Исповедь

— Скажи, а ты… видела Архидемона? Это, пожалуй, излюбленный вопрос обывателей, встречающих Серого Стража. Пусть Пятый Мор и захлебнулся, не успев начаться толком (так, по крайней мере, говорили все Стражи, не ступавшие по осквернённой ферелденской земле; не видевшие пожираемый фиолетовым осквернённым пламенем Денерим; не блуждавшие среди развороченных порождениями тьмы деревенских домишек и фермерских угодий в поисках выживших), всякий уверен, что каждый Серый Страж смотрел в глаза Архидемона, ощущал его смрадное дыхание первого греха. И это совершенно не тот вопрос, на который Мириам собиралась отвечать, пробравшись в столовую за куском вяленой баранины под покровом ночи. Несмотря на царствующий на Маяке вечный рассвет — неожиданно романтично для обиталища бунтовщиков, возглавляемых древнеэльфийским богом предательства и обмана, — им нужно было есть и спать, так что приходилось ориентироваться на внутренние часы, пока внешних они не купили. И Мириам рассчитывала, что только её внутренние часы, настроенные вскипающей в крови скверной и кошмарами, способны выдернуть её из постели посреди ночи за куском вяленого мяса. Голод вцепился острыми зубами крикунов в желудок, Мириам гулко сглотнула и ухватилась за валяющийся на столе тесак. Лежавший перед ней огромный кусок с соблазнительно розовым мясом, коричневой корочкой и тонкой белой сеточкой жира она, пожалуй, съела бы и одна. Однако неизвестно, когда в следующий раз доведётся прогуляться по рынкам, не отбиваясь от войск антаама и венатори, поэтому Мириам отмерила себе сравнительно небольшой кусочек — с ладонь. — Рук! — снова окликнула её Хардинг. — Так ты видела Архидемона? Мириам закатила глаза и рубанула тесаком по деревянной столешнице. Столовые приборы в пивном стакане — выдумка Луканиса! — тревожно забряцали. Поскорее возвратив кусок вяленой баранины в сеть и спрятав его с глаз долой, Мириам вгрызлась в ломоть розоватого мяса и обернулась к Хардинг. Та, как полагается разведчице, появилась за спиной неслышно и теперь, сидя в кресле в противоположном углу столовой и грея руки о глиняную кружку, разглядывала Мириам. — Ты чего здесь? Хардинг неловко повела плечом. Веснушки потерялись на порозовевшей коже. Сны — догадалась Мириам. Она помнила, как просыпалась ночами, в лихорадке и ужасе не из-за холодной земли, стонущей от льющейся реками крови и сочащегося со дна Глубинных Троп яда, не из-за неудобного спальника и хлопающего пологом палатки зимнего ветра — из-за уродливого, изъязвленного дракона со смрадным дыханием, изрыгающего вместе с ядовитым тёмным пламенем песню, по красоте сравнимую только с песней церковного хора. Если бы она не сбивала в кровь ноги, если бы промедление не могло стоить жизни ей и едва поднявшей голову стране, Мириам, быть может, тоже скрывалась бы от этих кошмаров у камина с чашкой чая в руке. Но всё, что ей оставалось, — мечты о счастливом исходе и тёплые разговоры у костра в мрачном лесу. Хардинг разговаривать, очевидно, была не намерена. — Ладно, — безразлично пожала плечами Мириам. — Не хочешь — не говори. — Ты тоже молчишь, — приподняла бровь Хардинг и, пригубив напиток, скривилась. — А что ты хочешь услышать? Да: он был большой и уродливый? — Мириам снова вгрызлась в мясо, едва не замычав от удовольствия, и помотала головой. — Или, может быть… Нет: никогда не видела и жалею, что мне предстоит это увидеть? — Правду, — нахмурилась Хардинг, однако голос её дрогнул. Так ли ей нужна была правда? Или она просто хотела