Противостояние

Из конституции Корлевства Корея

1.4 Власть государства покоится на трёх основах: народной воле, королевском мандате и традиции. Лишение одного из этих оснований ставит под сомнение легитимность любого правителя

13 дней до смерти

Для непосвященных всё происходило слишком стремительно: перемены, несущиеся со скоростью товарного поезда, выбивали почву из-под ног и пугали обитателей дворца своей необратимостью. Сначала сократились публичные выходы, затем начались переносы заседаний Совета под удобным предлогом «усталости». Вскоре в расписании прочно обосновались новые формулировки: «медицинские процедуры», «восстановительный режим», «ограничение контактов». Всё выглядело логично и почти заботливо. Приближенные с упорством твердили, что это лишь временные трудности, но дворец не может жить без слухов. Каждый новый перенос становился ядовитой пищей для шёпота. Неопределенность путала карты и ставила под удар стратегии многих игроков, но в этой лихорадочной гонке каждый был уверен в собственной победе. О самом короле, как о человеке, уже почти никто не думал, он превратился в угасающую функцию. Бэксон шёл по длинному коридору к личным покоям монарха, а придворные, заметив его, прекращали на полуслове разговоры. Все стали безумно подозрительными и это нервировало, доводя до крайней точки. Было очевидно, что дворец раскололся. Люди сбивались в альянсы и замерли в ожидании официального объявления. В нишах у высоких окон застыли группки придворных, у парадной лестницы о чем-то спорили сотрудники канцелярии, а в тени перехода, ведущего в медицинское крыло, тревожно переговаривались офицеры охраны. Стоило Бэксону приблизиться, как голоса затихали, но обрывки фраз всё равно успевали проскочить. …ночью снова вызывали врача… …он не смог закончить фразу… …ему стало хуже после нового протокола… …если это затянется, у нас не будет времени… Бэксон не позволял себе ни единого жеста и ни малейшей смены мимики. Любая реакция могла стать зацепкой для ищеек. Но внутри него всё пело, ему хотелось кричать от дикого, пьянящего восторга. Ситуация разворачивалась в идеальном соответствии с их сценарием, и самым ироничным было то, что имя, которого всем стоило бояться по-настоящему, даже не всплывало в этих испуганных головах. В этот момент он остро понял, как легко можно привыкнуть к этой божественной роли кукловода. Удовольствие от осознания собственной причастности и безупречной точности их плана кружило голову почти физически, вызывая легкую тошноту, перемешанную с триумфом. У входа в личное крыло охрана проверила его без лишних слов, лишь короткими, цепкими взглядами. Бэксон прошёл дальше, к тяжелым дверям королевской спальни, где, как и ожидалось, дежурила медсестра. Она была воплощением профессионализма: безупречно чистая форма, лицо, застывшее в маске спокойствия, и голос без малейшей дрожи. В руках она сжимала планшет, на экране которого бездушно мерцали графики и жизненные показатели.  — Господин Бэксон. Состояние стабильно-тяжелое. Давление в пределах нормы. Лекарственная схема соблюдена, всё идет строго по графику, — отчеканила она, будто зачитывала параграф из медицинского справочника.  — Хорошо, — кивнул Бэксон, изучая её реакцию. — Он в сознании?  — Да. Но не задерживайтесь. Между ними повисла секундная пауза, и Бэксон уловил едва заметное движение того, как её пальцы чуть сильнее сдавили края планшета. Она знала, что он знает. И эта общая тайна заставляла её нервничать, как бы достойно она ни держалась. Внутри спальни было тепло, но уют здесь казался фальшивым. Роскошное кресло у окна, массивный стол, мягкий свет лампы. Шторы были полузадернуты, и в воздухе висел тяжелый, удушливый запах застоявшегося воздуха и лекарств. Король выглядел хуже, чем два дня назад: лицо превратилось в обтянутый желтоватой кожей череп, движения стали вязкими, а дыхание рваным и обрывочным. — Закрой дверь на ключ, — вместо приветствия прохрипел монарх. Папка в руках Бэксона казалась раскаленной и почти обжигала кожу. Ему нестерпимо хотелось швырнуть её на стол и вытереть руки, словно об испачканную ветошь. Несмотря на триумф, с каждым днем уверенность в собственных решениях таяла, как туман под солнцем, но Бэксон знал, что стоит ему дрогнуть, стоит Чимину почуять тень сомнения и его псы пустят ему пулю в затылок быстрее, чем он успеет извиниться. — Я принёс окончательную версию, Ваше Величество, — Бэксон подошел ближе, стараясь не вдыхать слишком глубоко. — Формулировки выверены. Основание — необходимость сохранения государственной устойчивости в условиях внешней и внутренней нестабильности. Право передачи трона закрепляется за монархом без ограничения кровной линией. Такие слова в этом месте ощущались как историческая насмешка. Закон о престолонаследии, неизменный веками, сейчас терял своё абсолютное значение. В этом тяжёлом воздухе решалось то, на что не осмеливались куда более сильные монархи. Было почти жаль, что финал великой династии разыгрывается так — под диктовку двадцатишестилетнего сопляка, о чьем существовании старый король даже не думал. О Ли Джинхо можно было рассказать многое, но в