Теория мертвых планет в лоскутной пустоте

— Ам… — я с трудом напрягаю глаза с россыпью красных капилляров, — Я… Я не пью. Вот что вертится у меня на языке. Скажу по секретному секрету - мне это категорически нельзя. Запрещено, если угодно. В моей голове сидит кто похуже бешеной собаки, лающей на «Изи-стрит». Не думаю, что напугаю тебя этим, но сам здорово хлебну горя. — Я… — вторая попытка более удачная, — не могу в-в… закрытых комнатах. Уровень идиотизма моей жизни. Любая коробка в космосе - закрытая комната. Разница лишь в том, что в этой из-за музыки мне мерещится старое, а в зеркале я вижу свои глаза опухшие от болезненных, но таких желанных слез. Любой глоток вставал поперек горла, как же я выпью хоть что-то из твоих рук, если сейчас чувствую себя там. Мои лицевые уже не такие активные, но меня все также трясет мелкой дрожью. Я прячу руки - и любимую красивую и изуродованную - за спиной, оборачиваю друг в друга. Только в таком положении мне разрешалось говорить. Чтобы не мог дать сдачи, наверное. Да что там говорить, со мной говорить запрещалось. А еще меня специально оставили целым. Не лишали ног или прочего, то, чего лишили тебя. Меня по кусочкам достали отстрой ложкой изнутри, выскоблили без остатка. И после трех попыток побега я уже было готов был лизать ступни, пока не сбежал в четвертый. И почему-то, это не имело никакой разницы. Там меня держали, чтобы выковать под себя, чтобы удобнее перекатывать по рукам и узнавать, чтобы никогда не хотел этой сраной, убогой «Изи-стрит», и ее же боялся. А своим оказывается нужно то же самое. Черт, кто бы знал, что сбегу от туда, туда же. Вы не отличаетесь от сотен тысяч других космических, у тебя вон и трещина в правом, и длинные рукава, за которыми можно укрыть что-то больше самозарядной трехлинейки. Откуда вам знать про мои высокие отношения с музыкой? Откуда знать, что доктору Финнегану противен поп, смахивающий на водевиль? Блэк дал мне время думать, а я потратил его на гляделки со стерео системой. Отвратительное чувство. Я ищу глазами воду и все равно оглядываюсь на дверь. Если она пропускает хоть тонкую струю кислорода, то она не играет, в моей голове снова безветрие. Нахожу наконец в одном из шкафчиков. Точно выгляжу безумным, потому что таращусь на вход, потому что открываю о короткую рыжую штору стеклянную бутылку и бережно держу ее в руках, не имея возможности отпить. Хочу, конечно, но сопротивляюсь. Выпью, когда ты - тюремщица, уйдешь. У нас таких правил не было, но если ударишь меня по рукам, то я сломаюсь окончательно. И почему снова ты? Вас много, как не травленных крыс в саду у матери, а открываешь эту дверь ты. Слышишь, как я перебираю хрусталем неслабого тела, предлагаешь выпивку. Тебе, Энни, снова каждую собаку жалко? Меня это не обижает, но спустя время, я смотрю на тебя по-другому. Мой взгляд такой же как и был до этого, я постепенно оседаю безразличием. Затем оказываюсь на том же полу. Что ты, садиться на кресло, когда меня помиловали? Не правильно. Вот мое тебе «спасибо». Хочу попросить тебя забрать эту песню с собой, прихватив музыкальную, хочу попросить открыть дверь пошире и не делаю, потому что «больше ничем не могу помочь». Знаешь, там на лайнере, я бы сказал, что ты гражданская. Назвал бы тебя именем той пьяной госпожи и ее же головой пожертвовал. Мне абсолютно наплевать на твою команду, а тебя бы вытащил. Соврал бы, что пил с тобой в том баре с красной ковровой дорожкой, а одета ты так, потому что пришибленная. Надо было бы - встал и раздел, чтобы отвести подозрение. Моей новой лжи не состоялось, и Финнеган остался там, а здесь лишь Каспер Харрис. Тот я, который подписывал письма, когда они еще ходили, но тогда, когда ты уже их не читала. Тот, который пережил взрыв атомной станции на Кессеи. Ну, тот я, который, как и ты, много раз умирал, разве что не возвращался обновленным золотистым огнем. — Будет плохо, если я сломаю его? — я с настоящей осторожностью указываю на проигрыватель. Один взгляд на него вызывает во мне новый позыв к рвоте, — Энни, насколько плохо? — этот вопрос важнее, чем предыдущий. Просто потому, что я скорее всего переживу любые санкции, чем одну большую в виде дисковода и кучи проводков в черном корпусе. Я адресую его лишь тебе, но уверен - могу не ждать ответа. У тебя избирательное видение что мне стоит знать и когда молчать. Выход у меня один - попробовать. Как и сказал, не жду реакции. Не поднимаюсь с пола, но тяну руку ему за спину, скидываю по частям. Старая пластмасса ударяется о пол осколками. Нужно надежнее и я, заливаю воду между кабелей. В колонки больше, чтобы не смогли играть совсем. Мой усталый акт самоисцеления, а говорил ведь, что сожгу к чертям авторов. У меня на это нет сил. Я до чертиков боюсь эту «Изи-стрит».