знать, что ждёт их теперь, когда по миру расползаются щупальца скверны, вспыхивают жестокие кровавые ритуалы во имя осквернённых богов, тысячелетия назад привязавших к себе Высших дракониц? Хардинг стыдливо уставилась в кружку и, погладив ручку, выдохнула: — Я служила в Инквизиции. И там… Я видела дракона Корифея. Он был ужасен. Как будто существо вывернули наизнанку. И его дыхание… Андрасте, это было ужасно! Когда он напал на Убежище… Многие погибли не в огне, не от ран и ожогов. Одно дыхание — оно убивало. Его только леди Инквизитор смогла победить… А ведь это был ненастоящий Архидемон! А сейчас их целых два. А мы… Сможем ли мы победить? Ты хоть раз видела Архидемона? Вживую? Слова подкатили к горлу горьким комом, задрожали на губах. Мириам поморщилась. Нет. Живым Архидемона Уртемиэля видели лишь трое из Стражей — и сегодня она не была ни одним из них. Поэтому, облизнув губы, она ответила: — Н-нет. Слово, звонкое и дрожащее, как тетива, пустившая стрелу в глаз наёмнику, пощекотало нёбо. Горечь заворочалась под языком, Мириам поспешила закусить её мясом. Хардинг поникла. На что она только рассчитывала? Варрик обещался привести им Серую Стражницу с окраин Андерфелса, прославившуюся юношеской опрометчивостью, вспыльчивостью и слепотой в гневе. Похоже, только такие, по мнению Варрика, способны спасти мир. Правда в том, что войны выигрывают дипломаты, способные уступать, извиваться, становиться глыбой льда и тонким ручьём, а те, кто жгут напалмом и бросают всем вызов, эти войны развязывают. Так начались Моры: магистры бросили вызов Создателю и осквернили Град Его. Так начались междоусобицы в Ферелдене, Орлее, Орзаммаре: один возомнил себя мудрейшим, бросил вызов правителю, предал его, пошатнул опоры государственности. Так началась война магов и храмовников: один ферелденец постоянно оказывался не в то время и не в том месте и вместо того, чтобы обойти стороной, со жгучей яростью вмешивался в чужие дела снова и снова. Так разверзлась Брешь: один эльфийский маг посчитал себя сильнее и хитрее древнего тевинтерского магистра, возжелавшего захватить трон Создателя. Так оказались здесь они: всё тот же эльфийский маг возомнил себя грозным богом и не думал, что кто-то рискнёт встать на его пути. Мириам рискнула. И рискнула бы снова, даже зная о том, что принесёт на землю Шестой и Седьмой Моры сразу. Ибо нет иного бога, кроме Создателя. Ибо нет иной правды, кроме той, что возвещает Верховная Жрица в блистательном Орлее. Ибо гордыню следует давить, как ядовитую змею, искоренять, как порождения тьмы, усмирять, как непокорного мабари, пока он не уподобился Гохаку и не укусил руку вождя. — Говорят... Говорят, Стражи слышат Зов Архидемона, когда он появляется. Когда был Корифей… Леди Инквизитор изгнала Стражей из Орлея, потому что они представляли опасность… «Хвала Создателю, что Верховной Жрице хватило ума их вернуть. Иначе юг сейчас остался бы голым, как младенец», — едва не сорвалось с языка, и Мириам ожесточённо прикусила мясо. Хардинг перебирала пальцами кружку, как будто бы не решаясь закончить фразу: не то не могла подобрать слова после кошмара, не то боялась задеть чувства Мириам. К счастью, от этой необходимости замявшуюся Хардинг избавила Нэв. Она ворвалась в столовую, окутанная ледяным шлейфом, и на ходу вмешалась в диалог: — Их изгнали, потому что Стражи слышали ложный Зов. Я читала об этом. Это было не больше, чем наваждение демона. Его Архидемон был просто осквернённым драконом. И Рук точно не может об этом ничего