Теория мертвых планет в лоскутной пустоте

А я не один. В забытых папках со своими алиби и душных салонах баров. Не один в песочнице, когда твоя мать усадила тебя рядом, и я понял - мои машинки больше не мои и летят в меня из твоих рук со странной, не похожей на другие чувства, заботой. Я и не был, потому что ты иногда мелькала за окнами академии. Думал - нравится мой сокурсник. Да и сейчас так думаю, чего это я. Мечтаю слишком много. Но от того сорванца ничего не осталось, а я сижу с тобой в одной комнате и с трепетом смотрю, как ты ломаешь мою очередную игрушку. У тебя это всегда хорошо получалось. Так, чтобы никогда не починить. А я ведь в этом мастер. Ты - разбиваешь, я - склеиваю. У нас такое было. А сейчас мы ломаем вместе, и это ощущение приторно зыбкое, готовое растворится в пепле моего почерневшего сознания. Пиво хлещет мне под штанины, а я не двигаюсь, смотрю на твои сбитые костяшки, а губы некрасиво дергаются. Я весь изломанный, с «изнанки» до «снаружи». А ты яркая искорка, блестишь над моим страхом с нещадной улыбкой. — Что по диагнозу доктор?… После музыкальных хлопков, выворачивающих изнутри душу, я ничего не слышу. Кажется, я умер. Моя грудная уже не ломается страшным стуком, когда ты так расходишься смехом, а пальцы наливаются холодом. Правда мертв. Ничего не чувствую и, да, хочу чтобы ты меня не видела. Ни тогда на лайнере, ни моих выкриков о помощи. А потом замечаю свои часы у тебя и опускаю глаза на машину пыток в ее худшем состоянии. Твой диагноз - несчастлива. Таким нужны часы, ну, ты знаешь. А я все еще не врач, чтобы разбрасываться рецептами с кривым почерком. Он у меня всегда красивее остальных, хотя теперь на бумаге не свяжу двух и букв. Твое одобрение моей первой в жизни шалости я не разделяю и нехотя веду головой вбок, уходя от твоих издевательских рук. Весело. А мне нисколько. Не трогала бы, замараешься. Я не свожу взгляд с твоего единственного, в вспышках агата замечаю свой силуэт. Я затравленный, перелитый до горла кислотой, мои скулы торчат некрасивыми костями. И я думаю, что сегодня выгляжу лучше, чем когда бы то не выглядел Каспер Харрис. Тебя не провожаю. Ты что-то бубнишь, высаживаешь дорожку из ромашек к моему освобождению из четырех стен. Мой затылок на стене, руки безжизненно замерзли по краям. Я почти не дышу и замираю взглядом на потолке. Что бы я мог сказать тебе? Если бы умел? Что ненавижу твой слепой, что не люблю тебя за имя, что мечтаю о том, чтобы ты не родилась, что не слышал бы тебя столько же, сколько нам пришлось. И так по кругу, пока не осознаю, что все то же самое до сих пор люблю. Корявое слово. Не так. Сначала ненавижу, а потом хочу еще. За дверью слышны чужие берцы. А я на полу. Сплю. Привык, даже не подумал перебраться на застеленную прелыми простынками кровать. Или подобием простынок. Я не вглядывался. У меня затекли мышцы, опухло горло. Это тоже привычно. Мир вижу через призму мутного пива и воды, через свои зализанные волосы и едва поднятые веки. На вопросы молчу, получаю работу мыть стены от космической пыли и молчу. Потом засыпаю около кровати у засохшего пятна рядом с твоей потускневшей жвачкой. Снова молчу, снова делаю что-то и не помню что, снова сплю около полу прикрытой двери, чтобы не поймать ночной кошмар с веселым названием. Ног не чувствую, головы тоже. Ношу свинцовое тело по коридорам, уступаю цикадам датчиков свое сердцебиение, и ни разу не думаю куда ты пропала… Кому я вру? Рисую округлые цифры в ручном блокноте. Пятый день. Зачеркиваю. Почти чистый лист, на котором считаю, когда должен отправить сообщение «своим» о том, что возвращаюсь с Имиду. Через сорок восемь часов. Они будут течь также быстро, как текут остальные, будут блестеть перекладинами в чужих каютах или хохотом над услужливым доктором. Когда перебираю ногами по грузовому шлюзу, слышу стыковку, плетусь мимо. Шагнуть влево, передвинуть правое колено, пройти на метр. Когда в последний раз я ел? Мертвецам еда не нужна. Я делаю еще один короткий шаг, а в железном проеме вижу тебя. Останавливаюсь. Долго стою, опираясь спиной о стену, прошитую толстыми кабелями. Они почти не колят сквозь мою новую одежду. Или я хочу так думать. Мой трупный взгляд скачет от твоего отдаленного лица по кистям рук и к переносице. Я не различаю твоих эмоций, не слышу разговоров, не хочу, чтобы ты окликнула в ответ. А дальше еще один мучительный для меня шаг, и ты поднимаешь глаза. Черт возьми, Энни, до сих пор видишь призраков? Я поднимаю ладонь, безразлично, но как делал раньше, веду ей в сторону. Здороваюсь или прощаюсь. Что-то одно и что-то вместе. Хочу залить тем самым медицинским формалином твое сердце. То сердце - без ножевых, которое никогда никому человеческому не отдавалось. Я почему-то в этом уверен. Мне не принадлежало подавно. Но хочу не из обиды за себя молодого, а чтобы все так и осталось. Мне, может, никогда и не надо было, чтобы ты меня замечала. Просто оставалась ей, даже если теперь той Энни нет.