Исповедь

На обеденном столе во всём своём великолепии раскинулся Минратос. В центре кружили чернильные стрелки и грудились точки алого цвета, а окраины города, потонувшие в фиолетовых чернильных пятнах, безжизненными лоскутами свисали со столешницы. Мириам, прошествовав к столу под напряжёнными и настороженными взглядами — ещё бы, не каждый день видишь человека, побывавшего в сердце Чёрного Города и вернувшегося живым и невредимым! — на мгновение допустила насмешливую мысль: странно, что в пропитанном магией городе, не нашлось магической карты. Впрочем, скорее всего, эту карту приволокли из комнаты Нэв, безжизненной и молчаливой: после исчезновения Нэв даже виспы перестали восторженно рыскать по Маяку, нырять во все карманы и путаться в складках одежды. Рукой Драконов Тени на карте красными чернилами были отмечены скопления венатори, фиолетовыми — порождений. Пока Нитка по всей форме — теперь, после плутаний в Тени, после слов Соласа, после внезапно прибывшего небольшого отряда разведчиков с запиской от Шартер и письмом от Лелианы, ей стало ясно, кто возглавлял их всё время — отчитывалась о произошедшем за время её отсутствия, Мириам пыталась побороть головную боль и непрошенные воспоминания — отзвуки Тени, которые так заботливо собирал для неё Солас. Наконец Нитка замолкла и выжидающе взглянула на Мириам. Вслед за ней на Мириам уставились и остальные. Столько почётного молчания Мириам не получала с тех пор, как в последний раз сопровождала Лелиану в свет. Узнали они, кто на самом деле возглавлял сопротивление древним осквернённым эльфийским богам, или просто таким образом выражали почтение её невероятному возвращению, Мириам не знала. Ей было всё равно. У Мириам рябило в глазах, очертания города на старой карте расплывались, тонули в красных и фиолетовых пятнах, названия, написанные чужим уродливым языком, превращались в бессмысленные столбики разной толщины. В голове гулко позвякивало. Виной тому был полумрак, усталость, или долгое пребывание в Тени, сказать было сложно, да и не было времени разбираться в этом. Как не было времени оценить ситуацию, не было времени продумать стратегию и осмыслить всё, что подкинула ей Тень. И Солас. Будь он трижды богом предательства и обмана, даже ему было не по силам придумать такую злую, жестокую насмешку над ней, какую придумал некогда самый дорогой её сердцу человек. Мириам обвела пальцем крупные фигуры на карте, щедро закрашенные алыми чернилами: — Что здесь? Слова ворочались в горле тяжело, голос хрипел и тонул в треске каминного пламени, но тем не менее все вслед за ней послушно обернулись за Тарквина, вместе с Элеком проскользнувшего в с трудом открытый Белларой элювиан. Он стоял, скрестив руки на груди, и гипнотизировал Мириам ненавидящим взглядом. Ещё бы: он винил её в осквернении города, в моровой болезни Змея, в исчезновении Нэв, во внедрении Нитей в ряды Драконов Тени, в появлении древних осквернённых богов — винил во всём, что случилось за этот чёрный, долгий, суматошный год. Мириам требовательно вскинула бровь, и Тарквина оттеснил плечом Элек. Всё с той же обаятельной полуухмылкой, но мрачной сосредоточенностью в глазах, он кивнул на карту: — Джаггернауты. Венатори активировали их. — Прекрасно, — цокнула Мириам. — Для полной картины нам недоставало только краснолириумных големов. — Технически, — заметил Эммрик, — это не совсем големы. Та сущность, которую создала Хенекосс, куда больше соответствует определению голема, потому как управляется не магией, а духами, а значит обладает неким подобием свободы воли. Мириам подавила желание закатить глаза: наедине с командой она была вольна думать и реагировать так, как ей вздумается, но не на глазах у десятков посторонних людей, набившихся в столовую. Разумеется, она знала, что голем обладает свободой воли (Шейла просто-напросто не позволила бы ей забыть об этом!), однако подбирать определение для огромной каменной штуки, способную одним ударом размозжить пару-тройку человек, было некогда. Сдвинув брови к переносице, она уточнила: — Джаггернауты мыслят самостоятельно? Эммрик с интересом взглянул на тевинтерцев, те пожали плечами. — Я знаю только, что они создавались для защиты Минратоса от штурма, — без особой охоты вставил Таврин. — Учитывая страстное желание контролировать даже живых существ, вряд ли магистры могли создать кого-то… Самостоятельного. — Но мы не знаем наверняка, — дёрнул плечами Элек. — Что ж, — Мириам поджала губы, тупо вглядываясь в красное пятно. — Значит, нам понадобится убийца чудовищ… Взгляд Мириам упал на пустой стул. Вокруг стола сгрудились представители всех фракций, с которыми ей довелось сотрудничать: они пришли по двое, по трое. Но никто не сел на стул, который некогда принадлежал Даврину. «Победа — в войне, бдительность — в мире, жертвенность — в смерти, — Мириам вдавила кулак в столешницу и на мгновение прикрыла глаза. — Ты был хорошим Серым Стражем, Даврин». Наверное, стоило помолиться за него, чтобы Создатель повёл его ровными дорогами, чтобы он больше не знал ни горя, ни смятений — чтобы его жертва не была забыта по обе стороны Завесы… Но Мириам знала, что время для молитв придёт позже: когда взметнутся в воздух погребальные костры, когда руки Эммрика и Дозорных Скорби запахнут до тошноты горько, когда скверна растечётся ядовитыми зловонными лужами… Нитка громыхнула деревянным ящиком. — Это было в его комнате. Думаю, он хотел бы