Теория мертвых планет в лоскутной пустоте

И кто такой майор Харрис? Несомненно, мое имя никто не запоминает, несомненно, я один из тысячи в этом нестерильном заездолете, украшенном роскошью выеденных чистотой костюмов. Меня, может быть, помнят за мои бледные, но теплые глаза и обожженные кислотой руки - обезображенные с кисти, до плеча и дальше к шее, штопанные некрасивым швом. Тут я ношу зимние трикотажные перчатки, так сильно напоминающие парадную белую. А по лечении тянусь их снять. На допросах не ношу. Со мной вообще ничего не остается надолго. От прачечных галстуков, до тяжелых винтовок. И все же Харрис? Ну, я тот самый. Майор из КДР. Меня уже давно не считают за «своего» свои, меня хотели похоронить, когда взяли в плен. Меня майором давно никто не называет, ведь моя роль - прятать в кармане маски и учиться сгущать роли, подобно тем - на сцене. Меня выпускают в космос, как цепного пса после долгой изоляции в изоляцию иную. Я был на ИЛ-70, там же, по ощущениям, остался. Что до Каспера? А, Каспер Харрис? Тот, что с отличием закончил Форт-Икар? Тот, которой еще… а как же там… двадцати однолетний лейтенант под палящим солнцем ИЛ-70? Он, что до сих пор без будильника встает в 3:30, потому что там в это время небо пробирает сотнями игл рассвета? Да, умер пару лет назад. Говорят, не выдержал сорока пяти килограмм давящего притворства под знойной жарой, не успел запомнить липкий пот, смешивающийся с пылью в грязь до контузии. Тот, кажется, знакомый, сладковатый запах горящей пластмассы, резины, едкий дизель и что-то еще, запомнившиеся мне, как аромат тлена. Я, конечно, многим позже понял что это такое. Изредка просыпается во мне. Такое бывает, когда выкидываешь карту решения с морозным взглядом, а через секунду шарахаешься упавшей по случайности книги. Он во мне точно жив в привычке усаживаться спиной к стене и лицом ко входу, а потом в обыденности долго сканировать толпу на предмет угрозы, проходясь взглядом по запястьям и натянутым улыбкам. И он точно шевелится кровавым изнутри, когда приходится отрывать чужие ногти стерильными щипцами. Мой отпуск пришел сразу после освобождения. Я не знаю попытка ли это к отставке или дорога среди звезд к собственному отчаянию. Я не знаю, что меня ждет, потому не хочу застрять в катакомбах безжизненной планеты и скитаться в кромешной темноте. Моя работа - узнавать и тихо умирать, если потребуется. До этого дня я хорошо с ней справлялся. Я говорил, что люблю мириады чуть больше Имиду? Говорил, что почти не скучаю по Энни, хотя вспоминаю ее каждый чертов раз перед коротким сном? Я не знаю врал ли. Мне так привычно обманывать, что эфир вокруг сужается до черной дыры под названием «кто я?». Сегодня я врач. Почему-то врач, хотя на ИЛ был инженером. Мысли о том, что я должен быть всем и никем вертеться у меня на языке, но никогда не будут озвучены. Из-за того, что обретенных друзей мне приходится стрелять в спину, а самому хочется прострелить себе висок. Я медленно поднимаю бинт и взгляд на натужного потерпевшего. Он вроде человек, а я вроде привык к другому. Не знаю. Не помню, чтобы хоть раз жалел кого-нибудь, кроме себя, наверное. С такой же холодностью сворачиваю тряпку и кладу жгут, потом тугая перевязка и, кажется, я свободен от суеты, вернусь на ковралин далеких коридоров, но вижу, как капитан тянется к кнопке аварийного вызова. Я почти устало улыбаюсь. Совсем не хочу быть спасенным или вроде того. Мне достаточно папки с документами, мне достаточно чужого имени. Но те, в общем зале, явно жаждут не перемирия, они не знают как бывает с теми, кто теряется в ненужном геройстве. О, а я то знаю. Сейчас новая пуля пролетит в капитана, а я оглохну от резкого звука. Вскоре меня, должно быть, утащат к вентиляционным люкам и бросят. Я надеюсь на то, чтобы не пришлось притворяться еще и механиком. Кем я только не являюсь, господи. В момент оборачиваюсь назад. Этот момент, когда я вижу ее черты лица и не могу поверить. Короткая секунда, и я отворачиваюсь обратно к окровавленной ноге. Сразу перебираю в памяти ее образ и нахожу такой предельно схожей с тем, что помню, что грудь щемит сверхновым взрывом. Должно быть обознался, должно быть, что она жива и счастлива где-то далеко от меня и моих белых перчаток - моей личной пародии на невинность. Не верю, вот и все. Хотя ужасно хочу. Даже если ее переломает экскаватором жизни в три части, я ведь такой же. А она единственная, кто знает во мне Каспера Харриса, а не жутковатого Финнегана, который травит бессмысленные шутки.