Теория мертвых планет в лоскутной пустоте

Я глотаю сладкое пиво и среди шума винтов различаю обрывки дерьмовых анекдотов. Сверху тоже река пенного и «новый» Блю — гораздо более разговорчивый, чем «прежний». Давно хотел перенять цветную кличку. Радуется, что освободилась. Поджимаю ноги и ставлю локти на колени. Давно сижу. Бутылок еще с пол-ящика, всегда уношу побольше, чтобы не бегать за добавкой. Вот только все медово приторное после водки от Майкла. В этот раз я выпила. Спина уже не греет стену между совсем одинаковых на вид дверей, уже остыла также как прошитая металлом отделка. Я прокручиваю горлышко в руках, и жидкость отзывается тихим бульканьем. А за закрытой отзывается звуками рвоты мой: тот, что, кажется, врач, и тот, что не успел появиться, а уже страшно надоел корчить несчастную мину. — Что, плохо, Каспер? — произношу как для космических мышей в плинтусах – тебе с твоим прокисшим корнем языка и не услышать, — Плохо. Отвечаю сама и припекаю к коричневому стеклу губами. Я знаю, как чувствуется время в закрытых четырех. Всегда мучительно долгим, растянутым и бескомпромиссным. Подскажу: ты здесь почти два часа. Я — почти полтора. Как миленькая прибежала, когда парни похватали алкашку. Они мирные, почти не лезут, когда надерутся, но сегодня я ждать не собираюсь. Компания твоего сдавленного судорогами горла и то лучше. А вообще… Вообще хорошо побыть одной после работы. Ведь я одна, когда ты обо мне не знаешь. А те мертвые люди — да, работа. Попробуй найди сейчас способ заработка, чтобы не пришлось косить черепки. Разве не в чудное время мы живем, Касатик? Да, мне тоже не нравится. Ты затих, и донышко очередной пустой звучно встает на пол. Не люблю пиво. Ненавижу, когда кого-то тошнит рядом. И ты сам по себе в этом списке — не лишнее. Какая же паскудная у меня жизнь, что соглашаюсь на каждое, ха? Пусть так. Я так давно не видела тебя, Харрис. Готова потерпеть немного, пока голова печально бродит по лабиринтам памяти. Пока без команды и без отчета вспоминает хорошее, дарит выброс дофамина, так расслабляющий после вылазки. Тело ходит теплом, а сквозняк коридора съедает появившийся от температуры жар. Приятное комбо. Почти как чизбургер и газировка. Блэк настроен серьезно, и ты, похоже, никуда не сбегаешь. Будет ли снова страшно смотреть в глаза? Конечно будет. Мои детские ужасы проступают в каждой веснушке на лице. И если вижу даже в зеркале, то куда деться от твоего расписанного ими вдоль и поперек? Уверена, что тебе куда хреновее, чем мне самой. Во всяком случае, так кажется, когда вот уже восьмой раз сплевываешь на пол. Терять глаз не так страшно как душу. Моя хотя бы продана, а твоя? Как давно оставил? Знаешь, а ты все такой же симпатичный. В этом своем фирменном костюме. Будь я чуточку счастливее, а ты — без фантомной пули в сердце, хорошенько бы потрахались где-то там, на посадочной площадке. Не посмотрела бы и на кольцо, если бы было. Если бы было… «Если бы», — его так много в тебе, во мне, в никогда не существующих «нас». Даже эта придуманная мной вычурная сказка из бульварного романа перестала бы ощущаться реальностью через пару часов. Не знаю, что там у тебя, но моя жизнь в разряде «нормального» давно закончилась. А когда? Так сразу и не скажу. Я совсем не кошка, но жизней у меня точно не меньше. Одна оборвалась, когда мистер Вейл все-таки освободил матушку от своего гнета. Застрелил. Хотел и себя, да быстрее впал в кому. Не откачали. Вторая — моя нелюбимая женская. Когда не дают права выбрать, но имеют право брать. Третья — шлюзы Синдиката и под руку с дядей, а в посвящении давлением прессуют самых слабых. Когда глаза за орбиты и извилины через уши. Меня щемили тоже, да выдержала. Четвертая… Ах да, все еще «под руку с дядей». Конченный мудак. Он и забрал глаз, а сам… Самого нашли изуродованным с двадцатью ножевыми. Пятая, шестая, седьмая. Не знаю, сколько осталось. Не считаю, когда дни крутятся вокруг контрабанды, арестов, дорогих веществ и очень быстрых решений. Риск штука такая. Больше ставишь на кон — больше получаешь. Азарта давно нет, теперь это — способ выжить и игла, с которой не слезть. Иногда думаю, кто будет новой «Рэд», когда случится осечка? Наверняка какая-то крашеная сучка. Эти с кривыми физиономиями и шрамами ничего лучше не придумают. Ты что там? Поднимаю не по размеру болтающиеся на запястье часы. Это теперь мой трофей, продам втридорога на маркете у Юпитера. Уже долго молчишь. Уснул наконец? С трудом доглатываю осадок в конце бутылки. Поднимаюсь с легким перезвоном. Мне тоже уже пора. И так подарила тебе слишком многое. Подбираю стекляшки, но слышу мольбу по ту сторону. Выпрямляюсь и долго смотрю туда, где обычно рисуют засов. На Левиафане таких нет. Меньше поводов для сомнительных переглядок. Что-то еще раз скомкано тянешь. Кажется, что вот-вот хрустнешь как яичная скорлупка. Я не из жалостливых, ее от меня повидали только животные. Наверное потому и сейчас так тянет открыть дверь. — Пять шагов назад. — я не умею долго обдумывать, сразу делаю. Последствия – самое интересное в этом сбивчивом мире. — Пять шагов от двери. — повторяю, пока не слышу тихое шарканье каблука. Послушный. Хоть это не поменялось. Выпускать — рано. Блэку без разницы, кто шатается с тобой, но будешь шататься ты — прирежет и даже не во сне. Поэтому дверь щелкает дважды, а я уже внутри. Не буду говорить, что выглядишь плохо. Это ни для кого не секрет. Мне нет дела до твоих слюней и пены на полу, до украденного частым дыханием воздуха, до того, что ты — солдат, и с легкостью свернешь мне шею в попытке выбраться. Я вообще тебя, Харрис, совсем не боюсь. Меня страшат только собственные призраки, вуалью укрывающие твое стылое лицо. И мне интересно… До чертиков интересно посмотреть туда подольше. Может и привыкну даже? — Пиво? — предлагаю захваченную с собой уже открытую, — Больше «ничем не могу помочь».