быть причастным. Мириам опустила взгляд: в ящике лежали аккуратно выструганные фигурки драконов, мрачных силуэтов в балахонах, статуй воронов и Серых Стражей. Мириам подцепила Серого Стража и погладила большим пальцем искусно вырезанного на нагруднике грифона. А когда подняла глаза, заметила, что Серых Стражей в столовой не было: не было Эвки и Антуана. — Где Стражи? — нахмурилась Мириам. — Эвка и Антуан отправились за каким-то добровольцем, — пожала плечами Нитка и стыдливо опустила взгляд. — После того, как… Что… Словом, они узнали про Даврина… И за ними кто-то послал. Что-то или кто-то важный объявился в Хоссберге. — Давно они ушли? — Мы с Эммриком как раз заканчивали зачаровывать кинжал, — вклинилась Беллара. — Должны были вернуться, если ничего не случилось. — И долго нам их ждать? Без Стражей нет смысла планировать атаку! Мириам рассерженно грохнула фигуркой об стол: Серые Стражи, как всегда, так не вовремя ускользали и исчезали, оберегая свои тайны вместо того, чтобы быть там, где они нужны. Мириам уже хотела распустить всех проветриться на Маяке, когда двери в столовую отворились. Кроваво-красный свет озарил три силуэта: низкий и коренастый — Эвка; худой и нескладный — Антуан; высокий и широкоплечий — неизвестный человек с поразительно знакомыми чертами. Тошнота подступила к горлу, голова закружилась, ногти царапнули спинку стула, пальцы свело судорогой. Она уже видела этот силуэт: крепкий, двухметровый… «С душой, широкой, как целая страна…» — эхом прокатилось в сознании забытыми голосами: отец, Рэндон Хоу, Натаниэль Хоу на разные лады повторяли это снова и снова. Мириам сдавила переносицу и замотала головой. С короткой, аккуратно подстриженной бородкой, с собранными волосами этот Страж, в ночь после падения Вейсхаупта назвавшийся Дунканом, казался Мэриком Тейрином, сошедшим с портрета в родовом поместье. — Рук, мы привели отличного бойца, — бойко начала Эвка и тут же замялась: — На замену, вместо… — Я услышал, что с вашим Стражем случилась беда, — бархатно пробасил Страж за её спиной, и сердце Мириам забилось сильнее, — и решил предложить свою помощь. — Позволь представить, — воодушевлённо пророкотал Антуан. — Ветеран Пятого Мора, Страж-Констебль Пика Солдата… — Страж Алистер, — закончила за него Мириам. Эвка и Антуан потрясённо переглянулись и расступились. Двери захлопнулись, и теперь, в золоте и янтаре столовой, Мириам видела тёплые глаза цвета гречишного мёда, светлые волосы с лёгкой проседью, и тёмные мазки возраста, словно бы перенесённые на его лицо с портретов отца: обострившийся нос, морщинки в уголках глаз, седина в бороде. Губы Алистера дрогнули в робкой полуулыбке, он развёл руки для объятий: — Мириам! Я скучал. — Скучал? — вскинула брови Мириам, руки сжались в кулаки. — Сукин ты сын! Ублюдок, бастард! В пару шагов она преодолела расстояние между ними: исчезла вдруг столовая, исчезли невольные зрители, исчезли звуки антиванской кофеварки и треск камина — остались только они, Мириам Кусланд и Алистер Тейрин, вдова и живой супруг, Волчица при Солнечном Троне и Серый Страж. Рука двинулась выученным жестом под углом снизу вверх — Мириам даже сообразить не успела. Алистер рухнул на пол, схватившись за челюсть. Дёрнулась Эвка, нахмурился Антуан, кто-то за спиной охнул — наверное, Беллара. Мириам встряхнула рукой: она ударила Алистера и вполовину не так сильно, как когда-то Первого Стража, но отголосок от удара неожиданно прострелил локоть болью. — Вон. Мириам едва выдохнула это слово, но, на удивление, никто не стал задавать вопросы. Один за другим, широкие и узкие, низкие и высокие тени, силуэты, растворялись в кровавом сиянии Маяка. Двери захлопнулись. Они с Алистером остались одни. Алистер помассировал челюсть и, посмеиваясь, уселся на полу: — А рука у тебя по-прежнему тяжёлая. — Твоими стараниями, — поморщилась Мириам и повращала запястьем. — Если честно, я рассчитывал немного на другой приём. Алистер поднялся на ноги, отряхнулся и протянул руку Мириам. Она скользнула в сторону и отгородилась от него спинкой стула. — А чего ты ждал? Объятий, поцелуев?.. Рыданий? — Ну, я… — Алистер замялся и помассировал шею, как делал это всегда в минуты тяжёлых размышлений. — Твой муж спасся чудом… — Замолчи! — подняла ладонь Мириам, горло обожгла ярость. — Если бы ты явился ко мне год или два назад, ты бы был вправе говорить об этом. Да даже если бы тогда, в Хоссберге, ты назвался бы своим именем, рассказал бы… Как всё было на самом деле, всё было бы иначе. Но не сейчас. — Что изменилось? — Ты. Ты изменился, Алистер, и гораздо раньше, чем я это поняла. — Ты тоже не та, кого я помню. В горле заклокотал злой, жгучий смех, он свернулся на языке горькой настойкой, вязким лекарством, и Мириам обнажила зубы в полуоскале: — Не смей обвинять меня. Это ты меня оставил. — Это вышло ненамеренно… — Ты не умеешь лгать. Так что и не начинай. — Я, правда, не хотел оставлять тебя! — Но ты это сделал. Ты сделал меня вдовой. Ты попрал все клятвы, что мы приносили пред ликом Андрасте. И всё ради чего? — Стражам нужен был… Тот, кто их поведёт. Тот Алистер, которого Мириам помнила, повысил бы тон голоса в конце фразы, взглянул бы на неё из-под бровей, как бы спрашивая, угадал он с ответом или стоит подумать ещё, и улыбался бы той робкой и мягкой улыбкой, от которой у Мириам теплело в груди и все тревоги исчезали, как тени в знойный полдень. Теперешний Алистер смотрел на неё