Теория мертвых планет в лоскутной пустоте

Меня мажет по кровати тонким слоем. Я почти ощущаю, как все органы ложатся в стопку перед тобой. Мне не скрыть боли, не спрятаться под маской, которая теперь принадлежит не мне, а кому-то другому в закоулках моей души. Паршиво, вот так тебе скажу. Но делать с этим могу ничего. В горле першит слюна, а желудок сводит острой судорогой, когда смотрю на галеты. Ты добавляешь пытки вопросом. На него я отвечу, но сейчас только поднимаю уголок губ - попытка сделать вид, что нахожусь там, где искренне хочу. Ты ушла, а мне не приходит осознания. Я выбираю между пыткой и наблюдением за мной, не понимаю твоей «заботы», как роскошных меховых накидок той девушки, которую успел выделить в своей поездке. Этот мир от меня далек, мое «все проще» замкнулось резисторами и лампочками простых действий. Не жди от меня чего-то в ответ, я уже не хочу бегать за тобой по этажам и вытаскивать изо рта чей-то окурок. Да, теперь ты хочешь сделать это со мной. Вернуть мою же монету спустя столько лет. Я не просил, мне больше не нужны деньги. Я вцепляюсь в сухарь до хруста. Он летит корочками на пол и сразу поднимается. Остаток в руке колет мне ладонь. Не надо, Энни, мне ничего уже не надо, а ты щебечешь о гравитации. Тебе так приторно весело, что я чувствую за этими словами бездонную яму. Искусственная улыбка, ты - тоже нереальная. Я пытаюсь схватится за угол кровати, но ты мне не даешь. Приходится задохнуться словами, когда приближаешься, и вижу твои все еще слипшиеся от слез ресницы. Вода лижет мне губы, а я не открываю рта - не могу. За каютой кто-то ходит, за космосом кто-то смотрит. Меня не интересует и твой надломленный смех. Хочу куда-нибудь туда, к беспечной отрешенности и килотоннам топлива. Может быть, на вечный чинный праздник лайнера, где играют блюз, который я не слышу. Медленно вытираю рукавом, ткань впитывает воду, сочится по руке неприятным раздражением. Извини, кажется, ты обозналась, когда увидела во мне Каспера. — К маме, летел к маме, — едва держусь в полете, но не могу не закончить, — У меня были деньги… выплаты за… — я качаю головой в желании сопротивляться воспоминаниями. За то что выжил и запомнился молчаливым, наверное за это, — Все осталось там, — Меня там тоже частично размазало и оставило. Не доехал. Имиду красивая. На ней встает два солнца. Оба чертовски холодные, а атмосфера такая непрочная, она торопится обратить синие лучи зари из снега в тепло. На Имиду не бывает холодно. Но почва скупая, много торфа, перемешанного с селеном. От того костры случаются голубым с изумрудным налетом. Возле них нельзя стоять, ты знаешь. Отек слизистой и поражение нервной - вот что нам подарила природа тех мест. Знаю, что руки колыбели человечества дальше и прочнее, что там огонь красный, дрожит и не опасен от того что зажигается. Я слышал про Землю, говорят, от нее ничего не осталось. Обломки прошлой жизни, а лазурная Имиду все еще стоит, болеет от нас, но продолжает жить грибками расчищенных куполов. Зеркальные большие герметичные гробы по всей видимости поверхности, сообщаемся как и все - трубками тоннелей под землей и каждый день ждем, когда в купол начнет стучать радиоактивный дождь. Моя мама где-то там, не успела попрощаться, когда я умирал. Ей писал, что здоров. Я и есть. Даже если страшно смотреть, то все равно честен, ведь нехотя жив. — Мне можно обратно? — я дышу в полвздоха и и также выдыхаю, все еще хочу пить. Конечно нельзя, какой я идиот. Тебе с этими аметистовыми отметинами на шее ничего не страшно, ни чужие доспехи, ни виниловые пластинки. Ты задумываешься о том «что было бы» и я готов рассказать. Я бы остался в штабе, а может полетел бы с тобой не на Кессею и не на ИЛ-70, куда-то спокойнее и ходил бы собирать для Имиду чертежи. Меня бы не задело ожогом, из меня бы не тянули опыты и мы бы, верно, разошлись среди звезд, потому что я бы оказался слишком предсказуем. Я бы никогда не зашел в тот порт и не подарил белых прощальных роз, если бы ты только согласилась станцевать со мной на том выпускном. Вот как бы было. Душа моя, я бы никогда не оставил тебя на произвол, если бы ты мне позволила. Скажу тебе это, когда почувствую, что начинаю плохо просыпаться и теряю мысли. У меня есть такие письма, но напишу новое. Не думаю, что задену струны твоей магической гитары, ведь я никогда не твой, а ты никогда чья-то. У тебя зажигалка вместо волос, разрешаю подпалить мои старые бессмысленные мечты... Ты бы работала в колонии, а я бы забывал мыть посуду. Может никогда не научилась стрелять, а я бы не показал, что знаю как держать в руке служебный. Достаточно моей хорошей фантазии? Я уже не жалею, что вышло иначе. И игры в нормальность мне противны. Я цепляю твою улыбку пустыми глазами, запоминаю, как привык, и киваю. Чихать ты хотела на мои желания, на обязанности. На то, что нам должно стать обыденностью обсуждать то, как ты ставишь ногу, когда поворачиваешься. Старая травма? Или ушибла днями назад? Тогда, пока падала откопала жалость к неполноценным? Молодец, Энни, но оставь ее у себя. В плавных перекатах воздушного потока нащупываю место, где ты тянула за рычаг. Делаю тоже самое, и окружающее начинает постепенно оседать. Вода брызгами падает вниз, аптечка чавкает, когда возвращается из невесомости. А я остаюсь на ногах, тру больной висок. Со своим невозмутимым поправляю простыни - я обещал. Из твоих рук беру остатки воды и запечатываю крышкой. Не отдам, тоже обещал кое-что. — Я поем, — звучит отстраненно, пока я сгребаю с пола в руку крошки галет и натягиваю потерянный рукав, — Спасибо. С этим набором растворяюсь. Найдешь меня на том же месте с пустой бутылкой. Дверь цокает под пальцами, а мне кружит голову. Присаживаюсь в коридоре на передышку и иду дальше. Кружит двумя вещами - тем, что не выпускаю из головы твои попытки разобраться в моем случайном и второе, логичное - от голода.