Теория мертвых планет в лоскутной пустоте

Ты не стреляешь, а я ничего не жду. Я и не смотрю на тебя, потому что в мыслях у меня сплошная рисовая со сладким молоком. Эта каша растекается по стенкам, сбивая все воспоминания в неясное рагу. Нас трясет также, и я воспринимаю эту качку как успокоительную пелюлю люльки. Раз в сторону, и я еду туда же, два в другую, и я слабо, нехотя держусь за поручень. Вдыхаю грязный воздух, мне знаком его вкус, но почему-то он даже с кровью сейчас кажется пресным. Выходит, что если прямо передо мной четвертовали Имиду я бы не повел головой. Да, точно, так бы и сделал. Ты спускаешься резко, тычешь женскими пальцами мне в переносицу и я не чувствую боли. Совсем. Нет, Энни, не идет. Правда не видишь, что у меня нет на это настроения? Ни на тебя заново явленную, ни на язвительное в мою сторону. Я осторожно касаюсь двумя руками колен, выпрямляя там складки на моих самых дорогих брюках. Делаю вид, будто ты говоришь не со мной и точно не подумала бить. Ты как всегда, а я как никогда не хотел. Глаза простреливает неприятной судорогой, и я за секунду чувствую, как тик распространяется мне на губы, что начинают дергаться. У меня, Энни, защемление нерва. Уже давно, но для тебя не важно, можешь добить меня и на коляске. Что я сделаю? Я только глазами отворачиваюсь к мертвым, но не прячу, как мучительно сводит мышцы. Смотри как весело, это интереснее крови. Разве нет? С отключением сирены мое лицо обретает пустое выражение, переставая непроизвольно корчиться. Так быстро прошло, что невольно удивляюсь. Если так думать, то лечу по волнам той самой пустоты, вхожу в часть тонущего корабля, потому что больше похож на мебель, чем на прошлого Финнегана с ехидной улыбкой. Было и хорошее. Среди врагов, оказывается, есть друзья. Один делил со мной обеды, а потом ему прострелили обе ноги забавы ради. Не дотянул до медпункта, а я не успел остановить кровь. Бедренная пережимается тяжело и течет как сволочь. В общем, ношу его портсигар. И уже не знаю куда отнести его посмертно: к своим или чужим, если подставился под меня, прикрывая. В меня бы не стреляли, я то знаю, а он все равно. Потому что для кого-то моя игра - не шутка. Пока думаю о том, кто не должен был разделить судьбу капитана и неизвестного, к нам торопятся гости. Мои часы в их руках и я выдыхаю с благодарностью. Может быть именно они держали меня, а сейчас мое время остановится? Вот и попрощаемся. Не разберусь как вести, но найду канал связи, чтобы связаться с кем-нибудь. Мало что расскажу «от шока», но останусь на Имиду. Думаю об этом, а мной уже интересуются. Во мне ничего не вскипает, а мысли утекают в другое. Ты бы не одобрила, метаешь молнии, но молчишь в отказе своему капитану. А потом меня поднимают как щенка. Что ж, такой язык мне знаком. Молчание не отнимает сил, не требуется напрягать связки. Лишь иди и тебе не прилетит очередное. Я на такое больше чем согласен. Про себя смеюсь, что говорят про оружие, ведь если бы хотел, то уложил тебя на лопатки, а следом каждого с гружеными сумками, сдал бы патрулю. Выбивать из рук огнестрельное нас учили еще на первом курсе. Я делаю это так быстро и автоматически, что едва успеваю соображать. Сегодня везет себя контролировать. Меня пихают в тесное пространство, а я слушаюсь, мне ничего больше не остается. Плохо дело, если подумали на меня несуществующее. Ушные инфекции не вылечу. А потом заставляют усесться в летное кресло. Хорошо, я помню, что мне нужно молчать. Отлетаем с резким свистом. Про себя перебираю возможные причины. Слишком спокоен и слишком долго думаю. Твоя команда занята другим, может даже не слышит того, что дотрагивается до моего тонкого. Через час я поднимаюсь с сиденья, расстегивая ремни, и на меня снова смотрит, мать его, чье-то дуло. — Датчик в воздушном шлюзе течет, — поднимаю руки для надежности, думается, потому что не хочу пачкать кровью пол и тут. Про то, что нас тянет силой притяжения