прямо, без тени улыбки, абсолютно уверенный в правильности своего решения. Мириам с презрением оглядела новенькую синюю стёганку, сильверитовый нагрудник с грифоном, начищенные сапоги, длинный меч с навершием в виде головы мабари, и руки сжались в кулаки. Она так боролась за них: за свободную, за счастливую жизнь, которую они заслужили не только по праву родства, но и по праву жертв, принесённых ради спасения страны. Вот только пока она отдавала себя на растерзание полубезумному малефикару, пока смертоносный жар магии крови разгонял скверну по телу, пока она просыпалась в комнате без света и зеркал, не зная, стало больше струпьев на теле, или зловещая магия её наконец исцелила, он, не дожидаясь её, ушёл туда, откуда она бежала. Мириам взъерошила волосы и всё-таки рассмеялась: — А знаешь… Да. Я тебе верю. И я даже готова была бы это принять, если бы ты… Ты… Если бы ты не попросил Инквизитора рассказать всем, что ты героически погиб. На последних словах Мириам уже не говорила — шептала, оттого что поперёк горла встал ком, а губы дрожали не от смеха, а от подступающих рыданий. В последний раз Мириам плакала десять лет назад, признаваясь Алистеру в любви над бесконечной бездной, и думала, что сердце обратилось в камень и ничего больше не сумеет её ранить. Алистеру удалось. И сейчас он, изобличённый, в удивлении вскинул брови: — Откуда ты… — Дрянь! — зажмурившись, Мириам со всей силы ударила по спинке стула. — Я держала клинок у её горла, я требовала права крови, я требовала раскаяния, а она смотрела на меня честными глазами и уверяла, что скорбит вместе со мной. — Леди Инквизитор, она… Она не виновата! — Алистер принялся мерить пространство столовой короткими, торопливыми шагами; подошвы его сапог почти беззвучно касались пола. — Я её попросил об этом, но… Откуда ты знаешь? — Солас мне показал, — усмехнулась Мириам. — И… Ты ему поверила? — Знаешь, в чём восхитительное коварство Соласа? — Мириам громыхнула стулом и двинулась вдоль стола. — Бог предательства и обмана практически не лжёт. Он так изящно манипулирует фактами, что всё, что он говорит, правда. Конечно, лишь наполовину. Но этого достаточно, чтобы втоптать противника в грязь. Растоптать в пыль и прах одним лишь случайно ухваченным воспоминанием. Я не хотела в это верить. Но ты только что всё подтвердил. — Мириам замерла и помассировала лоб. — Создатель милосердный, мой враг был со мной честнее, чем тот, кого я… Последнее слово Мириам так и не сумела вымолвить: оно крутилось на языке, зудело в сознании, однако казалось слишком неподъёмным и чужим для них. Тяжело выдохнув, Мириам развела руками, и глупая, Алистеровская, улыбка тронула её губы. Алистер растёр ладонями лицо и, снова взглянув на Мириам пугающе прямо, сипло выдохнул: — Прости. У Мириам задрожала губа. Создатель свидетель, ей так хотелось рыдать, но ещё сильнее хотелось, чтобы Алистер погиб по-настоящему. Тогда её скорбь, страдания, ярость — всё это не лишилось бы смысла так же стремительно сейчас, как десять лет назад она лишилась твердыни под ногами. — Это всё? Это всё, что ты можешь сказать? Десять лет, Ал! Десять проклятых лет я жила как вдова… — Щипучие, горячие слёзы всё-таки потекли по лицу, Мириам смахнула их ребром ладони. — Если бы не Лелиана, я бы давно сгинула на Глубинных Тропах, потому что без тебя вся эта борьба не имела никакого смысла… Лелиана дала мне опору, пристанище для моей измученной души и непригодного тела. А ты вдруг являешься через десять лет, предлагаешь свою помощь, весь из себя блистательный герой верхом на грифоне, и просишь простить? — Я не прошу, — Алистер потёр щетину и, болезненно поморщившись, опустил взгляд. — Я не знаю, возможно ли простить такое. И тогда я был идиотом. Я всегда был идиотом, Мириам. Может быть, я только сейчас мыслю трезво и здраво. И сейчас я люблю тебя больше, чем когда-либо. Мириам прикусила губу и замотала головой. Нельзя говорить о любви, бросив супругу в другой стране и назвавшись героически погибшим. Нельзя говорить о любви, прожив десять лет в чужом краю и не прислав весточки. Нельзя говорить о любви, заявившись в самый важный момент и сызнова расшатав землю. Но Алистер скрестил руки под грудью и упрямо повторил: — Да! Люблю! Ты потрясающая женщина, Мириам. И это единственная причина, по которой я тебе ничего не сказал. — То есть, причина во мне? — Мириам растёрла ладонями лицо, размазывая слёзы по щекам, вискам, шее. — Ты обманул меня, а виновата в этом я? — Я не мог тебе этого сказать! — Тайны Стражей вдруг стали касаться только тебя? — Не было никаких тайн! — Тогда в чём дело?! Мириам взмахнула рукой. Деревянные фигурки,выстроенные стеной вокруг дворца Архонта, с грохотом посыпались на пол. Кто-то за дверьми отпрянул в испуге. Алистер прислонился к стене и, глядя на Мириам исподлобья, сухо повторил: — Я не мог сказать тебе, что хочу отправиться со Стражами. Ты бы этого не позволила. То есть, — он с неровным смешком передёрнул плечами, — ты бы, конечно, сказала: «Да, Алистер, хорошая идея, Алистер. Давай мы отправимся вместе, но я не покажусь никому из Стражей и продолжу заниматься своими делами». И я бы отказался от этой идеи. — Значит, не сильно-то и хотел, — дёрнула щекой Мириам. Не хотелось признавать, но Алистер был прав: скажи он ей об этом — она бы согласилась, поддержала бы его в любом начинании, а спустя месяц или два нашла бы предлог улизнуть из Ордена. В Ферелдене это