Теория мертвых планет в лоскутной пустоте

Я видел сон. Ты держишься в первые смущенно, в том платье. На тебя не похоже, но я люблю этот образ. Я держу тебя под руку. Энни, того зала не осталось, понимаешь? Академии и моих погон. Впереди стоишь ты, а я думаю, что ты мое единственное затерявшиеся напоминание обо мне самом. Кружу тебя за руку и поддерживаю за талию, наступаешь мне на ноги и даже во сне понимаю, что ты это ты. Я не из тех парней, что влюбляются если получат в нос, но их того круга, кто бегал за шустрой огненной старшеклассницей. Из тех, кто в начальных не давал дергать тебя за волосы и выпрашивал у матери цветную бумагу для открыток. Я не улыбаюсь потому что мой сон не имеет общего с реальностью, потому что ты сожгла мои послания, потому что я сто лет назад перестал верить в надежду. Я смотрю на твисты сознания, как на старые сказки, не собираюсь делить их с настоящим, потому что и тебя, Энни, не осталось. Видела бы ты себя со стороны, эта не которую я любил, но кого хочу забыть. А я вижу, и на глазах рисуются слезы, в пышном зале, конечно. Потому тот сон держит в себе единственное невозможное - там ты счастлива. Двигаю руками, ногами - стараюсь. У меня новые задания, хотя я едва справляюсь с собой. Ничего, это нормально. За четыре месяца меня однажды выпустили посмотреть на небо ИЛ. Сейчас чувствую себя также. Оно красное, а вместо почвы - песок, огромные груды, насыпи багряного, кремния. Все в перемешку. Горячий, собака, у меня от него остались ожоги на ступнях, потом они же стали гнить во влажности отсека моего заключения. Ужасная боль. Не мог стоять. А зачем, если не выпускали? Бросили с молчаливой каютой четырнадцать. Она всегда молчала. Когда я плакал молчала и когда засыпал, слушала невыключающуюся песню. Там были цветы, я видел как они растут, наблюдал из маленькой щели под замок старого образца. Мое единственное развлечение. Твои синяки мне до безумия нравятся. Я от них сглатываю слюну, которая сразу встает поперек горла. Или не нравятся? Нам двоим в одном теле положены две разные вещи. Мне - лепестки цветов в соседней четырнадцатой, а ему - гнилые ноги. Стараюсь не вестись и перевожу взгляд, пока не закрываю свои янтарные насовсем. Почти отключаюсь, когда наклоняюсь за обувью, почти прикладываюсь головой о стальной косяк, когда поднимаюсь обратно. На твою кровать сажусь долго. Не могу совладать с собой. Проминаю простыни и нервно свожу руки. Зачем мне это делать? Я так не хочу, Энни. Знаю, что разглажу за собой постель до идеального, будто меня тут и не было. И не должно было быть. Я ищу положения кистям и не нахожу ничего лучше - уложить их поверх колен. Сижу статуей, выпрямляю спину, потому что еще могу. Ты взлетаешь, шумишь, а у меня третьи суки без перерыва колется голова. Тебе не скажу, но жмурюсь, когда стальной корпус зажигалки скребется о стол. Потом приземляешься. Я молчу долго, смотрю на свои колени в хлопковых штанах. Они у меня тут чистые, без единой капли крови. Все, как я любил. И когда ты отнимаешь руки от лица, наконец выдавливаю тихо: — У тебя что-то болит? Я видел таблетки, знаю, что у вас есть много чего краденного или купленного. Мне не важно, ведь даты сходятся, а значит механизм ваших часов работает. Думаю, не помешает мазь - быстрее пройдут синяки. Но ее у вас, как назло, нет. Тому безымянному с ожогами «назначу» антибиотики широкого ряда. Если начнет гнить, как я когда-то - не знаю, придется резать. Этого не делал, но… А что с тобой? — Ск… — вырывается странный хрип, но я продолжаю, — Скажешь, ладно? Мне пора начать заикаться и терять память, а я все еще в сознании, числюсь тут. Из тонкого кармана достаю сверток своей бумаги. Руки подстегивает, и я почти роняю его на кровать. У меня не много инструментов. Было. — Это нужно, — меня снова тошнит от запаха свернутой крови, — Убрать. Подальше. Разворачиваю, и из бумаги торчит титановая корочка моего чипа в ошметках засохшего мяса. Мне уже вырезали, наживую. Кричал, потому что ставят глубоко под артерию, чтобы если достаешь - «ба-бах». В этот раз достал сам, прикусывал футболку, чтобы не разбудить попутчика. Он бы напился моей кровью в вашей душевой и задушил на кафельном полу. Я ему проигрывать не могу. Неосознанно тру сгиб локтя, там… плохо. Еще хуже, чем у тебя на шее, но под темными рукавами не видно. Не заживает, потому что не ем. А мне и не важно. Сворачиваю номерованную моей ручкой бумагу в исходное и только теперь невзначай даю коснутся своих онемевших рук. Видны мои цифры и короткое «48 часов» под бордовыми каплями. — Военный, — ты поймешь, а меня убьют, если узнает кто другой. Не знаю готов ли. Наполовину, — Не сломать, но можно выкинуть. Своего добра хватает, а я лезу с парой плохих. Не могу иначе. Хочу, страсть, как хочу увидеть перекошенных в сотрясении, когда вас-нелегалов спаяют ракетами. И отказываю себе удовольствии намеренно. Где-то внутри понимаю, что никто ни от кого не отличается. Мне все равно, где быть, но тут твой взгляд. Мне от него не лучше, но теплее отмороженной в холоде голове. Ты тогда, в танце, тоже смеялась, как днями назад из-за разрушенной стереосистемы. И смех у тебя был другой, мой любимый. — Теперь, — я разрешаю себе повернуться корпусом, — Что болит?