Теория мертвых планет в лоскутной пустоте

Кто такой Каспер Харрис? Мальчишка со слишком серьезным именем и длинными ресницами. И почему у мужчин они всегда такие? Помню, были еще оттопыренные уши. Но пригладились к голове ко времени, когда начали торчать усы над верхней губой. Жаль, мне они нравились. Таскался хвостиком куда бы не пошла, плел всякую чушь, терпеливо приделывал головы к моим куклам. Я снова отрывала, а он снова приделывал. Всегда был упорный и слишком удачливый. С ним даже под дождь не попадешь — отведет. Простой Касатик, не Каспер, он пихнул в музыкальный класс, когда очень боялась. Прямо между лопаток своей огромной ладонью. На меня тогда смотрели как на дуру, а потом и учительница невзлюбила. Но играть на фортепиано научилась. На наших кораблях нет даже дешевого синтезатора или этого детского с цветными клавишами. Ловкость рук переоделась в то, что называют щипачеством. Карманными кражами у простых. Раньше раз — и берешь септаккорд, теперь раз — и считаешь банкноты в бумажнике. Правда, кэш сейчас уже не в моде... Надоедливый, упрямый Харрис. Вытянулся вперед других, красивой лошадкой гарцевал близ наших заборов. Натали всегда сверлила взглядом, когда тот забирал меня после уроков. Потом и темную хотели устроить, сбились шайкой с другой параллелью. Повезло, что быстро бегаю и еще в шесть научилась вмазывать в самый пятачок. Этот солдатик такое увидел только единожды, когда решил, как и другие, что может стрелять глазами в декольте. Очень удивился, когда нос пошел кровью. А я удивилась, что другим отчего-то можно, а ему — нет. Милый-милый Каспер. Как же злилась, когда забрал первый поцелуй. Он был совсем не твой, а того знойного брюнета на три года старше. Вы оба были несмышленые, но тот писал недурные стишки. И про тебя, помню, было тоже: «...Смазливая мордашка, на все про все нужна бумажка». И он был прав. Вас даже на загородные экскурсии не пускали, держали на цепи. И славно. Куда кадетам пить с дворовыми? Только глаза друг другу мозолить, только спорить о подростковых тяжбах, которые и бедами-то не назовешь. Каспер Харрис. Хорошо, что еще не получил звания на выходе из вашего лучезарного и строгого. Иначе и провожать бы не вздумала, тошнило бы от одной твоей важности. От одной мысли, что Касатик-то — вырос. Уже не пародирует со мной голоса птиц и не подзывает под окном усталым филином. Страшнее всего было, когда ты впервые надел парадную, совсем как у старшеклассников, с какой-то там фуражкой и настоящими — как же ты их рассматривал, — погонами. Уже не с простенькой «К», а с чем-то другим, сейчас и не вспомню. Смотреть не смогла, трусливо сбежала. А бегаю быстро, уже говорила? Попрощались. Радовалась больше, чем плакала. На второе и времени не было — своих проблем по горло. Вот еще горевать по тебе, занесенному в списки с рождения. Вот еще ждать, как те белобрысые, надеяться, что вернется. Писать весточки, собирать посылки, теплиться надеждой о несуществующем будущем. Вот еще. Что с ним, с этим Каспером Харрисом? Наверное, умер. И даже тем-самым-серьезным-именем не украсил мраморную плиту. Сейчас и старушек не хоронят, куда нам, еще молодым, но уже поломанным. Берегут место. Жгут и пускают пылью в бездну в лучшем случае. Коньячный циркон высматривает за темным стеклом мальчика, которого давно затянули петлей. Подушечки бродят по серебристой стали, отбивают ее от упорно прилипающего использованного пластыря и бездушной склянки. Пришлось ночами мыть посуду в забегаловке у больницы, чтобы хватило денег. Потом — идти с заикой Джеймсом на выпускной. И потом... Ты никогда не узнаешь. А мне никогда не забыть этих застежек и кварцевого механизма. Страшно было и в руках держать, когда выдали на кассе в красивой коробке. Она, кстати, до тебя не дошла. Осталась на моем столе вместо пепельницы. Утащила, чтобы посмотреть еще раз, но смотреть не буду. И так ясно, что те самые. А вот тот ли самый... Не хочу и думать. Взвывает сирена, а я вздыхаю с облегчением. С тела сходит что-то густое и удушливое. Большой палец обхватывает рукоять, правая крадется ближе к дулу. Благодаря потере одного светло-карего стала двигаться быстрее, а стрелять — с двух рук. — Блю, что там?! Аа-ах, черти бы тебя драли!.. — Блэк рычит в рацию и вываливается телом из дверей: прошибает лоб напрыгнувшему со спины смельчаку. Таких еще будет. Когда слышат зов о помощи — не понимают, что, может быть, ложный. Что может и не спасти вовсе, а если и повезет на прибытие оперативной — из-за клятых мигалок соскребать будут трупов вместо живых. Мои чуть спокойнее: ползут четвереньками между рядов как слепые котята. Один смотрит недобро, что-то задумал, но быстро оседает под взглядом. Лайнер шатается, валит вправо, и сложно устоять на ногах. Блю не отвечает, а кто-то дотягивается до панели управления также как и до аварийки. Плохо. Налету выберемся, но остальное... Снова жевать безвкусные экструзионные хлебцы неделями? Не хочется. Стреляю в потолок, отдаю другим контроль, сама — снова вверх топотом сапог. В коридорах уже не так свободно, притащились самые юркие. Кто-то хватает за волосы и тянет назад, но приклад не подводит. Уши звенят от плаксивого сигнала. Интересно, как скоро мой лоб треснет на две доли? Посторонние — в разные стороны, а я, конечно, снова в рупку. Никто не остановит людской переполох, но... О-о, я готова лично раздробить мозжечок тому, кто придумал нажать эту кнопку. Эту чертову. Красную. Кнопку! Спешка рвется, когда в дверях нос к носу с тем, у кого руки уже в крови, а с ними — и узенькая беретта. Уже взяли наше. Блэк — толковый, но совсем не прагматичный. Так любит собирать все в самом приметном месте. Толкаю чужое тело ногой, быстрее сунуть внутрь, скорее нащупать заслон двери. Придут еще — не управиться. Нет времени разобраться, что происходит. Когда тот непутевый шуршит рукой по полу, сапогом пинаю пистолет подальше. Предохранитель на моих никогда не стоял, и мышцы неприятно дергает отдачей. Он больше не встанет. А кто тут еще? Прицел под щекой выравнивается в сторону. Поджимаю губы, чтобы не чувствовать неприятной дрожи, когда целюсь во все того же, очень отчетливого, такого же гладкого и гадкого... Мать его, Каспера Харриса. — Выруби. — меня верно разорвет на клочки? и потому нетерпеливо ругаюсь, — Живо!