были поиски лекарства; в Киркволле — оккупация кунари; в Орлее — ложный зов и Брешь. Что-нибудь она придумала бы и потом: им с Алистером было не место в этом Ордене. Впрочем, Алистер, видимо, всегда считал иначе. Он мотнул головой и рубанул ладонью воздух: — Хотел! Я был должен это сделать. Я видел, во что превратился Орден. Они и раньше использовали грязные приёмчики, но то была борьба против порождений тьмы. А тогда они как с ума посходили. Вместо того, чтобы искать рекрутов, решили стать одержимыми! Что-то в них надломилось. В нём, в Ордене. Как будто корни прогнили. — А ты решил возвратить их на путь истинный… — скептически прищурилась Мириам. — Это мой долг, — пылко парировал Алистер. — Мы с тобой остановили Мор, вдвоём. И кому как не нам возвратить Ордену былые идеалы? — Я всё никак не забуду тот разговор в Хоссберге! Они так упрямо доказывали, что меня и не было никогда, — сложив руки под грудью, рассмеялась Мириам. — Тебе действительно удалось изменить Орден. — Вот! Вот! — Алистер оттолкнулся от стены и, вплотную прижавшись к столу, укоряюще ткнул в Мириам пальцем. — Снова этот взгляд! Снова это презрение! Ты никогда не верила в Стражей по-настоящему! Ты никогда не хотела быть Стражем! — О! Неужели? — Громыхнул стул; Мириам подалась вперед и уперлась ладонями в столешницу. — Может быть, потому что твой драгоценный Дункан использовал Право Призыва, вместо того чтобы помочь моей семье? Он оставил моих родителей умирать, а меня забрал в Орден! Орден клеветников, воров, плутов, лжецов и бастардов! Это ведь самое место для младшей дочери тейрна Кусланда! Крик Мириам взвился под потолок столовой. Горло саднило от болезненных слов; сердце билось гулко, с силой ударяясь в рёбра и отдаваясь шумом крови в ушах. Перед глазами, как наяву, проносились картины, которые она не сумела забыть, как ни пыталась. Кровь в расщелинах между камнями, невидящие глаза Орианны, бледное тело крепкой нянюшки Нэн, мама, со слезами на глазах зажимающая рану отца. Руки Дункана в полуперчатках, волочащие её по узкому потайному тоннелю и собственные пальцы, до обломанных ногтей цепляющиеся за камни родового поместья… Мириам раздражённо дунула на вывалившуюся из хвоста на лоб прядь, отвлекая себя от этих картин и колючего пощипывания в носу, и посмотрела прямо в глаза Алистеру. Он болезненно поморщился, переступил с ноги на ногу и вдруг — усмехнулся. Усмешка у него вышла горькой. — Вот! Видишь? Ты никогда не забывала, кем ты являешься! А я… — Алистер глотнул воздуха. — Я так старался забыть… Алистер бросил на Мириам робкий взгляд из-под ресниц, и на мгновение она узнала в нём того Алистера, которого когда-то так сильно любила: который обнимал её после кошмаров, который согревал её холодными ночами, который обещал всегда держать её за руку и никогда не отпускать. Алистер отвернулся: — Видишь ли, как только о тебе узнают, что ты сын короля, то сразу ждут чего-то выдающегося. А никогда его и не видел! Меня никто не учил править… Мне всегда хотелось быть просто Алистером. Просто Серым Стражем… — Алистер тяжело вздохнул и снова посмотрел на Мириам; морщины в уголках глаз, складки на лбу, у носа вдруг стали чернее. — И после битвы под Остагаром это я должен был возглавить наш поход. Я был в Стражах уже полтора года, меня учили сражаться и в Церкви, и Стражи. А вместо этого повесил всё на тебя. Ты только потеряла семью и оказалась лицом к лицу с хаосом. А я… Всё, что я мог, просто поддакивать тебе. И ты всё равно меня полюбила. — Ты был рядом, — пожала плечами Мириам и, прищурившись, многозначительно добавила: — По крайней мере, тогда. — Мириам! — Алистер оттолкнулся от столешницы и снова заметался по столовой. — Поверь: я снова и снова возвращался в тот день, но не находил другого пути. Я хоть раз в жизни должен был поступить так, как считаю правильным. — Отлично! — А с тобой… Это было невозможно. Алистер опустил голову и погладил себя по макушке, приглаживая топорщащиеся во все стороны волоски. Мириам отшатнулась от стола. Её бросило в жар — и тут же крупный озноб заколотил тело. Она обняла себя за плечи, переминая в руках жёсткие рукава льняной рубахи, необыкновенно тонкой и невесомой сейчас, и оглянулась. Она стояла почти вплотную к камину, взрывались в воздухе искры, а теплее не становилось. Алистер так и остался стоять полубоком, украдкой поглядывая на Мириам. — Я не смог бы тебе противиться. Даже если бы считал, что я нужен Ордену, одно твоё письмо заставило бы меня передумать, вернуться, оставить Стражей на произвол судьбы. И надеяться, что очередной Страж-Командор не окажется сумасшедшей ведьмой. Поэтому я подумал… — Алистер с неровной усмешкой помассировал переносицу, с губ его слетел полустон-полувздох-полусмешок: — Лучше мне умереть. Тогда никто не станет меня искать, и я не отступлюсь от своего долга. Мириам расхохоталась. Она не знала, откуда взялся этот позвякивающий, повизгивающий, дребезжащий смех. Он щекотал связки, раздирал горло, сотрясал всё тело, и Мириам казалось, что в унисон ему дрожат огоньки на свечках, покачивается люстра, кренятся картины, звенит посуда на столе. Она смеялась, пока боль тугим корсетом не стянула живот, а на глаза не навернулись слёзы. Давясь смехом, Мириам согнулась, рвано выдохнула и выпрямилась. — Проклятье! — просипела она, снова размазывая по мокрым щекам слёзы. — Права была Морриган в ту ночь! А я ей не верила, глупая! — Что… — нахмурился