Теория мертвых планет в лоскутной пустоте

Ты останавливаешь руки, останавливаешь слезы... Я и сама не могу, разве ты справишься? Пальцы сухие, черствые, с мозолистой корочкой. По глазам не всегда понятно, а вот по ним — да. И правда многое повидали. Хотя мне ли говорить? Я не помню, какими они были. Чтобы ты да меня трогал? Вот еще. Но сейчас веду головой вбок, задерживаю твою ладонь. Она теплая, а подушечки совсем холодные. Мне не нравится. И все же в этом больше смысла, чем во всем остальном. Твои глаза потерянные и испуганные. Ты вообще как чучело в музее: сколько не отворачивайся, а оно все также вперивается своими двумя. Мне жаль, что ты чего-то боишься. Это не мой кулак в нос и не дуло у твоего виска. Это что-то — большое, громоздится за моей спиной, а может — и ползет тебе на плечи. Я не вижу, но чувствую, что оно утягивает черной дырой. Так похоже разрушает материю вокруг, искривляет пространство и твоего, и моего мира. Колоссальная сила. Мне с такой никогда не справиться. Ну а ты... Сможешь? Я медленно вздыхаю. Как же меня так занесло? Я не твой спутник, не стероид, пролетающий рядом, и уж точно не падающая звезда, под которой загадывают желания. Но твоей боли, Каспер... Ее так непостижимо много. Кажется, что ты рассыпаешься, оказываясь с ней один на один. Быть может поэтому мы и встретились? Я не верю в знаки судьбы, но что-то подсказывает: напади на лайнер другие — никакого Харриса там бы не было. И полети ты на другом лайнере, мои коршуны непременно метили бы в него. Им что-то подсказывало, ставило крестики на миражных картах. — Ты летел на Имиду. — уже поздно узнавать, но меня достаточно утерло лицом в «лучше поздно, чем никогда», — ...Зачем, Каспер? Помнишь? Все твои попытки выглядеть человеком смотрятся несуразно. Уже смеялась, сейчас плачу, а что делать дальше? Оставить тебя наедине с твоими демонами, чтобы и дальше обгладывали косточки? Я все могу, но не знаю, сколько сил потребуется на это «все». Ты не ответишь быстро, я уже поняла. Может, и не ответишь вовсе. Мы любим играть в молчанку. Медленно расцепляю твою хватку, возвращаю твои туда, где были до этого. Знаешь этих людей, которые не понимают, куда деть руки и ноги на фотографии, как лучше повернуться, как встать? Ты такой же. Я гордая, но мне несложно. Показать, подвинуть, подать пример. Как и с водой, пластик которой сжимаю слишком сильно. Но я останавливаюсь, остаюсь здесь, у стола, не спешу снова повернуться лицом. «Ты мой друг, Каспер» «Ты всегда был мне дорог» «С тобой даже страх — настоящий» Сложно. Сказать не получится. Никогда не получалось, не моя сильная сторона. Я про вышибать пробки, сверкать пятками и смотреть с отвращением. Мне все эти нежности до фени. Но как же... Как же заканало это жуткое, угрюмое и бесконечное одиночество. Так сильно, что даже ты причудливый и опустошенный — лучше. Нет, не так. Ты всегда был лучше. Понимаю сейчас, когда сторонюсь тех, кого должна называть «своими». Не сюрприз. У нас здесь каждый сам по себе. Так заведено, так привыкли, и еще подумают, принимать ли на свою грудь летящую в тебя пулю. Левиафан создан для заработка и утех, не для жизни. Нелегалы не живут, они скребутся по задворкам, довольствуются остатками нравственности и поедают вишенки с ваших любимых тортов. За эти годы не нашлось места спокойнее и чище, чем... Чем когда ты тащишься на шаг позади с моим портфелем и бурчишь про грядущий тест. Покупаешь леденец на палочке, но я не хочу сладкого, а потому ешь сам. Остаешься у порога на подольше, хотя я сразу хлопаю дверью. Может, и знаешь, что тихо стою по ту сторону — слушаю, когда уйдешь, и злюсь, что слишком долго. Несчастный Касатик — ты появился в логове моего болезненного отчаяния. Не было сигналов «SOS», не было просьб о помощи или печального отзвука тонущих в ночи слез. Не было ничего, что бы указало на меня — я слишком хороша в заметании следов. Однако ты здесь. Это не долгожданная теплая встреча и не свидание. Но мне так... Беспокойно за тебя. Безмятежно из-за тебя. Задираю наверх лицо. Быть может я больше никогда не приду в себя? Улыбаюсь. Вот так, теперь все и сразу. Пальцы нащупают мелкий рычажок рядом со столом. Хотелось бы — чтобы экстренная эвакуация. Но оставленная поверх одеяла аптечка плавно взмывает в воздух. Некрасиво тянутся из нее бинты и спреи. Держи свой сухарь крепче, а то и он вот-вот убежит. — Селективная гравитация, — объясняю, когда двумя пальцами отправляю сумку к другой стене, — Хочешь, покажу? Я уже сделала. Снова ложный выбор. Ноги не касаются пола, и я возвращаюсь не привычной суетой, а медленной дымкой. Как под водой описываю руками круг, чтобы горизонтально задержаться у твоего лица. Ухвачусь за ткань на плечах, ведь ты — тяжелее, тебя прижимает лучше. — Правильный ответ – «Да». — разве тебе не тяжело в этом теле? Я спускаюсь касанием по плечам, освобождаю твои руки. Не мни простыни, не поможет. Ты уже летишь. Совсем как я, но мне — привычно. Невесомостью в космосе не удивишь, но так приятно, когда чуть-чуть оторван. Вот и бутылка, парит совсем рядом. Пока открываю, тянусь вверх воздушным шариком. Но ты же найдешь, за что подержать? — Открой рот. — улыбаюсь, когда пальцы снова сминают пластиковые края. Капли вырываются из горлышка, собираются в маленькие кружки, бессмысленно танцуют в прозрачной пустоте. Смеюсь, когда проворачиваюсь вокруг себя и ловлю один из них губами. Будешь также, Каспер? Покружишься со мной своим призрачным? Одной рукой ловко подгоняю пузырек к твоему лицу. Что на нем: непонимание, все та же отрешенность, неизвестность? Прости. Все съем своей несерьезностью. Оберну ненавязчивой беспечностью. И снова подскажу: — А-ам.