Теория мертвых планет в лоскутной пустоте

Горячие капли теряются в оборванных линиях ладоней. Не могу поверить, что ты украл и это. Тебе по жизни всего полагается слишком много, да? И даже осколки моего терпения. Я запинаюсь о свои натянутые до скрипа нервы. Все болит, Каспер. Все зудит сожалением, выступает лживыми волдырями, которые погружала в тело снова и снова. Я боюсь задать себе вопрос, который крутится кислым червяком на языке... Могла ли я поступить иначе? Был ли взаправду шанс, была ли вселенная, в которой мы не сидим в каюте преступного судна и не учимся заново говорить? Может, надо было так, как в тех снах? О, я часто их видела. Ни один не рассказала и даже не вписывала, как другие, в розовенькие дневники с замочком. Я не хочу смотреть на тебя сейчас и чувствовать, как не могу собрать руками разбитое стекло вокруг. Оно режется, блестит нашими юношескими мечтами, а потом — снова падает. Если бы я держала тебя под руку на выпускном, так бы было? Если бы щурила глаза в улыбке, а не от того, что наворачивались слезы. Если бы, как обычная, нежно вдыхала аромат подаренных цветов. Розы почти не пахнут, только некоторые сорта, но... Если бы я терлась щекой о каждую? Гордилась бы твоим кителем и погонами, с тоской вглядывалась в оставленное тобой небо Имиду, а ты... Хотел бы скорее вернуться домой? Мне щиплет нос и даже когда разжимаю ладони не могу перестать часто дышать. Что это? Какая неподдельная, почти вульгарно открытая беспомощность. Ты вытянул счастливый билет, Харрис. В самый первый ряд и едва ли не в оркестровой яме. Это не для тебя, не трогай. Тебя не существовало так долго, что я успела похоронить и забыть. А как появился — не могу вспомнить, как филигранно выстраивала стены. Размякла, наверное. Потеряла хватку. Крутить джентльменами в светском обществе легче, чем одним затерявшимся в склоках судьбы мальчишкой. Мне тяжело ощущать тебя рядом. Почти губительно для самой себя. Я не с бутылкой в руке, но взгляд встречает непробиваемую пелену, а голову качает волнами. Мы не в море, мы далеко от места, где росли, далеко от прошлого, которое видим в отражении друг друга. Или это только я? Ты тянешь какие-то листочки, я неохотно поворачиваю голову. Мне не все равно, нет. Себе-то давно призналась. Смотрю на... На что я смотрю, Каспер? Не выношу и нескольких секунд, спеша сгребаю, сворачиваю, зажимаю глубоко в кулаке, а эту руку — под другую, куда-то к груди. Мне глупо кажется, что оно еще теплое, и с трудом сглатывается слюна. Пытаюсь прикрыть онемевшие губы, но, вроде бы, не получается. Туда-сюда еще медленно просачивается кислород. И время будто замедляется, когда я складываю в голове горькое осознание. Когда ненароком вижу, как совсем не к потной коже прилипает серо-голубая форма. Я посмотрю в глаза, и в моем ты увидишь вопрос. Что-то между «почему?» и «зачем?», но в слова не обернется. Я видела такие чипы, Каспер. Но ни разу не видела, чтобы доставали из еще живых. Что это за манифест?.. Быстро подскочу на ноги, уйду в туалет. Если встать на ободок унитаза, дотянуться до вентиляции и открутить хлипкий винтик, то можно найти много чего интересного. Мой дед прятал деньги под матрасом, а я недалеко ушла. Как старомодные воришки люблю скрывать что-то за вытяжкой. Там теперь лежат и твои часы. Без батареек, чтобы не тикали, но продать не смогла. Доторгавалась до кругленькой и вильнула хвостом. Пе-ре-ду-ма-ла. Возвращаюсь так скоро, что ты, приторможенный, вряд ли и заметил. Сейчас у нас передышка, еще пару деньков ходить по орбите. Но эта дрянь не проведет со мной и этой ночи. Я хочу пообещать вслух, но вместо этого усаживаюсь на колени у твоих ног. Тяну на себя твою ладонь, снимаю пуговицу с рукава. Задеру слишком резко, но тебе ведь давно все равно? — Сердце. — выдыхаю ответом, когда вижу в тусклом свете смятое месиво, — Это у меня врожденное. Снова убегаю. Знаешь, я вообще — охренеть как! — не люблю сидеть на месте. С тобой рядом как с разбитым корытом: хочется выть и плеваться на судьбу. Боюсь разрешить себе, хотя еще тру плечом покрасневшую щеку. Хорошо, что второй глаз (или он был первым?) доколупали вместе с железами. Вот бы и у работающего вырезать. Все с тех же полок тяну сумку. На Левиафане ничего не задерживается, а еще — тут сложно прятать. Но у меня все свое, и меня мало трогают. Отстояла территорию. За столько-то лет. Снова подойду, упаду рядом. Дашься или нет? Не знаю, но и разве стану спрашивать? — Бегал по заброшкам, штырь словил. — подкидываю ненастоящую, но хорошенькую версию, так похожую на тебя прошлого. Мне так легче. Так проще, когда прижимаю ткань с антисептическим. Кровотечением это не назовешь, в тебе и крови-то, если посмотреть, как в голубе. Но хорошего, честно, ничего. Ты совсем не врач, я — и подавно. Свои научилась зализывать, а ты? Кого спрашиваю, чихать ты хотел. Копошусь и давлюсь ненужностью этой заботы. Не могу и моргать, пока поверх твоего локтя не ляжет тугая повязка. Лечу ведь вовсе не твои раны, а свои. Голова хорошо схватывает, где еще можно по привычке сжульничать, чтобы стало хоть чуточку легче. Эта аптечка — чья-то дорожная. Даже не моя, но не первый раз выручает. Здесь завалялись и какие-то галеты. Те самые, что живут вечность, а на вкус как брошенная в подъезде газета. Пластик упаковки недовольно хлопнет под пальцами и только тогда я смогу снова посмотреть в твое лицо: — За Энни. — на «мам» и «пап» надеяться уже не приходится, поэтому тяну к твоему рту одну и... останавливаюсь. Наконец-то нащупываю тормоз в своем тревожном переполохе. Только не смотри на меня так, как я смотрю на тебя. Не давай мне повода снова сорваться с места.