Алистер. — Что тебе сказала эта сварливая ведьма? — Что ты трус! И тебе настолько страшно потерять меня, что ты скорее ляжешь под неё или умрёшь! — Но ты ведь тоже боялась потерять меня, иначе бы не предложила… Это! Алистер крупно содрогнулся и скрестил руки на груди. Мириам кивнула: — Да! Я хотела, чтобы мы оба остались в живых. Чтобы жили долго, счастливо, как мне и полагалось. Но в конце концов я тебя потеряла! А ты меня — нет. Ты предпочёл исчезнуть, не поговорив. Ты даже не попытался убедить меня. Ты… Мириам захлебнулась, не зная, что ещё сказать. Они возвращались к словам, которые уже были сказаны: бешеной собакой носились по кругу, гоняясь за объяснениями, как за хвостом, но только попусту сотрясали воздух. — Я просто всегда был недостаточно хорош для тебя… Шёпот Алистера оглушил Мириам. Исчезло голодное потрескивание огня в камине, исчезли гулкие раскаты за окнами — рвущаяся в клочья ткань Завесы, — исчезло собственное дыхание и биение сердца. Ноги подкосились. Мириам отшатнулась, налетела на стол у камина. Угол врезался в бедро, вдребезги разлетелась чашка из антиванского фарфора, Мириам прижала руку к груди. Сколько боли было в этом шёпоте! Мириам и не подозревала, что Алистер, всегда весёлый, всегда тёплый, всегда нежный с ней Алистер, носит в себе такую боль. А хуже всего: она сама стала истоком этой боли, когда заставила Алистера возлечь с Морриган ради спасения их жизней. Мириам прикрыла глаза. Ярость, отчаяние, ненависть, всколыхнувшиеся в груди от одного вида Алистера, вдруг стихли. Алистер, живой, из плоти и крови, как и она, практически не тронутый временем и скверной, стоял перед ней, и мятежное сердце, находившее покой лишь в руках Лелианы, вдруг успокоилось, и боль, которой не было ни конца ни края, вдруг стала слабее. Она не прошла — и никогда не пройдёт: такие раны не заживают, как не зажила рана от потери родителей, от смерти Клевера, от расставания с братом. Однако от того, что Алистер всё-таки нашёл в себе силы предстать перед ней, признаться, стало легче дышать. Наверное, ей надлежало продолжать злиться, кричать, требовать покаяния, ненавидеть, однако она не могла. Сейчас, когда закончились слова, когда горло осипло от криков и обвинений, когда робкий и едва различимый шёпот Алистера громыханием прокатился под сводами столовой, гнева не осталось. Ему на смену пришла горькая-горькая, как отвар из эльфийского корня, как погребальная молитва, как дым костра, мысль: они сами сделали друг друга такими. Поэтому когда Мириам открыла глаза и вся столовая потерялась в пелене слёз, она прошептала: — Прости. — Что? — Алистер крупно вздрогнул и порывисто шагнул ей навстречу, запнулся о стул, толкнул его в сторону, но остановился на углу стола, не смея подойти ближе. — Мириам, нет. Это я должен просить у тебя прощения. Я… — Я не должна была… — перебила его Мириам и, сглотнув, поджала губы. Долгие годы она делала вид, что той ночи, когда она сидела у камина в объятиях Лелианы, прислушиваясь к каждому шороху в коридорах притихшего замка и гадая, стонет это ветер, лязгает это замок, или это Алистер и Морриган сливаются воедино на большой скрипучей кровати, не было. Что она не глотала слёзы, слушая прекрасную песнь Лелианы; что они с Алистером не просидели у камина до рассвета перед битвой, не касаясь друг друга и ничего не говоря; что она не обращалась мыслями к той ночи и не пыталась разыскать Морриган, чтобы взглянуть на плод ритуала — на ребёнка самого дорогого ей человека и чужой ему женщины. Цепляясь пальцами за столешницу позади себя, как за последнюю опору, Мириам помотала головой: — Я лгунья, Алистер. Может быть, даже хуже тебя. — Куда уж хуже, — мрачно усмехнулся Алистер, и Мириам невольно улыбнулась. — Выпьем кофе? Запинав носком сапога осколки поглубже, в угол между столом и камином, Мириам запустила кофемашину. Готовить кофе в джезве, как это делал Луканис, она так и не научилась. Мириам привыкла жить и действовать быстро, поэтому как только появились свободные деньги, она выкупила старую кофемашину из кофейни в Тревизо. Достаточно было повернуть пару рычажков — и вот уже шестерёнки прокручивали жернова, измельчая кофейные зёрна, а вечно горячая, благодаря лириумным рунам, вода, проливалась сквозь узкий перешеек в кружку, по пути насыщаясь кофе. — Ты уверена, что сейчас самое время… Для этого? В голосе Алистера слышалась неприкрытая издёвка. Мириам качнула головой: — Мир уже рушится. Пара минут ничего не изменит. — Не знаю. Иногда мгновение может стоить жизни, — он как-то неловко крякнул и тише добавил: — Сам проверял. — Те, с кем я жила последний год, всё время разговаривали, — Мириам закатила глаза, и нелепая в своей нежности улыбка тронула её губы. — Пока мир разваливался на части, они прятались от меня в потайных комнатах Маяка, обсуждали прочитанные книги, а за ужином делились личными проблемами. А теперь… — голова дёрнулась в порыве оглянуться, убедиться, что навечно пустой стул всё-таки пуст. — Теперь одного из них нет. И с ним не поговорить. Так что… Когда, если не сейчас? — Может быть, позже? — Ты меня точно слушаешь? Мир рушится, позже может и не настать. А мы… Мы вообще с тобой о чём разговаривали за ужинами? — Не помню. Кажется, перемывали кости Карону и Хоу. — Алистер хмыкнул. — А потом занимались куда более интересными вещами. То есть, тогда они казались безумно интересным. Мириам прыснула и, подавив желание