половину правды обычный человек просто бы не поверил. Он мастерски носил маску убедительного спокойствия, за которой скрывался характер, способный вызвать тошноту у любого, в ком теплилась совесть. Джинхо не был импульсивным тираном, он не повышал голоса и не кичился жестокостью. Его истинная опасность таилась в хладнокровии — в пугающем умении говорить одно, делать второе, а продумывать третье. Он мог смотреть человеку в глаза с отеческой теплотой, уже зная, в какую безымянную могилу того закопают завтра утром. Немногие слышали слова, которые он позволял себе за закрытыми дверями. Еще меньше было свидетелей решений, принятых в этой тишине. Официальная история всегда останется безупречной, и мир никогда не узнает правды о человеке, который сейчас, хрипя, пытался подписать смертный приговор собственному наследию. Король взял первый лист документа дрожащими пальцами и стал внимательно читать. — Эта стая гиен уже вцепилась в корону, которая всё еще на моей голове, — Голос, когда-то звучный и властный, теперь напоминал шелест сухих листьев. — Премьер даже не стесняется при мне строчить сообщения черт знает кому. Я слышал, он, как старая торгашка на рынке, уже раздает должности и обещает казну своим прихвостням. Бэксон стоял напротив, храня каменное выражение лица. За Премьера он не волновался — его устранение»было самым легким и первым пунктом в их списке. — Они думают, что я не вижу, что происходит. Чхве укрепляет позиции через армию и тот факт, что мой троюродный брат является его родственником достаточно усложняет ситуацию. Юнги… — он задержал дыхание, — мне стоило убить его когда была возможность. Он перевел тяжелый, липкий взгляд на Бэксона.  — Трон не должен достаться ему ни в коем случае.  — Он ему не достанется, Ваше Величество, — ответил Бэксон с обманчивым спокойствием. Король с усилием перелистнул документ к последней странице.  — Чонгук должен немедленно жениться. Династии нужны наследники, и как можно скорее. Как только его власть закрепится, этот документ нужно будет упразднить. Начнем реализацию проектов, которые я готовил всю жизнь. Необходимо добиться абсолютной власти монарха и сделать это как можно скорее.  — А если он откажется подчиняться? — негромко спросил Бэксон, проверяя почву. — Тогда он подпишет бумаги о передаче полномочий тому, кого мы сочтём нужным. Новый закон теперь позволяет это, — губы короля растянулись в подобии усмешки. — Ты можешь использовать любые способы, чтобы добиться согласия моего племянника. Что он есть, что его нет — реальное управление страной ему не светит. Пусть носит корону и думает, что что-то решает.  Сначала он перечитал последнюю страницу ещё раз. Его пальцы скользнули по краю листа и чуть задержались на формулировке о «праве монарха», будто он хотел ощутить её физически. В комнате стояла такая тишина, что слышно было, как ткань пледа едва заметно шуршит при каждом его движении. Печать оторвалась от подставки с глухим, костяным стуком. Джинхо занес её над листом, его рука ходила ходуном, но он до белизны в костяшках сжал рукоять, выжимая из своего дряхлого тела последние капли воли и только после этого опустил. Металл коснулся бумаги медленно, затем с нажимом. Он держал печать прижатой дольше обычного, будто боялся, что оттиск будет неполным. Когда он наконец поднял её, на листе остался ровный, насыщенный красный знак. Король несколько секунд смотрел на оттиск, словно убеждался, что всё сделал правильно и только потом опустил печать обратно на подставку. — Чонгук не должен знать, что у него есть выбор или право передать престол кому-либо.— произнес Джинхо, откидываясь на подушки. Силы покидали его. — Сообщи Учителю Ёнхва, пусть готовит дом и фильтрует поступающую информацию. Скоро им придется приехать в Сеул. Я хочу, чтобы ты проконтролировал этот процесс лично. Отправляйся немедленно, машина уже ждет. Бэксон покинул дворец, не замедляя шага. Он набрал номер, и Ёнхва ответил почти мгновенно, будто держал телефон в руке. — Слушаю.  — Я приеду, как смогу, — коротко бросил Бэксон, садясь в присланный автомобиль. — Подготовь людей. Установи для парня полный информационный карантин.  — Я уже предполагал такой исход, — голос Ёнхва был сухим и деловым. — Что с документом?  — Скрой его существование. Он не должен знать о том, что его дядя переписал закон.  На том конце повисла короткая, тяжелая пауза.  — Если он узнает об этом сам, — медленно произнес Ёнхва, — Мы можем потерять контроль над его реакцией, когда правда всплывет. Это может обернуться против нас.  Бэксон едва заметно усмехнулся, глядя в окно на проплывающие мимо огни Сеула.  — Нас не интересует его душевный комфорт. Готовься к отправке. Машина плавно скользила по вечернему городу, где в окнах небоскребов еще теплился уютный свет, не знающий о грядущем хаосе. Бэксон откинулся на кожаное сиденье, чувствуя, как напряжение последних часов начинает отпускать. Он открыл мессенджер и набрал Чимину короткое сообщение: Всё готово. Печать стоит Ответ прилетел почти мгновенно, заставив экран телефона ярко вспыхнуть в полумраке салона:

Окейсииии 😌 Увидимся на той стороне. Спасииибо!!!