знать. Мириам перехватила колючий взгляд тёмных глаз Нэв, проникающий под самую кожу. Недоверие и настороженность легко было различить даже в полумраке столовой. Нэв проследила за тем, как Мириам отправила в рот последний кусок баранины и снова потянулась за куском вырезки, и едко заметила: — Интересный выбор. Мириам с усмешкой кивнула на мешочек с кофейными зёрнами: — Могу то же сказать о тебе. Схлестнувшись взглядами на мгновение, они отвернулись. Мириам отрубила себе ещё ломоть баранины, Нэв принялась сосредоточенно заваривать кофе, украдкой подглядывая в пришпиленную над столом записку Луканиса. — Так… Где ты это читала? — стараясь, чтобы голос звучал как можно небрежнее, полюбопытствовала Мириам. — Кажется, это не то, о чём Стражи хотели бы распространяться. Такой позор чести такого непорочного ордена… Мириам запоздало прикусила язык и настороженно покосилась на Нэв. Погружённая в свои размышления, Хардинг могла и не заметить просочившийся в слова Мириам яд сарказма. Но Нэв… О! Нэв с самого своего знакомства щурилась и крутилась вокруг Мириам, время от времени ударяя наугад, как кошка, пытающаяся загнать крысу до изнеможения. Нэв не доверяла Мириам. А Мириам старалась держаться подальше от Нэв. Но сейчас Мириам была обязана узнать, откуда у Нэв сведения, доступные лишь Инквизиции и Стражам: если книжонки Варрика дошли до Тевинтера, если в них он разоблачил все тайны, до которых смог дотянуться, то вся их миссия рухнет в самый неудачный момент. — Неважно. У всех свои источники, Рук. И свои я не раскрываю. Нэв обаятельно улыбнулась — в Игре это обычно значило, что тебе вот-вот вонзят нож в спину, — и всё тело Мириам налилось жаром, готовое броситься в бой. Нэв взмахнула рукой, подогревая джезву. Горький аромат кофе пощекотал в носу. Мириам чихнула. Дверь кладовой распахнулась, и из-за неё показался Луканис, неизменно мрачный и чуть ссутуленный. — О, Луканис, доброй ночи! Тебе тоже не спится? — поприветствовала его Нэв и откинула на спину волосы. — Пришёл на запах твоего кофе, — прохрипел он. — Мьерда! Ты вообще понимаешь, что творишь? — Если не нравится — сделай лучше, — парировала Нэв и тут же отодвинулась в сторону. Мириам с трудом удержалась, чтобы не хмыкнуть: кажется, всё внимание сейчас достанется Луканису — и она сможет ускользнуть от неудобных вопросов. Она и раньше не очень любила говорить о Серых Стражах, но теперь… Это стало просто невыносимо. И как только Том Ренье столько лет притворялся Серым Стражем, ничего не зная об этом? Надо было взять у него пару уроков перед отъездом. Надежды Мириам не оправдались. Едва ладонь Луканиса обхватила длинную, причудливо украшенную резьбой костяную рукоять джезвы, Нэв обернулась к ней: — За пределами Маяка два осквернённых божества раздирают Тедас на части, и мы с Ниткой решили посоветоваться с Рук. Раз уж вдруг оказалось, что она эксперт по борьбе со скверной. Присоединишься? Полагаю, ты будешь рад отыграться за все те вопросы, которые мы задали тебе прежде. Ну… О Злости. Годы Игры приучили держать губы плотно сжатыми, чтобы ни происходило, но вот брови… Надёжно скрытые искусно сделанной маской волчицы, они обычно выражали всё, что Мириам думала о происходящем в кулуарах Орлейской Империи, и сейчас они дрогнули, прежде чем Мириам придала лицу невозмутимое выражение. Нэв кокетничала с Луканисом. За эту нить стоило ухватиться покрепче: если Нэв испытывает симпатию к Луканису, Мириам нужно завоевать его расположение. Быть близко, но не слишком, — достаточно