Теория мертвых планет в лоскутной пустоте

Анис Вейл. Мне нравится это имя, хотя я не нравлюсь ему. Никто давно не называет меня так. «Анис», «Энни», «Нисса», «госпожа Вейл» и прилипшее с черным штурвалом «Рэд». Какая разница, сколько имен? Какая разница, так ли они красивы, какой смысл в них вкладывают говорящие? Меняй личину хоть каждый день, перекраивай внешность, надевай дорогие костюмы или сиди в мешке из-под картошки... Все записывается в один некролог. Одним рваным текстом. Дышится одними и теми же легкими, говорится тем же ртом. Что там до сознания? Так и оно разве отличается? Только беспечные богачи могут начинать «с чистого листа» каждый понедельник. У нас — все давно заляпано чернилами, кровью и жиром. Еще с малых лет все собирается в одну мульту, а выдержишь или нет — дело случая. Я почему-то выдерживаю много. Как несчастный маленький ослик несу по скалистым тропам в три раза больше своей массы. И ведь получается. Всегда доношу. Давно без подков, без попоны и бока натерло, вокруг назойливые мухи, а только доберешься — и все заново. Уловила, что колесо придумала не я. Мне в нем только крутиться. Сломать его — не выйдет, а сломать себя... Не знаю. Иногда грешным делом кажется, что не ломаюсь, а иногда — что давно пополам и уже не чувствую. Не чувствую, пока на рынке в Цефее вместо денег нам предлагают порох. Криво улыбаюсь, когда новый посредник Синдиката передает свой серебристый, а за темными очками — не глаза, а кровавые дыры. Расслабляю горло, когда приходится прямо так глотать недокуренную сигарету. Рядом с колониями всегда жестят. Меня хватит на час, а потом запрусь в своей каюте, два пальца в рот и... И обязательно кто-то нерадивый проведет пальцами от подколенной ямки до коротеньких шорт. Положит в карман продолговатую склянку, которых там скопилось уже с десять. Одна такая доза — и я, наверное, ослепну насовсем. Десны и слизистые истекут кровью, но главное ведь, что ничего не вспомню на утро. Поэтому снова улыбаюсь. Учтиво благодарю. С отцами триады не спорят. Принимай подарки, делай, что говорят, а потом беги. Снова беги так далеко, как сможешь. Подумаешь, разбойница. Подумаешь, пиратка. Как ведь заведено? Сделал дело — гуляй. А я не гулящая. Давно не расслабляюсь. Радостей мало, но что теперь? Другого не дали. Или дали, а я не взяла. Вот и сейчас после Титана совсем припекло. Самое сложное в доставке оружия — ненароком не встать под знамена. А еще — выжить, пока ты не друг для обеих сторон. В этот раз нам заплатили неприлично много. Так, что пришлось нарушить оба правила. А я не хотела... Как же не хотела смотреть на гуляющих по спутнику в сапогах. Вижу тебя, покоробленного, и в поясницу медленно входит болезненный укол. Что это? Какая-то психосоматическая? Ты ведь все-таки приснился тогда, после проделки со стерео. Мы танцевали под небосводом. Я давила тебе твои красивые с узорами, а ты терпел и улыбался. Правда, совсем без экипировки. Поэтому, может, уже и мертвые в таком же мертвом космосе. Что с тобой, боже? Я не поведу и бровью, но ребята рядом замолчат надолго. Не говорите, что именно мне придется шутить, чтобы перестали глазеть как на прокаженного?.. — Как там тебя... Браун? — тебе уже тоже дали свое цветное, такое же коричневое как и дерьмо, которое ты таскаешь за собой всюду. Смято усмехаюсь. Говорю что-то про раны, полученные на Титане. Про то, что очень нужна твоя помощь. Совсем никак не справиться без такого умельца. Это же, — напоминаю всем! — врач. Он специалист. Знает, что делать. Тебе придется посмотреть на вот этих двоих, с ожогом и рикошетным. Но это — позже. Пока что сую в твои вермишелевые руки своего «Оператора». Я устала, а ты как-нибудь да справишься. Дотащишься до дверей с номером «37». Спрашивать не буду, приглашать — тем более. Только закрой за собой. Я бы очень хотела забыть, что ты здесь. Что шатаешься в тех же коридорах, носишь ту же однородную как у всех еще до конца не принятых. Что-то ведь делаешь, раз еще не сожгли в атмосфере вместе с мусором? Зачем, Каспер? Что тебе, черт возьми, надо от этого места? Перебираю чем-то на полках, мну пальцами шею. Мне ее почти свернули несколько часов назад. Душили, когда не получилось. Кожа в синяках, а до мыслей и не дойдет. — Нет. — вдруг оборачиваюсь и снова прицеливаюсь, но только лишь указательным: ты ведь опять захочешь утечь на пол? — Нет-нет. На кровать. И сними обувь. Палец указывает в сторону. У кресла поломанная ножка, не советую. Стул не дам, он мой. Поэтому вот туда, да. Невольно задерживаю взгляд. Мне нужно дойти до принятия, да? До осознания, что ты развалишься по кусочкам, иссохнешь как мумия прямо у меня на глазах? Ты и до этого был угловатым, а теперь... Кожа серая, глазницы вдавились, волосы как щетка. На ногах едва держишься, одежда обвисла. Тебе, наверное, и кашу уже не впаришь. Только капельницу. Что мне делать с этим мучеником? Я что, блять, мать Тереза? Кровь вскипает, когда пытаюсь придумать и решить. А как нет? В обратку спирает дыхание, если представляю, что скорчишься дохлым огурцом где-то на складе. Ничего из этого не нравится. Ты не нравишься, Харрис. Хотела что-то достать, сделать, а твой вид запрягает дрожь в руки. — Дьявол... — хрипло шиплю, пока отпускаю бензиновую зиппо и нервозностью устраиваю какой-то беспорядок на столе. Ничего не хочу. Сажусь туда же, где и ты, но на край. Замираю ладонями на лице. Я убью тебя. Я точно убью тебя раньше. Оболью кислотой сердце, сожму зубы, но выстрелю. Лишь бы не найти твои разлагающиеся в собственной луже. Совсем как с тем приемником.