Бэксон невольно нахмурился. Этот легкомысленный тон, эти нелепые смайлики после того, как они только что провернули государственную измену... В животе неприятно кольнуло. Чимин всегда был странным, но сейчас это сообщение ощущалось как издевка. Машина начала плавно замедляться, сворачивая с ярко освещенного проспекта на узкую, зажатую между складами техническую дорогу. — Мы отклонились от маршрута? — голос Бэксона оставался спокойным, но рука непроизвольно сжала папку на коленях. — Водитель? В зеркале заднего вида отразились глаза водителя, он медленно повернулся корпусом назад. Бэксон не успел даже вскрикнуть, когда увидел в его руке пистолет с навинченным глушителем. Глухой, короткий хлопок выстрела почти мгновенно растворился в мерном гуле далекого, ничего не подозревающего города. Папка с королевской печатью скользнула с колен Бэксона на пол, намокая кровью

 ***

Высокие окна кабинета выходили на внутренний двор дворца. Вечер медленно оседал на мраморные ступени, и свет ламп делал лица собеседников почти беспощадными. — Врачи больше не скрывают, — тихо произнёс Генерал Чхве, не глядя на собеседницу. — Ему осталось недолго. Недели, может быть даже дни. Министр экономики Хан сидела напротив его стола, безупречно прямая. Её руки, спокойно сложенные на полированной поверхности, не выдавали ни капли волнения, а голос звучал ровно: — В таком случае мы не можем позволить себе роскошь сомнений, Генерал. — Чхве кивнул, наконец оборачиваясь. — Мин Юнги готов. Он умен, осторожен, но в нынешних обстоятельствах его фигуру нужно укрепить. Окружить плотным кольцом тех, кто не дрогнет и не переметнется, когда всё начнётся. — Семьи? — коротко уточнила она, приподняв бровь.  — В первую очередь. Кланы Хан, Со и Ким. Они веками привыкли держать нос по ветру. Если мы свяжем их обязательствами сейчас, до официального объявления, они выступят единым фронтом. Им нужен только четкий сигнал, что мы полностью контролируем переход власти. Министр едва заметно наклонила голову, и свет ламп блеснул в её глазах. — Я организую неофициальные встречи. Прикроем их благотворительными приемами или аукционами. В этой суматохе никто не заподозрит политического подтекста. — И подготовьте экономический пакет, — добавил Чхве, подходя ближе. — Обещания реформ, налоговые послабления, гарантии стабильности рынков. Инвесторы и корпорации должны видеть в Юнги не просто наследника, а страховку своего капитала. Она позволила себе лёгкую, почти призрачную улыбку. — Все сценарии уже просчитаны. Если король… — она сделала крошечную паузу, — уйдет в ближайшие две недели, мы удержим валюту. Но мне нужно, чтобы элиты публично поддержали наследника в первые же часы после объявления. Генерал впервые посмотрел ей прямо в глаза, пытаясь найти в них поддержку, в которой так нуждался. — Это будет достаточно легко, вы не находите, Хан?  — Определенно. Юнги — плоть от плоти королевской семьи. Народ не любит перемен, а род Ли всё еще пользуется остатками инерционного доверия, — ответила она без тени колебания. Генерал тяжело поднялся, расправив плечи, и глубоко вздохнул. — Тогда действуем. Времени у нас больше нет. Когда тяжелая дверь закрылась и звук шагов Чхве окончательно растворился в тишине коридора, лицо министра преобразилось. Вежливая улыбка стерлась, уступив место ледяной, хирургической сосредоточенности.  Она достала телефон и быстро набрала номер, сохраненный без имени. — Нам нужно встретиться, — произнесла она едва слышно, глядя на свое отражение в темном окне. — Сегодня. Всё ускоряется слишком быстро. На другом конце провода что-то ответили коротким, сухим тоном. — Да. Он абсолютно уверен, что я на его стороне, — Хан прикрыла глаза, на мгновение позволив себе расслабиться. — Нет, Чхве ничего не подозревает. Он слишком занят своей армией и Юнги... В этот момент телефон в её руке вздрогнул. Резкий звук уведомления разрезал тишину кабинета. За ним — второй. Третий. Затем — десятки, сотни, бесконечный, навязчивый перезвон, превратившийся в один сплошной тревожный набат. Хан нахмурилась, чувствуя, как внутри всё сжимается от недоброго предчувствия.  — Я перезвоню, — оборвала она разговор. Экран телефона ослепил её потоком срочных новостей. Уведомления сыпались так быстро, что заголовки накладывались друг на друга: «ЭКСКЛЮЗИВ: Архивы тайных фондов — куда уходили деньги на оборону?» «РАССЛЕДОВАНИЕ: Подозрения в причастности Ли Джинхо к гибели принцессы Хавон»  «ШОКИРУЮЩИЕ ПОКАЗАНИЯ: Бывший советник нарушает молчание спустя десять лет». Один за другим появлялись статьи, сканы документов с красными печатями, аудиозаписи с искаженными голосами. Ведущие издания страны выбрасывали материалы синхронно, будто кто-то невидимый управлял этим информационным апокалипсисом. Министр почувствовала, как липкий холод поднимается от кончиков пальцев прямо к горлу.  