обернуться, сосредоточенно уставилась на чашку. Антиванский фарфор темнел под струями кофе. Алистер тем временем прошёлся вокруг стола, задвигая стулья и возвращая на карту деревянные фигурки, и наконец сел, тяжёло вздохнул и уставился на неё. Мириам чувствовала его жадный, изголодавшийся взгляд, скользящий вдоль силуэта, и её бросало в жар, совсем как ту юную нецелованную девочку. — Ты и впрям заинтересована в кофе, — прервал тишину Алистер, и в голосе его звякнула колкая язвительность. — Я думал, вы с Лелианой отдаёте предпочтение вину. — Вино — для баллад и любви, — парировала Мириам, чуть склонив голову. — А сейчас время войны. А кофе бодрит не хуже огреновского пойла. — Не помню, чтобы ты его пила. — Разумеется, нет, — Мириам ловко подставила под струю вторую кружку и подтянула рычажок, контролирующий воду. — Там одного запаха хватало. Впрочем, как и здесь. Прожарка Андорала… Горькая, но сладкая, словно прощальный поцелуй… Мириам прищёлкнула языком и невольно улыбнулась. Алистер поёрзал на стуле. — Ты… Тебя кто-то угощал этим кофе, да? — Да, — не скрывая самодовольной улыбки, отозвалась Мириам и, поставив чашки на блюдца, развернулась к Алистеру. — Это был прекрасный вечер в Тревизо. Звенела мандолина, журчала вода, а скверна ещё не подступила к городу, и Мясник только-только присматривался к сочному куску. — Зевран? — О, нет, Восьмой Коготь был далеко от Тревизо и объявился, только когда от других Когтей услышал о Серой Стражнице с двумя клинками и ферелденским говором, которая явилась спасти Север. А кофе меня угощал Луканис. Мириам обронила его имя легко и как бы невзначай. Алистер шумно засопел, и Мириам продолжила: — Ты должен был его видеть. Всегда мрачный, в фиолетовой рубашке. Убийца магов. Первый Коготь. Антиванский Ворон. А как он владеет кинжалами! Но на Зеврана совсем не похож. — Да ты дразнишь меня! — Алистер хлопнул ладонью по столу и расхохотался: — Задница Андрасте, а ты ведь ещё прекрасней, чем я помню. Зевран, Луканис…. Неужели… Ну… Алистер замялся и подковырнул мозоль на пальце. Мириам с усмешкой пододвинула к нему чашку кофе и, усевшись напротив, откинулась на спинку стула. Стараясь не сталкиваться с ней взглядом, чтобы не продолжать разговор, Алистер жадно глотнул кофе и закашлялся: — Проклятье! Ты как это пьёшь вообще?! Мириам поставила между ними блюдце с мелкими сахарными головами. Ей и самой нравилась украдкой закусывать горечь кофе приторной сладостью. Алистер бросил сахарную голову в чашку. Зазвенела ложечка о тонкий фарфор. Мириам откусила сахарную голову и усмехнулась: — Ты слишком громко думаешь, Алистер. Лучше подумай о том, вправе ли ты спрашивать меня об этом? — Оу! — Алистер вскинул брови, не то удивляясь, не то сочувствуя и, опустив голову, пробормотал: — Я… Да, ты права. Просто… Не хочется думать, что… Проклятье! Я ведь и сам… Алистер вдруг умолк, а взгляд его замер где-то между подбородком Мириам и столешницей. Пальцы дрогнули. Ложечка с глухим стуком ударилась о столешницу. Побледневший, Алистер оттянул воротник стёганки, и на его грудь упало мутное железное кольцо на сплетённой в жгут цепочке. Мириам коснулась шеи: обручальное кольцо, которое она не снимала с тех пор, как Нэв сунула нос в её вещи, вывалилось из-под рубашки. Алистер повертел в руках своё кольцо — столь же бережно хранимое — и потёр челюсть. На щеке остался красный след — и Мириам знала, что назавтра из-под светлой с проседью щетины будет проглядывать иссиня-чёрный синяк. — Ты мне мало врезала, Мириам. Я ведь… Я ведь сам всё растоптал. — Если тебя озарило только сейчас, и впрямь — мало, — с тонкой улыбкой согласилась Мириам, обеими руками придерживая чашку. — Нет, я просто, — Алистер заправил кольцо обратно под стёганку и задержал руку у сердца. — На самом деле, я просто старался не думать. Дункан учил меня… Мириам фыркнула. Алистер нахмурился: — Ты можешь его ненавидеть, но мне он был наставником. И я любил его. Может быть, он единственный видел во мне… Меня. Потому что среди всех этих блистательных сынков аристократов на том турнире он выбрал меня. — Ты никогда об этом не говорил, — приподняла бровь Мириам. — А смысл? — Алистер устроился полубоком, разглядывая картины, развешенные по стенам. — Дункан погиб. Мне нужно было смириться с этим, а не размазывать сопли по твоему плечу. И без того тебе досталось… Сполна. — А потом? Алистер пожал плечами: — Ты зубами скрипела, стоило мне только об этом заикнуться. Ты, конечно, никогда бы не сказала того, что рассказала сегодня… Но я и так знал. Не знал, то есть, но и знать ничего не нужно было. Ты хмурилась, говорила сквозь зубы, и я понял, что лучше не стоит заговаривать об этом. — Надо же, а я думала, что отлично владею собой… — Мириам опустила взгляд в чашку и неохотно повела плечом: — Но раз уж мы начали говорить друг другу неприятные вещи, продолжай. — Про Дункана? — Да, про него, — кивнула Мириам и, глотнув кофе, сказала: — Например, расскажи, почему ты назвался его именем. — Я думаю, он был идеальным Стражем, — вздохнул Алистер, и в голосе его звякнула знакомая, непроходящая со временем и знакомствами, боль. — Я знал его не так коротко и не так долго, как хотел бы. Но всё, что я понял о Стражах и о себе, — это всё благодаря ему. Когда он выбрал меня, все удивились. Даже я. Я ведь… Не победил. Вернее, я даже проиграл. Сразу трём или четырём, так и не вспомню. А Дункан всё равно меня выбрал! Помню, Преподобная Мать