить хребет или оставить стыть черную пыль на крыше. И хорошо, что снег больше не падает. Он Земле взаправду никогда не был к лицу. Как натягивать на угольщика белые перчатки — все равно замарается, а потом и сожжет, ведь с нынешними ценами на топливо даже перчатками кормить дешевле. Никто не шутит. И ведь этих у нас, благо, в избытке. Солдатские космолеты трогать не выйдет — слишком хороши. Но эти снежинки пургой разносятся всюду, их много, не то что наших. И врут все, кто говорят про сухие морозные кристаллики — дескать, все разные, совсем друг на друга не похожи. Мне ли не знать, как муштруют в галактических казармах. «Не такими» они, конечно, когда-то были. Когда было время рисовать мелом по асфальту, черпать ладонью еще не позеленевшую от прокиси воду в ручье и много… Много и долго молчать, глядя друг другу в глаза. А потом — свободная звездная жизнь. Точнее сказать — особая переподготовка, прошивка, электрическая фаршировка. Мир как хрустящий квадратик сахара колется на части. С трудом разбираешься, кто «свой», а кто — нет. Вот и я однажды не смогла. Дедушка всегда перекрикивал старенький виниловый проигрыватель, когда я выходила: «Не надо говорить с незнакомцами». А я говорила. Со всеми подряд, только бы не снова тягостная тишина и звук сирен. Вот и тогда доверилась. Ха. Полученное в ответ не назовешь даже уроком и полезным опытом. Оно давно не кровавое, но все еще визжащее страхом и неумолимо напоминающее: разговоры даже со «знакомцами» — всегда плохая идея. Пришлось повзрослеть еще раз. Уже который? Счет сбился. В наших рядах стариков нет, не доживают. Да и пенсии никто не заплатит. Все кто есть — такие же помотанные, про таких говорят «на свои годы не выглядишь». Но а других и не надо. Эти хотя бы не задают ненужных вопросов, привыкли ныкаться по своим углам и встречаться только пьяными на голову или со вздернутой до носа маске. Голова болит. Мучает мигренью с посвящения. У всех, как правило, оно одно — студенческое или воинское, а мне довелось пройти два. И лучше бы на последнем проколола себе еще один глаз своей же шпилькой, чем знать, как будут пульсировать под выстрелы виски. Когда все закончится, Майкл снова принесет низкий стакан со льдом и холоднющей водкой. Тот еще идиот. Даже сломанные костяшки не отбили желания тащиться за личной выгодой, прикрытой… Что там это, добро? Поддержка, взаимовыручка? Все равно. На лайнере темнеет. Канделябры потеряли несколько свечей в суматохе. Своей рукой найду выключатель технического. Эти морды еще придется рассматривать, еще сверлить прицелом снайперской винтовки, чтобы штурмовые свободнее шастали по палубе. Хорошо, что терпения отвалили материнским вагоном еще при рождении. Хорошо, что не нужно теперь закрывать один глаз для концентрации. Навожусь на спину взбрыкнувшего, провожу до каюты и еще немного дольше. Ох, святая Селестина, почему всегда одно и то же? Сколько не щупай гражданских, не шерсти за поясами — обязательно пропустишь конченного с шальными глазами и неумелыми пальцами на курке. — Рэд? — старенькая рация скрипит на поясе. Опускаюсь на колени, не снимая второй с бравого «Оператора». Тяжелый. Отпустишь на совсем — руки отекут, будет сложно унять дрожь. Перекрестие, так похожее на охотничье с ружья дядюшки, гладит макушки без особой осторожности. Давно не страшно снять парочку лишних. Когда с утра у сэндвича с яйцом подгорела корка — самый что ни на есть повод. — Рэд?! — Ага? — я здесь совсем как в телебашне: очень смешно смотреть за лицом Блэка, когда не слышит ответа с первой, — Заменить? Обычная ищейка не важнее снайпера в преддверии возможного штурма, но разве меня спросят? Значит, нашли что-то важнее и приятнее парочки каратных колечек. Жизнь «внизу» всегда кипит иначе. Дуло складывается, винтовка описывает плечи и полосует белую блузку ремнем безопасности. Синдикат велит мне не надевать белое: слишком приметно, больно легко выделить среди толпы и окрасить алым. Я считаю иначе. За белым нынче спрячется самая остервенелая шкура. Потому и сейчас на атласной ткани нет пятен — вывожу новомодным растворителем. Стараюсь, черт возьми. Это, милые, антикварный фасон, такой в салонах Марса не найдешь — им, продвинутым, все это старье поперек горла. А мне все лучше, если люди смотрят на высокую стойку и перламутровые пуговицы, чем на приходящий с уха окклюдер. Торопливо сбегаю по винтовой и ныряю в люк. Надо взять с подбитого кобуру, снайперкой не тыкают с протянутой руки. Здесь все на подсчет: оружие, боеприпасы, аптечки… Даже бронежилеты, которые никто не видел, но все точно знают — их всегда ровно пять штук. Внутри тесно, завалено, совсем не так, как под герметичным полем у неба. Гринни стонет так, как будто месяцем ранее каждый из нас не получил от легавых по отравленному газу в пазухи. Было не больно только потому, что эти трое мигом сложились карточным домиком. Не им нам рассказывать о препаратах, не им проносить. А еще и этот выглаженный. Упал в ноги, даже по спине не очень-то торопится. Да, с врачами всегда было туго. Мрут как мухи, кто бы не прижился. Только и остается что выискивать очередных как в старые добрые. Или не подставляться. Но это уже не вышло. Смотреть нечего. Сгребаю стянутые наспех ремни, прячу черного любимца подальше в продолговатый чемодан. Не хватало еще, чтобы трогали в мое отсутствие. Пальцы спешно перевязывают собранные в пучок волосы. Взглядом на капитана: тот клюет носом, видать не из нервных. Держащий его смотрится не лучше. Все готово, но побег к дверям разбивается о чей-то скучающий тон. Ноги останавливаются, и голова подбрасывает верное «показалось». Но вот в зрачках уже находится кругленький циферблат. Его остроконечная отсекает терпение и режет виски новой болью. Мне нелепо кажется, что в ушах снова стоит треск переломанных надвое роз. — Рэд?! Опять этот тон. Жаль, что теперь не вижу и вымученного лица. Не стану оборачиваться — на сегодня достаточно сгоревшей корки для дурного настроения. Маска с опозданием натягивается на лицо. Палуба встречает сжатым теплом, и пальцы бесшумно прокручивают меж собой металлический браслет. Незаметно утянутые с общей кучи часы упадут в карман штанов, а на пол упадет очередной желающий отлучиться «по нужде». Хитрости у них как и ума — всего капля. — Посмотри за этими, — Блэк плюется под ноги и громко шмыгает носом, — Я дойду до кают. — он прижимает к своей ладони два пальца и постукивает трижды – знак, что нам придется закончить за ближайший час. Снова одна. Звезды плывут медленно, двигатель давно заглушен. Этим у колен хватит пары слов, чтобы сидели смирно. И потому взгляд невольно касается тонированного выше. Там, за ним, заспанный капитан, неуклюжий Гренни и кто-то, чье «Энни» звучит отголосками другой вселенной. Давно холодной и всеми покинутой.