К полуночи площади Сеула превратились в хаос. Люди стояли плечом к плечу, и над их головами витал густой, осязаемый гнев, который копился десятилетиями и теперь требовал выхода. Кто-то скандировал имя Юнги, видя в нем призрачную надежду, но большинство требовало немедленного отречения короля и трибунала. В провинциях вспыхивали стихийные бунты. На юге разъяренная толпа перекрыла трассы, на севере рабочие покидали заводы, оставляя станки включенными. В портовых городах бастовали докеры, и огромные сухогрузы замерли у причалов. Телевизионные экраны в витринах магазинов слепили прохожих безумной сменой кадров. Социальные сети выли от теорий заговора и призывов к расправе. Старые фотографии из архивов всплывали на поверхность, очищенные от цензуры, а лицо погибшей сестры короля, принцессы Хавон, смотрело на нацию с каждого экрана, становясь иконой грядущей революции. Страна, которая еще утром жила по выверенному расписанию, теперь дрожала и покрывалась трещинами, как хрупкое стекло за секунду до сокрушительного удара. Чимин медленно развернулся в кресле. За панорамным окном небо окрасилось в болезненное оранжевое зарево: один из рекламных щитов вспыхнул, поглощая брошенный в него коктейль Молотова. Пламя жадно лизало металл и расползалось по пластику, превращая безупречно улыбающееся лицо с агитационного плаката в обугленную, искажённую маску.  Он поднялся и направился в ванную комнату, где густой цветочный аромат уже заполнил пространство, смешиваясь с влажным паром под мерное, убаюкивающее журчание воды. Под торжественные, взмывающие к потолку звуки «Con te partirò» Чимин замер перед зеркалом. Он начал раздеваться медленно, почти ритуально. Каждая деталь одежды, падающая на пол, казалась слоем тяжелой брони, за которой скрывалась его истинная, пугающая уязвимость. Сначала рубашка, пуговица за пуговицей, затем ремень, брюки... И вот он стоит полностью обнаженный в свете матовых ламп, глядя в собственные глаза с холодным вызовом. — Я почти у цели. Я почти это сделал, — прошептал он своему отражению. Вода уже лизала края, грозя перелиться через бортик. Чимин подошел к ванне, ощущая босыми ступнями прохладу кафеля, и выключил кран. Пышная пена легкими, невесомыми хлопьями осела на фаянсовых стенках, как свежевыпавший снег. Погружаясь в обжигающую воду, Чимин откинул голову на мягкий валик, чувствуя, как расслабляется каждая мышца. Он протянул руку к мраморной подставке и взял бокал. Тяжелое, густое красное вино лениво качнулось у самых краев, бликуя в свете ламп, словно жидкий рубин. Он сделал медленный глоток, позволяя терпкому вкусу раскрыться на языке, и прикрыл глаза. Голос Бочелли в этот момент взлетел к самой высокой ноте, вторя триумфу, который пел внутри Чимина. «Пока, Бэксон», — пронеслось в голове с едва уловимым смешком. Теперь, когда эта досадная помеха была устранена, шахматная доска наконец-то очистилась. Бэксон был слишком глупым, слишком самоуверенным и, что самое непростительное, слишком много знал. Убрать его с дороги было просто, и Чимин даже ощущал некое благородное удовлетворение, избавляя мир от такого ничтожества. «Мистер Паинька» так старательно прикидывался невинным, но параллельно с упоением участвовал во всех идиотских замыслах Джинхо. Чимин поднял бокал, проговаривая "салюте" пузырькам пены перед собой. Его руки были безупречно чисты и пахли дорогим мылом и цветами. Он снова пригубил вино, чувствуя, как тепло алкоголя смешивается с жаром воды, и, нащупав телефон, набрал нужный номер. — Алло? — раздался голос на том конце. Не сводя взгляд с капель падающих с его вытянутой руки на пол, Чимин счастливо вздохнул и ярко улыбнулся. — Намджун, пора начинать готовить мой главный подарок. Проследи, чтобы с ним всё было в порядке.

7 дней до смерти

В этом мире не было ворот. Лишь бескрайние дорожки, залитые мягким солнечным светом. Густая трава у обочин доставала до самых плеч, щекоча ладони, а воздух пах не страхом быть пойманным, а домашним уютом: теплым молоком и ароматом свежего хлеба. Маленький Чонгук бежал мимо изящных скамеек и застывших в безмолвии скульптур, которые казались ему добрыми великанами. Его смех колокольчиком растворялся в бескрайнем просторе. Он не оборачивался, потому что точно знал, что сзади нет ни суровых стражей, ни хмурого учителя, ни тяжелых кованых замков на воротах. Там была только мама. Слышался шорох её платья и ласковый голос, подзадоривающий в их игре. Она не охраняла его, а лишь играла с ним в догонялки, и весь этот огромный сад принадлежал только им двоим. — Сынок, ты где, Чонгуки? Ее сладкий голос, как патока, и легкий, как летний ветерок заставил его замереть на месте. Чонгук спрятался за одной из мраморных скульптур, прижав ладошки к камню и затаил дыхание. Сердце в груди колотилось от восторга. — Я найду тебя... обязательно найду, мой маленький принц, — послышался совсем близкий смех, и шорох ее шелка по гравию стал ближе. Чонгук выглянул из своего укрытия. Мама стояла в нескольких шагах, залитая тем самым призрачным солнечным светом. Её лицо, которое в реальности он помнил лишь по холодным портретам в золоченых рамах, здесь было живым. В её глазах не было застывшей печали, а только безграничная любовь, предназначенная ему одному. — Попался! — она подхватила его на руки, закружив, и весь мир превратился в теплое, счастливое пятно. В этот миг Чонгук чувствовал себя в абсолютной безопасности. Но внезапно смех матери застыл, превращаясь в далекое, искаженное эхо. Солнечный свет растворился, а воздух, пахнущий цветами, в секунду стал отдавать горечью и тоской.  — Мама? — его детский голос сорвался на шепот. Вместо ласкового ответа, тишину сада разорвал грубый, лязгающий звук металла. Далекий топот сотен сапог по гравию заставил землю дрожать. Скульптуры великанов в один миг обросли острыми шипами, превращаясь в тюремные решетки, уходящие высоко в черное небо. — Проверьте вон там!  — прогремел лишенный эмоций голос стражника где-то за стеной кустарников. — Поймать его немедленно! Чонгук съежился, чувствуя, как его маленькое тело снова сковывает тот самый взрослый, парализующий страх. Он снова был ценным секретным грузом, который нужно запереть на все замки. Но она не отпускала его. Ее ладони, которые только что были нежные, сжали его плечи с неожиданной, стальной силой. Мама притянула его к себе, заглядывая в глаза с такой отчаянной серьезностью, что маленькое сердечко Чонгука начало биться со скоростью топотов сапог. — Чонгуки, сынок, послушай меня внимательно, — её голос больше не был сладким, он зазвучал как звон тревоги, перекрывая все вокруг. — Никогда не отказывайся от себя. От своих идей, принципов и желаний. Чего бы это ни стоило, защити себя. Гул сапог стал оглушительным. — Защити наше наследие, сынок. Не то, что они заперли в стенах этого дома, а то, что течет в твоей крови. Отомсти за нас! Слышишь? Отомсти! В ту же секунду сад взорвался криками: "Вот он! Поймать его!" Чонгук почувствовал, как чьи-то грубые, холодные руки в железных перчатках отрывают его от матери. Он тянулся к ней, кричал, но её силуэт начал стремительно отдаляться, растворяясь в оглушительных криках “В дом его!”.  — Не забывай кто ты! Не предавай себя!  — последний крик матери расколол сон на мелкие осколки. Чонгук резко вскочил на кровати, едва не задохнувшись от собственного безмолвного крика. Его грудь судорожно вздымалась, а сердце колотилось о ребра так неистово, будто всё ещё пыталось убежать от той невидимой стражи. В комнате царила оглушающая тишина, которую заполнял лишь стук сердца. Холодный свет фонарей пробирался сквозь окна освещая пустую комнату. Чонгук коснулся лба, почувствовав влагу от холодного пота. Волосы прилипли к вискам, а шелковая простыня, которая еще пару часов назад была сухой, стала мокрой.  Он судорожно сжал пальцами край одеяла, пытаясь осознать, что он здесь. В безопасности. Он дома.  Дом… какая ирония, что его дом и был его тюрьмой. Чонгук закрыл лицо руками, пытаясь унять дрожь. Ведь он был в безопасности, да? В самом охраняемом месте страны, но именно сейчас чувствовал себя беззащитным как никогда.  **** Чонгук так и не смог заставить себя снова закрыть глаза. Остаток ночи он провел у окна, всматриваясь как на деревья падает рассвет, но даже знакомый пейзаж сада больше не приносил успокоения. Ужасное чувство надвигающейся бури преследовало его, проникая под кожу вместе с утренним пением птиц. Сегодня все было не так. Первое на что он обратил внимание, что стражи у его дома стало в два раза больше. Они яростно суетились, как мотыльки у лапочки, не зная куда примкнуть.  Чонгук слышал отдаленные приказы, вроде “Дежурить по трое” или “Никого не упускать из виду, особенно наследника”.  Тревога лишь усилилась, когда в дверях раньше времени появились Сора и учитель. В их движениях не было привычной расслабленности: Сора избегала его взгляда, нервно поправляя манжеты его рубашки, а учитель стоял слишком прямо, и в его обычно бесстрастном лице читалось странное напряжение.  Чонгук пытался заговорить с ними и спросить что же все же происходит, но никто не дал ему ответа, лишь отмахнувшись дежурными фразами, что ничего серьезного и наследнику не нужно лишний раз волноваться.  Но дальше всё только усугубилось. За завтраком воцарилась настолько угнетающая тишина, что казалось, она пробирается к тебе скользкими щупальцами, чтобы задушить. Чонгук медленно мешал чай, наблюдая за отражением Соры в начищенном до блеска чайнике из под кофе. Эта женщина всегда была воплощением изящества, но сегодня её пальцы мелко дрожали, пока она расправляла скатерть. Учитель же застыл у окна, его спина казалась каменной глыбой. Он не читал утренние сводки, как делал это обычно и не дергал Чонгука с политическими вопросами, а просто стоял и слушал тишину. И каждый раз, когда в коридоре раздавались тяжелые шаги стражи, его челюсть едва заметно сжималась. В какой-то момент Чонгук резко поднял голову, и их взгляды с Сорой пересеклись. Она не успела отвернуться. В её глазах, обычно спокойных и наполненных любовью, он прочел не просто страх, а глубокое сочувствие. Так смотрят на того, кто уже обречен, но еще об этом не знает. От этого взгляда внутри у него всё похолодело. — Сора, что происходит? — не выдержал он.  Но она лишь вздрогнула, застыв на месте. Ее пальцы мертвой хваткой вцепились в тарелку которую она так тщательно натирала. Она не ответила. Лишь её учащенное дыхание выдавало, какой ценой ей дается это молчание. Она выглядела так, будто любая попытка произнести хоть слово приведет к какой-то глобальной катастрофе. Чонгук перевел взгляд на учителя, но тот так же молча стоял, как горгулья в окне, наблюдая за бегающей туда-сюда стражей.  — Учитель? — произнес Чонгук с нарастающим гневом внутри, который уже невозможно было сдерживать.  “Что за чертовщина тут происходит?” — У нас сегодня день молчания о котором меня забыли уведомить?  Но в ответ снова тишина.  Это стало последней каплей. Чонгук резко поднялся, с грохотом откидывая стул назад. Резкий звук заставил Сору вздрогнуть и выпустить из рук многострадальную, натертую уже до дыр фарфоровую тарелку, которая жалобно покатилась по скатерти. Стремительным движением он направился к выходу, игнорируя застывшие две фигуры.  — Чонгук, куда ты?! — прокричала Сора, нарушая затянувшуюся тишину, — Ваше Высочество!  Чонгук замер в дверях. Он не обернулся, но его плечи напряглись, а голос прозвучал пугающе спокойно: — О? Так ты всё-таки умеешь говорить? А я-то решил, что ты проглотила язык, что так открыто игнорировала мои вопросы.  — Ваше Высочество, дело не в этом… — голос Соры дрогнул, в нем послышались слезы. Конечно, в любой другой момент такой исход событий никогда не был бы предугадан. Но сегодня все шло не так как должно было и, наверное, впервые ему даже не было бы жаль, если Сора заплачет. Это не ненависть и не злоба, это обида. Обида, что они так яро пытаются скрыть какую-то правду, но так тщетно и неуклюже не могут даже стереть ее со своих лиц и хотя бы притвориться что все хорошо. — Я в сад, Сора — отрезал Чонгук, и этот холодный тон не допускал возражений. Быстрыми шагами он пересек коридор, игнорируя застывших по стойке "смирно" стражников. И выскочив на гравийную дорожку, резко затормозил. Сад, который еще вчера казался местом успокоения, теперь сжался до размеров тюремного дворика. Вдоль высокого забора патрулировали стражники. Чонгук проводил их взглядом, чувствуя, как внутри всё сжимается от бессильной ярости. Его мысли крутились безумным вихрем: от безуспешных попыток убедить себя в обычном недоразумении до новых, еще более давящих вопросов. Что произошло за эту ночь? Почему согнали стражу? Почему Сора и учитель так странно себя ведут?  Но как бы он не пытался, ни один из ответов не приходил ему на ум.  Единственное, что могло быть дать ему ответы сейчас находится в доме.  Он вдруг осознал, что вся его жизнь, все эти 28 лет “подготовки к правлению” были лишь красивой декорацией. Его не учили править, его учили подчиняться. Его не оберегали, его консервировали, чтобы в нужный момент вскрыть как последнюю банку огурцов, которая пылилась на полках чердака. В глазах Соры он увидел жалость, а в глаза учителя — холодный расчет, который решил, что его кукле пока не стоит знать сценарий.  “Марионетка. Кукла. Они правда думают, что просто закрыв меня здесь, смогут подчинить полностью себе? Скрыть от меня весь внешний мир?” Резким движением Чонгук поднял голову на задернутые шторами окна на первом этаже с обратной стороны. — Там есть ответы, наверняка там есть всё, что мне нужно, — подумал он.  Это осознание собственного повиновения их правилам стало последней каплей. Унижение от того, что с ним обращаются как с какой-то нужной лишь в момент вещью, перевесило страх, который он испытывал за нарушение порядка. Он должен сам перерезать эти нити и начать стоило с того места, где эти нити сходились в один большой узел. С кабинета учителя. С места, где этот старик хранил все свои записи, послания короля, документы и приказы.  Оставив позади удушающий сад, Чонгук незаметно прокрался через заднюю дверь. Коридоры дома, обычно наполненные невидимым присутствием слуг, сейчас казались вымершими, и это пугало сильнее любого шума. Он замер перед массивной дверью кабинета Ёнхва. Сердце колотилось о ребра, как бедная пойманная птица. Чонгук никогда не входил сюда без приглашения. Это место всегда было для него храмом власти и порядка, где каждое слово Учителя становилось законом. Сейчас, касаясь пальцами холодной ручки, он чувствовал, как внутри трещит сама основа его воспитания. “Я имею право знать”. Дверь поддалась с едва слышным скрипом, пропуская его в полумрак. В кабинете пахло старым пергаментом, чернилами и пылью, которая уже плотным слоем покрывало пространство.  “Грязный старик! А меня заставлял убираться каждый день, чтобы привить дисциплину”.  Чонгук вошел, тут же прижавшись спиной к дереву двери, и на мгновение закрыл глаза, пытаясь унять дрожь. Он был на месте. В святая святых, где хранились ответы на все его “почему”. Осталось только найти их среди кип бумаг и запечатанных свитков. Он тихонько подошел к столу с настроем искать и перевернуть, если надо, всё вверх дном. Но первое, что он увидел, заставило его сердце пропустить удар, а затем забиться в бешеном, ломаном ритме. Прямо по центру стола лежала папка из плотной серой бумаги. На ней, четким каллиграфическим почерком учителя, было выведено одно-единственное имя — Нет… Этого не может быть… — прошептал Чонгук, чувствуя как горечь поднимается к горлу.  Кан Чихен. Он замер в мгновение, не решаясь прикоснуться к папке. Буквы плылил перед глазами, тошнота окутывала его с неменуемой силой. Имя человека, которого он так отчаянно прятал, который был его секретом, сейчас лежит, как главный трофей на алтаре подношений системы. Дрожащими руками он потянулся к листкам бумаги, хотя все нутро кричало ему бежать от сюда и ничего не смотреть. Самый страшный кошмар влюбленного человека вот-вот станет реальностью: осознание, что твоя тайная свобода, твоя тайная любовь, была лишь очередным отчетом королевству.  