спутника неизвестной планеты не говорю - слишком подозрительно. Поздно, об этом надо было думать раньше, я весь подозрительный. — Могу починить. Зачем-то вызываюсь, зачем-то надеюсь, что увижу больше трупов, потому что двоих за вечер и пропущенного в нос мне мало. Мне бы сидеть молча, а потом сгореть куском металла вместе с ними в атмосфере, но я снова выбираю путь жизни. Пинают также, как и на лайнере, со мной не говорят, а я почти не говорю в ответ. Прошу инструменты, вот и все. Зашел, осмотрелся, присел на корточки и снял нижнюю панель. Вот здесь и свистит, вот отсюда и уходит воздух. Теперь понял, что сгорели бы мы мертвыми, а умерли бы не от огня, а от удушья. Система старая, скрипит под моими руками, а мне мало кислорода - темнеет в глазах. Управляюсь дольше, чем мог бы в маске, но по привычке. Осторожно тяну инструменты обратно и заново изображаю вид уязвимого. Вот моя дорога до… чего? Я рассматриваю звезды в огромном лицевом. Тут холодно и давление неправильное. Не понимаю, как у них не кружится голова. А может и кружится, просто привыкли. Такое надо чинить не двумя палками, мне известно. Теперь у Блэка, кажется, есть на это средства. И один я-не-врач. К концу спектакля в этот раз я засыпаю. Как и сидел, сплю также. И мне чувствуется мнимая безопасность, потому что из колонок не играет веселый голос, а подо мной кресло. Упился бы этой симфонией, если бы мог. И опять мое «не хочется». Куда себя прикажите девать? Еще не просыпаюсь, а меня тащат на шатл через стыковочные затворы. Я иду почти наугад, не смотрю под ноги, ступаю, а руки, вижу, запачкал в смазке. Вытираю их о свои дорогие брюки. Пошло к черту все это космическое, неземное и вычурное. У меня остался я сам, если остался вообще. Теперь и разглаживать не буду. На бедре замирает некрасивая бесформенная клякса. И она мне нравится. Запирают в какой-то комнате и я слышу шум в ушах, почти бросаюсь к двери, но опаздываю и прокатываюсь по ней ногтями. Не здесь, прошу, я готов на разбитый нос еще раз, готов поплатиться ногами… только не опять она. И с дрожью в руках я зачарованно подхожу к устаревшему магнитофону. Бах, бах, бах. Бах, бах, бах. Качество плохое, а я еле сглатываю слюну. Откуда мне было знать, что она будет и здесь? А может она и не звучит, а я все себе придумал? Пам, пам, пам. Па-па-па-да-да. А может колонки давно устарели? А я все равно ее слышу. Слышу и задыхаюсь. Напротив моей каморки тоже была комната, тоже с проигрывателем. Меня предлагали поселить туда за ответы, там и включали, то что я слышу сейчас. Я не дослушаю и до припева, ошарашено ищу где выключить звук. Прошу, пожалуйста, только не снова. Я этого не выдержу, мне уже давно все ясно. Я научусь лечить или убейте меня тут. Но эта высокопарная жалость меня не достойна. И я, шатаясь, дохожу до импровизированного мусорного ведра, чтобы вывернуть из себя желудочный сок. Бах, бах, бах. Выключись, молю. Я расцарапывал себе виски и закрывал уши, выдирал волосы, а она все равно играла. Заткнись. Мне бы хотелось разбить пальцы тем, кто записывал эту пластинку и тем, кто пел вырвать язык глубже гланд. Нет, мне хочется это сделать. Я на самом деле готов, но от нее разливается ужасная тяжесть по телу. Во рту у меня горечь, и я, согнувшись, чувствую капающую вниз слюну. Есть хочется. Я и вправду не отличаюсь от собаки. Меня кормили их кормом, тогда, когда включали эту хлесткую мелодию. Когда выпрямляюсь, то иду к той же двери. Стучу кулаком. Чувствую, что еще чуть-чуть и в этом замкнутом пространстве меня съедят мои же черти, чувствую, что умираю в пятидесятый раз за каждого кого убил однажды; с каждой секундой давлю настойчивей. Пожалуйста, прошу, я не могу. Бейте или вырывайте ресницы. Я стерплю все, кроме нового четырех месячного ада взаперти. — Мне… — даже слова не выходят правильно, я задыхаюсь и утираю губы рукавом рубашки, — Пожалуйста… — пиджак я скинул на пол, от того что тот душил мою шею.