так возмущалась. Говорила, что я вздорный, буду только перечить и мешаться опытным Стражам. — Странно, что при этом она не желала избавиться от тебя, — заметила Мириам. — Да! Но это и не важно. Потому что Дункан всё равно забрал меня в Орден. Когда я его спросил, почему он выбрал меня, то он ответил, что всё дело в силе духа. Что настоящий Страж должен быть силён духом и упрям по природе своей, а всему остальному можно научиться. И я жил в Ордене среди таких же, как я. Никому не было дела до того, какое у кого прошлое, кто где жил и кто что натворил. Нас волновал только наш путь, только наше будущее. Мы должны были защищать всех от тьмы, любой ценой, и только это и было важно. — Похоже, Орден Серых Стражей многолик. Потому что я увидела подлецов и лжецов, алчущих славы. Эвка, Антуан и… — Мириам бросила взгляд на пустующий стул и, задержав на секунду дыхание, продолжила: — Даврин. Они другие. Они напомнили мне нас. Благословенны те, кто встают против зла и скверны, и не отступают. Это про них. Про нас. Но таких… Немного. — Орден изменился, — кивнул Алистер, и снова в его голосе зазвучала незнакомая прежде, звенящая, твёрдая сталь. — Я это понял, ещё когда мы впервые прибыли в Вейсхаупт. А Первый Страж даже не вышел выразить нам признательность. С наступлением Пятого Мора Стражи должны были расправить крылья. А они опустились до подковерных игр. Хуже, чем орлесианская аристократия. Мириам прыснула. Алистер изменился и, тем не менее, оставался всё тем же: пылким идеалистом с ферелденской душой и сердцем мабари. Алистер перехватил её взгляд и, украдкой улыбнувшись, глотнул кофе. — Впрочем, не тебе мне рассказывать об орлесианских интригах. — Пожалуй, — согласилась Мириам. — Я только потом… Тогда… В общем, я понял, что ты не видела Орден таким, каким его видел я. И как Серый Страж это я должен был собраться и возглавить атаку на архидемона. Но ты оказалась сильнее духом. Я потерял собратьев по Ордену, друзей, соратников. Я должен был быть к этому готов, но тогда… — Алистер покачал головой. — Я даже не попытался оспорить назначение Карона на должность Стража-Командора Ферелдена! Когда… Когда я покинул тебя, у меня появилось много времени на размышление. И я наконец стал замечать, что сделал не так. У меня были шансы вернуть Ордену былые идеалы, а я скрывался за бумажной работой, за поручениями Карона, шёл за тобой. А там, в Адаманте, я увидел безумие. Истинное безумие, Мириам! Даже тот ритуал, — тут голос Алистера сел и он жадно припал к кофе. — Там он мне показался всего лишь ночным кошмаром. Стражи приносили себя в жертву грёбанному тевинтерскому магистру! Впускали в себя демонов. А когда Инквизитор приняла решение изгнать Стражей из Орлея, я понял, что должен что-то сделать. Что это мой долг. Долг Серого Стража Алистера, которого обучал Дункан. Кто-то должен был показать Ордену правильный путь. Кофе стал невыносимо горьким, и даже сахар не помогала. Мириам уже выставила на стол цукаты из лавок Минратоса, неварранские финики, но ничего не сумело перебить эту отвратительную горечь. Тогда Мириам отставила кофе в сторону и уставилась на полупрозрачные кляксы на карте. — Алистер, скажи, а тогда… В Адаманте… Ты хоть на секунду задумался обо мне? — Я никогда не переставал о тебе думать. Он мог бы сказать это возмущённо, хлопнуть по столу, или, напротив, расплыться в слащавой улыбке из арсенала Илларио Делламорте. Он мог улыбнуться или обиженно нахмуриться. И Мириам нашла бы причину усомниться в этих словах: малейшая усмешка, малейшее колебание рук и тела, малейшее движение глаз… За годы в Игре Мириам научилась считывать ложь. Только вот Алистер сказал это, глядя ей в глаза твёрдо и печально, и Мириам поверила. — Тогда почему же… Голос её подвёл: сорвался на тоненький писк. Мириам откашлялась и побарабанила пальцами по столу. Алистеру этого оказалось достаточно. Смахнув с нагрудника несуществующую пыль, он сказал: — Потому что я знал, что ты без меня справишься. Создатель, наверное, это звучит жестоко, да? — Не только звучит, Алистер… — Прости. То есть, панталоны Андрасте, я не прошу простить меня. Это как… — Алистер взмахнул рукой, подбирая слова. — Как покаяние, что ли. Не знаю. Я, наверное, не заслуживаю прощения. Просто… Ты столько пережила, и не сломалась. Ты бы справилась без меня, я знал. А я… Я не умел справляться без тебя. Я всегда делал то, что ты скажешь. И выходило как нельзя лучше. Но Орден… — Алистер покачал головой. — Тогда я оказался один на один. Не у кого было спрашивать. Все ополчились на Стражей, и тогда я спросил сам себя: «А как будет правильно?» Я не мог допустить, чтобы Стражи в изгнании превратились в мародёров. Или ещё чего похуже. — Ты хороший Серый Страж, Алистер, — надтреснуто улыбнулась Мириам и прикусила щёку. На глаза снова наворачивались слёзы. Она повторяла эту фразу Алистеру с тех пор, как они познакомились, но, кажется, только сейчас поняла её значение: Мириам была привязана к Ордену кровью, а Алистер — сердцем. Год за годом она тащила его прочь из Ордена, где он был счастлив, где его приняли, научили сражаться и быть честным, а его сердце разрывалось в клочья между любимой женщиной и местом, где он мог быть собой. Мириам не выдержала бы выбирать между Алистером и местом подле Лелианы — и пришла в ужас от мысли, что после того, как закончится этот Мор, ей придётся выбрать что-то одно! — а Алистер год за годом выбирал её. — Может