для того, чтобы он считал её союзницей, а Нэв не думала ревновать. А когда Нэв вдруг решит разоблачить её, Луканис встанет на защиту Мириам — тогда одного его взгляда хватит, чтобы Нэв прикусила язык. Полдела, очевидно, было сделано, потому что Луканис не стал подхватывать игру «засыпь-Стража-дурацкими-вопросами» и лишь невнятно отворчался. Впрочем, Нэв и Хардинг отлично справлялись и без его помощи. — Так что, Нитка, у тебя был какой-то вопрос? — кивнула той Нэв, приваливаясь бедром к столешнице, где Луканис колдовал над кофе. — Да… Я… Я хотела спросить. Рук, а ты слышишь Зов? Мириам усмехнулась: — Нет. Ещё вопросы? — А на что он похож? Ты его слышала когда-нибудь? Это самая прекрасная песня, какую только можно себе вообразить, она пьянит сильнее антиванского вина и выбивает почву из-под ног хлеще гномьего эля, она затуманивает разум быстрее церковных благовоний и паров ароматной ванны, она изысканна, превосходна — такую мелодию способен сыграть только искусный музыкант на тонком инструменте. Но Рук никогда её не слышала. Рук знала лишь, что эта песнь настигает Стража, когда мир зависает на краю гибели — или когда холодное дыхание смерти опаляет его затылок. Поэтому Мириам мотнула головой и пояснила: — Зов — это медленная смерть. Если Мор, то смерть всему. Если Мора нет — значит, Страж скоро погибнет. Думаю, я его скоро услышу. — Почему? — сдвинула брови к переносице Нэв. — Потому что мы выпустили на волю осквернённых богов, привязавших к себе Архидемонов! — не скрывая раздражения, взмахнула руками Мириам. Для детектива Нэв иногда задавала до невозможности глупые вопросы — возможно, это был её стиль расследования: тыкать концом рапиры наугад, пока противник не зазевается. Луканис налил в джезву воды из кувшина и вдруг в упор посмотрел на Мириам: — Рук. Будешь кофе? Слабая улыбка невольно тронула губы, Мириам мотнула головой: — Благодарю, Луканис. Но я надеялась выспаться этой ночью. Если позволишь, воспользуюсь твоим щедрым предложением позже. — К твоим услугам, — вкрадчиво отозвался Луканис и коротко склонил голову. — Давно Стражей учат таким манерам? — вскинула бровь Нэв. — А давно детектив работает без оплаты? — парировала Мириам. — У всех Стражей была жизнь до того, как они стали Стражами. Двери столовой снова громыхнули, впуская Беллару. На мгновение она, кажется, вовсе забыла, зачем сюда пришла и, растерянно замерев на пороге, выдохнула: — Оххх, вау… А вы… Вам тоже не спится, да? — Я изучала улики по одному своему делу и решила, что мне стоит выпить кофе, — ответила Нэв. — Пришла, а здесь уже и Рук, и Нитка. — Я просто всё никак не привыкну к этому… Снам, — Хардинг передёрнула плечами. — Они такие… Странные. — Да! — живо отозвалась Беллара. — Мне тоже приснилось кое-что… Неприятное. Я подумала, может быть, у нас есть травы, чтобы уснуть… — Висят справа, — откликнулся Луканис, напряжённо наблюдая, как поднимается кофейная пенка в узком горлышке джезвы. — Где Рук стоит. Только не перепутай с эльфийским корнем. Он бодрит почти как кофе. — Рук! Беллара помахала Мириам ладошкой так, как будто только что её увидела. Мириам помахала ей в ответ и едва не застонала от отчаяния. За какие грехи Создатель, всегда милостиво позволявший утолить зверский голод наедине с собой, в тишине и компании виспов, сегодня послал к ней весь отряд, Мириам догадывалась, но верила, что цель оправдывает и эту маленькую, почти невинную фальшь. Беллара неловко потеснила Мириам у стола для готовки. Тонкие пальцы перебирали скрученные