Теория мертвых планет в лоскутной пустоте

Ты чего? Я одновременно порываюсь убрать бумагу обратно и запихать этот чип внутрь, моих сил не хватает и на то, чтобы отвести глаза. Но представляю я, как слизываю с побледневших щек твои слезы. Я тронутый, моя голова дурная и тело похоже на решето. Мне нельзя думать о тебе, смотреть. Видимо, мне нельзя три вещи: курить, алкоголь и тебя, Энни. Ни в каком твоем виде и не под каким соусом. Я резко разворачиваюсь обратно, когда сверток кочует тебе в руки. Меня прошибает холодным ознобом до впадинок костного мозга. Как ты мечтаешь, чтобы я не знал о тебе слез, так я мечтаю, чтобы ты не знала во мне этого. Убогого ублюдка с маской, которую я в том темном чулане назвал Кристофером. Я, пусть и пес, зато не с пеной у рта, без клацающих в ночи челюстей и страшного оскала. Он, Энни, другой, не человеческий и нам это ни к чему. Стараюсь проморгать порочные мысли, а соображаю почему ты разучилась плакать. Ответов у меня с горсть в дырявых руках - все сыпятся мимо. Точно также пытаюсь искупиться перед тобой не вслух. Я честно-при-честно не люблю отрывать куски кожи и изучать что скрывается под ними, не люблю густую кровь, потому что меня еще с академии рвет от ее вида. Но это я. Что там. Ты взмыла вихрем и затесалась в переходах длинного корабля. Моя половинчатая готовность умереть полетела с тобой. Все так и закончится? Я тревожно вздрагиваю всем телом, когда ты оказываешься рядом. Бегу глазами и не вижу ничего, чем меня можно прибить. Я, наверное, так привык жить, что мне сойдет любая поганка. Если учесть, что нигде не бывает иного, то и жевать ее становится вкусно. У всех все одинаково. Вот даже ты - такую же пытаешься проглотить. Мысли скачут сиреной, бьют в черепную, когда ты стягиваешь рукав. У меня нет права одернуть руку, невольно пересчитываю варианты, которыми меня можно наказать. По рукам бегут мурашки. Боль я тоже не люблю, хотя наловчился принимать любой ее вид. Можно увидеть, что я не умею сшивать раны нитками из пиджака, можно увидеть, что я правша - стежки левой кривые, поддетые сквозь воспаленную кожу. А потом с гортанным стоном удовлетворения запустить пальцы, как в пулевое и прокрутить мои связки. Я от этого разойдусь новой лужей - кровяной. Поплыву прямо перед глазами. Можно… можно еще много всего, я вижу это так красочно, что у меня щиплет нос. Готов просить прощения, но язык застрял где-то слишком глубоко. Не могу выдавить из себя и слова. Сердце? Я не понимаю о чем ты говоришь. Я все забыл. Энни? Я качаю головой, чтобы попытаться тебя отговорить. Думал, что готов ко всему за стерео, но не к… ты убегаешь вновь. Я пропускаю судорожный вдох. Да, моя правая, видно, больше никогда ничего не напишет, если ты захочешь зашить туда что-то в виде острого карандаша или фантика. Успокаиваю себя тем, что мой сослуживец после подобного повесился - оставили в животе медицинскую ватку. Говорят, вспухло брюхо и мучился от боли. Не долго. Энни, я… я больше не буду ничего ломать, обещаю. Я уже зеленею от горького предвкушения, но по своему опыту знаю - просить всегда бесполезно. Это только подталкивает оставить мне внутри два карандаша вместо одного задуманного вдоль моей лучевой. Ты что-то говоришь и я не слышу, вместо этого отдаю руку и зажмуриваюсь. Разума лишали, но не рук. Как со мной так вышло? Вот и мое время? — Эн-ни? — мой голос дрожит, когда я чувствую лишь слабые покалывания. Деревянной левой тянусь к лицу осторожно, чтобы не разозлить, утираю влагу с глаз и только потом разрешаю себе их открыть. Наложила повязку. Грудь выдавливает сломанной пластмассой изнутри с лихорадочным вздохом. Представляешь, задержал дыхание, чтобы перепреть как ты… меня лечишь. Жгуты смятения расходятся по телу медленно. Я точно встаю в ступоре, держу руку так, как ты ее отпустила, в том же положении. Ты тычешь мне в лицо чем-то, не различу из-за пленки перед глазами. Еда? Я все равно не смогу проглотить, сухое встанет в пищеводе, я давно не пил. Ты теперь предлагаешь или насилуешь? Помоги мне. Я ведь не понимаю эти грани, могу рассчитывать на твою пощечину если не возьму? Мне с себя противно. С дрожи от того, что кто-то касается рук, мерзко с того, что показываюсь тебе до смерти напуганным с немой просьбой не делать это со мной. Где моя гордость и самоуважение? Под плинтусами ИЛ, с тех пор мы не встречались. Мне не было так больно, когда ты указывала на меня автоматом, но сейчас, вот только что, было куда больнее. И страшнее в разы. Я настороженно смотрю на тебя, не двигая головой. Косой осторожный взгляд. Что ты сделаешь теперь? К чему сделала остальное? Не понимаю, Энни. Моя голова и так пришита болью, так почему мне нужно догадываться? Не разгибая левой, беру тебя за запястье - сначала касаюсь пальцами теплой кожи, потом обхватываю тонкие кости. — Вода, — не прошу, не скажу, что она мне нужна. И после - опускаю твою руку вниз. Это хуже всего, что со мной было за последние дни. Ты поэтому плачешь? Потому что не можешь совладать с собой? Я подкрадываюсь больной, мне тугая повязка, и она скрипит бинтами, когда я дотягиваюсь до твоего лица, убираю слезы. Не плачь, Энни. Потому что я не понимаю бояться мне или утешать, как делал когда-то очень давно. С трудом и вымученно улыбаюсь. Я ни черта не различаю, веришь? Мне все одно, даже если с твоим лицом. С твоим, конечно, будет еще кошмарнее. Как представлю, что ты бы могла… В тебе таких желаний нет? Как у меня? Ядовитых, свинцовых голосов, что пожирают здравое. — Я поем, — ты этого хочешь? Я хоть раз угадаю за эту чертову жизнь? Могу и так, сухое. Разве что не догадаюсь зачем было лечить. Может такой способ приятнее? Не понимаю. Беру в руку из твоей галеты, вдыхаю больше воздуха и не могу откусить, как тогда с водой. Закрошить бы их во что-нибудь. Но еще одной перевязки не выдержу, еще одного ошибочного наказания за поломку не переживу.