быть, — криво усмехнулся Алистер. — Только вот муж из меня никудышный. Ты права, я трус. Я одурачил сам себя. Думал, что одурачил. Думал, что если буду думать, что ты считаешь меня мёртвым, отдамся Ордену всецело. Но я снова и снова вспоминал о тебе. А когда увидел тебя в Вейсхаупте… Я снова влюбился, ещё сильнее. — И ничего не сказал. — Я не хотел портить тебе жизнь. И так подпортил её предостаточно. Тем более, вы с Луканисом… Мириам горестно рассмеялась, перебивая его: — Нет никаких «нас», Ал. Есть только я. Была. Все десять лет. — Созда-атель… Алистер застонал, пряча в ладонях лицо. Мириам поднялась из-за стола и подошла к камину. Кофе горчил на языке, на зубах хрустел сахар, зябли пальцы, а слёзы снова сдавливали переносицу, щипали в глазах, сбивали дыхание. Протянув руки к пламени, Мириам медленно, подбирая и взвешивая каждое слово, произнесла: — Мы все лжецы, Алистер. В той или иной мере. И я не исключение. Всю жизнь я обманывала себя. Я пыталась убедить себя, что всё будет, как раньше. Несмотря на скверну в крови. Несмотря на смерть родителей. Несмотря на… — Она покачала головой. — Ты любил меня, как я не смела и мечтать. И я была уверена, что всё делаю правильно. И что тот ритуал… Что он ничего не изменил. — А на самом деле? Как Алистер оказался рядом с ней, Мириам не заметила. Просто его дыхание коснулась его виска, а волоски на предплечьях стали дыбом от низкого полушёпота. Мириам сморгнула слёзы. — На самом деле, он ничего не значит только теперь. — Что ты… — Алистер, я всё знаю, — нахмурилась Мириам. — Просто поверь. Я не могу это объяснить, но я это… Понимаю. Чувствую. И чувствую, что теперь, когда мы наконец сказали друг другу всё, что думали, это не имеет никакого значения. Мириам развернулась к Алистеру. Слёзы дрожали на ресницах, тёмными пятнами застывали на рубашке. Её мелко потряхивало от холода, волнения и слов, комом вставших поперёк горла, — слов, в которых не было нужды. Алистер свёл брови к переносице, и тёплая, легкомысленная, алистеровская, улыбка, наконец коснулась его губ: — Жалко, ты не врезала мне лет на десять раньше. Мириам рвано усмехнулась. Алистер обхватил её лицо ладонями и затаил дыхание, не в силах сказать ни слова, не смея шевельнуться. Он просто смотрел на неё тем самым тёплым и бесконечно восхищённым взглядом, каким смотрел на неё в Остагаре, в лагере, в Диких Землях, в Храме Священного Праха, в Церкви Старкхевена, в маленькой спальне и у костра в Хоссбергских топях. Ни годы, ни скитания, ни расстояние, ни даже вина не притупили это огромное чувство, связавшее их в далёкую, холодную, ферелденскую ночь, пропахшую слезами, скверной и отчаянием. От осознания этого по телу Мириам разлился жар. — Знаешь, мы…То есть я… Ты… — Заткнись, Алистер, — покачала головой Мириам и поцеловала его. Этот поцелуй был соткан из кофе и сахара, из слёз, из тоски, из вины, из скорби. В нём не было нежности, не было робости, не было невинной влюблённости — только обжигающая страсть, только жгучий, всепоглощающий голод, знакомый Серому Стражу. Голод до жизни и до любви. Этот голод терзал их десять лет — сколько лет понадобится, чтобы утолить его, Мириам не знала. Она захлёбывалась этим чувством, как узник после трёх дней заточения захлёбывается ключевой водой; она растворялась в нём, как капли яда растворяются в густом вине; она дышала им, как дышат горным, морозным чистым воздухом: до головокружения, до дрожи в коленях, до слабости во всём теле. — Я уже сказал, что влюбился в тебя ещё сильнее? — пропыхтел Алистер, когда они отстранились друг от друга. Мириам мягко рассмеялась и прижалась виском к его скуле. Руки Алистера накрыли её поясницу. Мириам скользнула пальцами вдоль его шеи. Тёплый, живой — из плоти и крови. Не плод Маяка, не плод её воображения, не иллюзия Соласа взамен образу Варрика. Мириам прикрыла глаза и прошептала: — Я клялась Создателю, что войду в Чёрный Город, если понадобится, чтобы найти тебя. — О Мириам… Алистер прижал её крепче и судорожно вздохнул: — Я не прошу о прощении. Только лишь… Позволь мне быть рядом. Ты, я. Вместе перед лицом последнего Мора. Как раньше. Мириам отстранилась и, придерживая Алистера за плечи, вгляделась в его лицо. Нет, всё-таки за эти годы он стал ещё больше похож на Мэрика, по крайней мере, на то, каким его изображали: уверенный взгляд, глубокая складка на лбу, чётко очерченные скулы, светлая щетина и королевская стать. Мириам обвела указательным пальцем шрам на щеке — когда они расставались, его не было, — и тихо спросила: — Ты ведь понимаешь, что ничего уже не будет по-прежнему? — Я постараюсь, чтобы всё было иначе. С мягким смешком Алистер снова накрыл её губы своими. Мириам прикрыла глаза. Она целовала Алистера, вознося Создателю сумбурную благодарность за этот миг. Десять лет она молила Создателя об одном: под сводом церквей, пред мраморным ликом Андрасте, на коленях у постели, с засушенной розой в руках, она молила его возвратить ей Алистера и готова была заплатить любую цену за один краткий миг любви — миг прощания. Она молила об этом так долго, что почти утратила веру — почти признала, что Создатель отвернулся от людей, что Создатель глух к молитвам, а Пророчица не способна его смягчить, — она молила так долго, что почти перестала ждать. Но Создатель всё же услышал её молитвы и рассудил мудрее, чем кто-либо мог: он возвратил к ней Алистера в роковой, тёмный предрассветный час. Навсегда.