лепестки сушёных трав, Луканис уже разливал кофе по чашкам из тонкого антиванского фарфора — и как только Мириам допустила такую трату! — и настороженно косился на Беллару. Она пару раз перехватила его взгляд и, сжав руки в кулаки, процедила сквозь зубы: — Спасибо, Луканис, но я всю жизнь провела в клане. Поверь, если я и перепутаю эльфийский корень и красный лотос, то это случится намеренно. — Туше, — коротко рассмеялся Луканис. А Мириам вдруг на секунду померещилось, что волосы у него золотистые, а на смуглой коже — татуировка-клеймо. Она зажмурилась и помотала головой. Голод успокоился, и теперь дремота укрывала её благостным теплом и в сознании мешались образы былого и настоящего. Мириам вытерла руки полотенцем и раскланялась: — Благодарю всех за компанию. Наша беседа скрасила мой полуночный перекус, но теперь я вынуждена вас оставить. Завтра нас ждёт такой же непростой день, как и все предыдущие. Искренняя, витиеватая вежливость — лучшее оружие в Игре. Даже если вы с оппонентом ненавидите друг друга, даже если минутой ранее подсыпали друг другу в бокалы яд, следует улыбаться, как ни в чём не бывало, чтобы никто не заподозрил, что у тебя на уме. Хардинг дружелюбно улыбнулась, Беллара смутилась, Нэв скептически выгнула бровь и только Луканис коротко кивнул в сторону кувшина: — Не забудь взять с собой воды, Рук. Копчёная баранина пробуждает жажду. — Спасибо за заботу, Луканис. Мириам стянула со стола один из кувшинов и задержала на Луканисе взгляд; чуть дольше, чем полагается благовоспитанной леди смотреть на обаятельного аристократа, но недостаточно долго, чтобы этот взгляд сочли за интерес. Луканис перехватил её взгляд и прищурился. — Луканис, — намеренно растягивая гласные, сказала Мириам. — Если позволишь, я воспользуюсь твоим щедрым предложением. Буду рада, если завтра утром ты разделишь со мной чашку кофе, горького, как прощальный поцелуй, как само дыхание смерти. — Почту за честь, — усмехнулся Луканис и пригладил пятернёй волосы. Мириам коротко кивнула и, ещё раз пожелав всем доброй ночи, двинулась к выходу. Двери столовой распахнулись, как всегда, беспрекословно подчиняясь одному движению мысли, когда Мириам догнал голос Беллары: — Эй, Рук! А каково это, быть Серым Стражем? Мириам обернулась. Беллара чуть ли не подпрыгивала на месте от нетерпения; Нэв выжидающе таращилась в самую душу, сложив руки под грудью; Хардинг легонько подёргивала ногой; Луканис потягивал кофе, стараясь казаться непричастным, но в тёмных его глазах мелькали лиловые искры. Мириам поджала губы: они, должно быть, ждали от неё восхищения. Блистательные герои, защищающие целый Тедас от тьмы. Лишённые титулов, рода, родины, Серые Стражи сделали своим домом целый мир. И во всём мире их и боялись, и почитали, и ненавидели, и уважали. Должно быть, все полагали, что Мириам воскликнет: «Быть Серым Стражем — большая честь! Защищать этот мир от тьмы, порождённой гордыней древних магистров, было моей мечтой. Победа в войне. Бдительность в мире. Жертвенность в смерти». Вот только это была бы самая бездарная и очевидная ложь. Серые Стражи — орден убийц, предателей и лжецов; орден несчастных, забытых, бесполезных людей, которые ищут своё предназначение. Блеск долга Стражей в глазах Мириам давно померк, а серебряный грифон вот уже десять лет покоился на дне Бездны в Адаманте. Поэтому она, обведя взглядом всех собравшихся, впервые за вечер не приврала: — Быть Серым Стражем — это научиться быть наедине с тьмой. И темнота снаружи пугает не