Сдерживая приступ панической атаки, Чонгук открыл документ. И первое, что бросилось ему в глаза — фотография, где они вместе сидят на траве в их саду и мило беседуют. Следующая — где они целуются. Чонгук лихорадочно начал листать папку. В глаза бросались строчки отчетов: “Объект начинает сближаться с Чон Чонгуком”, “Объект проявляет к Чон Чонгуку привязанность”, “Чон Чонгук и объект снова встречались и провели вместе 3 часа”, “Чон Чонгук и объект проявляют взаимную симпатию и интерес друг к другу…”.  Вся их магия скрытности, каждое движение, каждый поцелуй, даже их побег был задокументирован на листках. В глаза Чонгука потемнело. Вцепившись в стол, чтобы не упасть, он вспомнил, что не дышал пару минут.  — Они знали… — удушающе и еле-еле проговорил он, — Они все знали…Они всё это время просто позволяли ему быть рядом… Осознание насколько же он был искусственно свободен душило его. Ему нужен был воздух. Срочно. Быстрыми шагами он двинулся к выходу, не заботясь о том заметил ли его кто-нибудь. Каждый их поцелуй, который он берег как святыню, теперь казался оскверненным и выставленным напоказ.  Он выбежал на улицу жадно хватая ртом холодный воздух, в попытках восстановить контроль над собственным телом.  — Нет Медленными шагами, будто его ноги налиты свинцом он пошел в глубь сада, на их место, где они всегда проводили свои часы “счастья” вместе. Его мутило от правды, что учитель, и, возможно, Сора не просто знали всю правду о Чонгуке, но и наблюдали за ней, как каким-то дешевым кино, описывая каждое его действие.   Придя на их место, Чонгук уже не мог избавить от параноидальных мыслей, что даже сейчас в эту секунду, за ним наблюдают.  Резкий шорох листьев привлек его внимание. Там, на цыпочках, пробирался сквозь кусты Чихен, нервно оглядываясь по сторонам. Чонгук даже не знал сразу как отреагировать, ведь есть ли смысл сейчас прятаться, когда итак все известно? А если спрятаться, то не вызовет ли это еще больше подозрение? — Что тут происходит Чонгук? Почему так много охраны? Даже за воротами твои собаки обнюхивают каждый угол, проверяя кто спрятался под камнем — Тебе не стоило приходить. Это опасно, Чихен.  Яркие вспышки текста снова отражались в его глазах “Кан Чихен, брюнет. Живет на отшибе в маленьком домике. Одиночка. Семьи нет. Бегает к Чон Чонгуку по несколько раз в неделю. Пару дней назад уходили в лес на 4 часа”.  Все это звучало как страшный сон, коим не был даже сон о матери. А что если они убьют его? Они знают про него всё, даже когда и сколько раз он ходит в туалет. А как давно они это знают? Они правда позволяли ему встречаться с ним или кто позволял? Король? Насколько же притворная была его жизнь, что даже парня, которого он полюбил всем сердцем, он не смог скрыть от всех. Они знали всё. Всё. Абсолютно все.  Лавина страха накрывала его с головой, а с учетом приближающихся стопками слуг это могло значит лишь одно, что что-то было или будет решено в ближайшее время. — Чонгук, прошу тебя! Хватит молчать! Ты меня пугаешь!  Бедный парнишка, он просто хотел чертовы яблоки, но судьба так распорядилась, что эти яблоки могут стоить ему его прекрасной беззаботной жизни.  — Уходи, Чихен. Уходи, пока не поздно. — Нет, Чонгук! Я не уйду, — Чихен перешел на более высокий голос и подошел ближе схватил яблоко у ног.  Какая милая привычка, есть яблоки когда он нервничает, или держать их, чтобы скрыть напряжения, хоть что-то перебирая в руках.  — Они убьют тебя. Они знают про тебя, Чихен. Каждый твой день расписан как в дневничке, каждое твое слово на страницах отчета. Они даже знают что мы ходили в лес! Как ты не понимаешь? Они знают о нас Резким движением Чихен подошел ближе к Чонгуку протягивая яблоко ему.  — Что ты делаешь? Зачем оно мне? — Откажись от короны Чонгук. Откажись от неё. Умоляю, давай убежим прочь пока еще не поздно и просто будем наслаждаться нашей жизнью где-то в лесу? Ловить рыбу, печь пироги, ходить к местным бабушкам на рынок, чтобы купить мясо? Откажись! Зачем ты себя мучаешь? Зачем тебе принимать навязанную кем-то тебе судьбу, когда ты сам можешь выбирать свой путь. Ты можешь быть со мной, Чонгук. Мы можем жить спокойно и не бояться больше никого.— Чихен все так же протягивая яблоко и перешел на шепот. — Ты увидишь мир, мы будем путешествовать, тебя не будут проверять, тебе не придется держаться гребаную вилку в руках как тебя учили по твоему царскому этикету. Умоляю тебя, Чонгук?  Милый маленький парнишка, стоял перед ним протягивая ему это несчастное яблоко и умоляя отказаться от престола. Все что нужно было бы сделать Чонгуку чтобы обрести человеческое счастье — это сказать да и уйти. Но было ли это счастьем Чонгука? Что вообще для Чонгука было счастье?  