так, как тьма внутри. А ещё… Мне всё время хочется есть. — Мириам мрачно усмехнулась и повела плечом: — Так что, можно сказать, долг Серого Стража — это одна из причин, по которой я плохо сплю. Второй причиной тревожного, прерывистого сна был Солас. Он периодически дёргал за ниточки их слабой магической связи, и вместо темноты, бархатом обнимавшей тело и сознание, Мириам проваливалась в самое сердце Тени, в руины Арлатанского дворца, окружённая парящими головами древних эльфийских статуй и обломками причудливых мозаик. И сегодня Солас опять вырвал Мириам из таких желанных объятий сна. — А вот и она, Мириам Кусланд! — театрально воздел руки в высоту Солас вместо приветствия. — Блистательная героиня! Героиня Ферелдена, Особая Спутница Верховной Жрицы, Волчица при Солнечном Троне, а теперь ещё и Рук — каратель осквернённых эванурисов! Неужели это всё один человек? — В зависимости от истории, — осклабилась Мириам, скрещивая руки на груди. — Тебе что-то нужно? — Просто хотел посмотреть в твои глаза, — в глазах Соласа сверкнул охотничий азарт. — А ты, оказывается, лгунья. Мириам дёрнула щекой. — И это говорит мне эльфийский бог обмана и предательства? Солас рассмеялся, и отзвуки его смеха искрами вспыхнули в серо-зелёном вязком пространстве Тени. Мириам поёжилась. Одним взмахом руки Солас материализовал перед ней кресло: красный бархат, золотые подлокотники, ножки в виде львиных лап и шипы, уподобленные солнечным лучам, вдоль спинки. Пальцы дрогнули, скользнув по причудливой резьбе. Такое же кресло стояло в её кабинете в Великом Соборе, где Мириам уединялась, пока Верховная Жрица возносила службы и принимала страждущих. Руки сжались в кулаки, в горле завибрировал рык: — Ты копался в моей памяти! — Не больше, чем ты, — дёрнул уголком губы Солас и кивнул. — Присаживайся, Мириам. Или как мне тебя называть? Волчица? — Не понимаю, что тебя забавляет, — буркнула Мириам, но всё-таки уселась в кресло. Она ошиблась. Это кресло не было таким же, как её кресло в Великом Соборе, — оно было тем самым: с маленьким сколом на подлокотнике и потёртой скрипучей спинкой. Пальцы впились в подлокотники. Солас взмахом руки материализовал кресло и для себя. Они сидели друг напротив друга. Солас — вальяжно откинувшись на спинку и сложив руки перед собой треугольником. Мириам — напряжённо вцепившись в подлокотники, напряжённая, как готовящаяся к прыжку волчица. Наконец Солас развёл руки: — Твой гнев говорит лишь о том, что я прав. И ты об этом прекрасно знаешь. — Сделай одолжение, — скривилась Мириам. — Заползи куда-нибудь поглубже в руины и сдохни там. Спасибо. — Боюсь, не смогу доставить тебе такого удовольствия, — Солас рассмеялся бархатно и легко, подобно аристократам на Орлейских приёмах, и Мириам передёрнула плечами. — Кроме того, сгинуть сейчас — значит, сделать за тебя всю работу. А мне интересно за тобой наблюдать. То, как ты сегодня ускользала, балансировала между ложью и истиной, манипулировала обманом, полуправдой и умолчанием. Это было… Занимательно. Догадка ошпарила Мириам, сдавила лёгкие, закружила голову. Кулак опустился на подлокотник. — Это ты! — крикнула она, и эхо её голоса проглотила Тень. — Ты их всех собрал там! Но… Как? Солас насмешливо покачал головой: — Ты забываешь. Эванурисы обладали магией, которая вам, людям, не понятна и не доступна. Мой народ был народом великих магов. Среди которых находились и сноходцы. Те эванурисы, что были заперты здесь, дотянулись до сознания древних магистров. Сумели воззвать к своим драконам и управлять ими. Думаешь, мне сложно тронуть сознание тех, кто физически находится в Тени? На моём Маяке. Вселить в их сон крохотный импульс, примешать каплю кошмара? Это многое объясняло — и внезапное появление всех в столовой, и растерянность Беллары, и полусонное состояние Хардинг, и настойчивость Нэв, и смешливость Соласа. Однако Солас, даром что Варрик прозвал его Смеюном, никогда не делал ничего забавы ради. Лелиана рассказывала, с каким безукоризненным изяществом, словно заправский игрок, Солас держался на балу в Халамширале и пока леди Инквизитор пыталась спасти Орлей и весь мир, плёл паутину интриг, стравливая между собой мелких аристократов случайно оброненной фразой, сталкивая шпионов Бриалы с другими эльфами. Мириам нахмурилась: — Зачем? — Мне нравится наблюдать за тобой, Мириам, — закинув ногу на ногу, отозвался Солас. — В тебе столько силы, столько ярости, столько желания остановить меня, Гилан’найн, Эльгарнана. И при этом ты, кажется, ничуть не раскаиваешься ни в том, что выпустила этих осквернённых самолюбивых тиранов на свободу, ни в том, что лжёшь своим людям. — Каяться я буду после, — отрезала Мириам. — И точно не тебе. — Ну разумеется, — повёл бровью Солас. — Сдаётся мне, что с настоящей Торн мне было бы гораздо скучнее. Предсказуемая, яростная и, наверняка, болтливая — под стать Тетрасу. Люди Соловья же ей под стать. Хитрые, немногословные, преданные… — Не смей приплетать сюда Лелиану! — оборвала его Мириам, гнев клокотал в глотке, жаром зудел на ладонях. — Изучаешь меня — давай, вот она я, вся! Смотри, читай меня. Но не смей даже упоминать её имя! — Потому что ради этого имени ты лжёшь, — в глазах Соласа промелькнуло сочувствие — крохотная искра слабости, от которой Мириам стало не по себе. — Но подумай, стоит ли оно того? Ты отдаёшь всю себя той, у кого есть власть над Югом. Что ж, дело твоё. Но твои люди… Они живут в созданном тобой обмане. И когда обман вскроется, неужели они пойдут за тобой? — Если обман вскроется, — многозначительно приподняла бровь Мириам, — я сделаю так, что у них не будет иного выбора. — И всё ради чего? — Ради мира, Солас. Ради моего мира, в котором я хочу жить. Мириам поднялась, и кресло тут же рассеялось серыми хлопьями пепла. Мириам подошла к самому краю и взглянула в глаза Соласа: — Я знаю, что ты делаешь, Солас. Ты изучаешь меня, ищешь слабые места. Ты хочешь зародить в моей душе сомнение в правильности моих поступков, хочешь, чтобы я думала о Лелиане так же, как ты о Митал: чтобы в моей душе отвращение к себе и своим поступкам взяло верх над уважением к ней. Но Лелиана не Митал. Пока Митал смотрела свысока на тебя и рабов, которых ты освобождал, Лелиана сражалась со мной плечом к плечу. Следовала за мной сквозь тьму! А теперь я следую за ней. Мы всегда были рядом, всегда наравне. И я обещаю тебе, Солас, я не отступлюсь, что бы ни случилось. И в тот день, когда ты наконец покинешь моё сознание и предстанешь передо мной во плоти, я заставлю тебя заплатить за все те страдания, которые ты принёс этому миру. Солас поднялся. Его стул тоже исчез. Заложив руки за спину, Солас приблизился к самому краю, и губы его исказила пугающе ровная улыбка: — В таком случае, я буду с нетерпением ждать этого дня и приближать его. По мере возможности. Мириам коротко кивнула и повелительно взмахнула рукой: — А теперь довольно. Я хочу спать. — Как пожелаешь. Глаза Соласа сверкнули голубым пламенем, и земля под ногами Мириам обрушилась. Она рухнула в беспросветную тьму.