Он истинный наследник престола, он племянник короля, сын принцессы, управленец страной. Его учили, его готовили к этому, он не знает другой жизни, он не знает как рыбачить и не знает как печь. Все что он знает, это конституцию государства четко выгрированную в его мозгу. О каком рынке и бабушках может идти речь, если впервые он увидел что-то кроме завсегдатых яблонь — это деревья в лесу и озеро пару дней назад. И самое страшное это ответить самому себе честно: а хотел ли на самом деле Чонгук эту жизнь, которую предлагал ему Чихен? Может еще месяц назад он бы и сказал “Да”, но видя сегодня этот сон с матерью, которая никогда до этого не приходила к нему, видя как люди которым он верил стали вдруг обычными слугами или даже надзирателями, прочитав отчеты учителя о каждом действии Чонгука и полную сводку на его парня, в нем что-то яростно сломалось.  Он больше не хотел бежать, он больше не хотел подчиняться, он хотел разобраться во всем и получить свое по праву.  — Я не могу Чихен и ты знаешь это.  — Что я знаю Чонгук? Что ты мечтал на берегу озера о нас, а сейчас говоришь мне уйти и больше не приходить?  — Потому что они знают о тебе! — А мне плевать! — злобно крикнул он. — Не смей так со мной разговаривать.  — Или что? Запрешь меня в клетке? Отправишь меня на виселицу? Что ты сделаешь со мной? Не играй в крутого Чонгук, мы оба знаем ты ничего не сможешь сделать. — Я еще раз тебе повторяю, — медленно и почти шипя произносит он, — не смей так со мной говорить.  — Даже сейчас, ты просто ничего не можешь! Ты думал, что ты скрываешь меня от всего мира? О милый, но ты и это не смог! — Закрой свой рот! Закрой свой рот, Чихен!!! — Не закрою!!! Выбирай Чонгук на какой ты стороне! Ты говорил что любишь меня! Ты говорил что ты хотел счастья со мной, что ты защитишь меня! Но сейчас ты говоришь что корона для тебя важнее? Ты лжец! — Да! Я говорил! Я говорил это тебе! Да! Да! — срываясь на яростный крик, Чонгук подходит к нему ближе. — Я говорил это, но ты никогда не поймешь что я чувствую, не будучи в моем теле и не прожив мою жизнь! Так что не смей мне указывать что мне делать! Ты не имеешь на это никакого права. Резким движением руки он выхватил яблоко из рук Чихена и бросил его в сторону. Вся жизнь трещала по швам. Осознание, что даже собственные решения были не продуктом его упрямого характера, а дозволенностью учителя — ломали его на мелкие осколки. Все, что он знал до этого момента, все что он так тщательно выстраивал было разрушено за несколько часов.  А Чихен лишь молчал, не давая ответа, и завороженно смотрел на яблоко которое все еще слегка катилось по земле. Тишина душила их обоих и казалось, что никто не мог ее разорвать, пока легкий всхлип не прозвенел громом в ушах Чонгука, что привлекло его внимание. — Послушай Чонгук…. — медленно начал он, — Я не предлагаю сбежать тебе в никуда…. Я… Я нашел человека, который нам поможет, который поможет тебе.  Медленно и задерживая дыхание продолжил он, — Ты будешь официально свободен. Ходят слухи, что король подписал закон, который избавит тебя от всего этого дерьма и всё, что тебе нужно, это просто согласиться и уйти со мной…  Слова Чихена ударили его под дых. Чонгук завороженно смотрел на него, но не с той нежностью и любовью, которой был пропитан каждый его взгляд подаренный ему, а с недоумением. Он его не слышит? Он не понимает, что только что сказал Чонгук? Свобода? Подписанный закон? О чем он вообще говорит? О какой свободе может идти речь, когда есть свод нерушимых правил. Он — кровный и единственный наследник.  — Нет.  Слова прозвучали на выдохе, но ощущались как приговор.  — Я не могу вот так вот взять и уйти, Чихен. То, что ты предлагаешь… Это не свобода.  — Знаешь… — Он на мгновение замолчал, но так и не сумел сдержать слезы, которые начали катиться градом по его прекрасному лицу.  Чонгук физически почувствовал как его сердце будто вырывают из груди, но упорно молчал и ничего не делал. Лишь смотрел как цветок его жизни в эту секунду начинает увядать, захлебываясь в собственном океане.  — Н…на двух стульях усидеть не получиться, ты должен выбрать что-то одно и я так отчаянно надеялся, что твой выбор очевиден, что ты чувствуешь те же всепоглощающие эмоции, которые чувствую и я. — Слезы продолжали скатываться по румяным щекам, а хрупкое тело содрогаться от бесшумных всхлипов, — До этого разговора я был в этом почти уверен, но...я надеюсь, что когда ты получишь то, что "твое по праву", мы никогда больше не увидимся, потому что сейчас я проиграл короне, которой у тебя ещё даже нет. Представляю, что будет, когда она появится.  Это были последние слова которые он сказал, прежде чем развернуться и раствориться между деревьев.  Как бы Чонгука не готовили к правлению, как бы его не “дрессировали” для жизни будущего короля, но никто не готовил его к тому, что должно было произойти сегодня. Каждая слеза Чихена оставила на его сердце шрам, как от раскаленного клейма, которым выжигали гербы на телах рабов. Каждый отчет о его действиях, каждый поцелуй между ними, задокументированный и отправленный в королевство, навсегда будет преследовать его в кошмарах. Каждое теплое слово сказанное Сорой, будет отражаться на белой поверхности переданной сводкой дня, отправленной по почте. Все, что до этого момент было так аккуратно и собственноручно, как ему казалось, построено Чонгуком, стало его собственной тюрьмой.