Исповедь

Расположившись на обитом красным полубархатом кресле с высокой спинкой, больше напоминающем трон, Мириам листала трактат о духах и демонах, пока Эммрик собирал вещи. Хотя суетился по большей части Манфред, то и дело посвистывая не то восторженно, не то негодующе, не то обиженно. Эммрик только командовал и иногда поднимал в воздух книги, склянки, записные книжки и графитовые стержни, опуская их прямо в руки Манфреду. Мириам, с трудом сдерживая усмешку, наблюдала за этим поверх страниц. Годы странствий научили её не привязываться к вещам: они могут повредиться, потеряться, стать причиной нападения — они будут якорем тянуть ко дну. Поэтому и на причал в Доктауне Мириам сошла налегке: с тяжёлым от золота кошелем, надёжно пришитым к нижней рубахе, да с зачарованной сильверитовой саблей — подарком капитана в благодарность за помощь с антаамом. И с парой безделушек, которые неделю назад обернулись ей головной болью. Так что внутренне Мириам была согласна с Хардинг, настаивающей на том, чтобы Эммрик наполнил походную сумку лишь самым необходимым, но наяву поддержала Эммрика. В конце концов, за свою долгую жизнь он практически не покидал пределов Некрополя, а Хардинг звала его не на разведку, а на пикник. О том, что Ферелден буквально тонет в скверне и пикник в окружении порождений тьмы — то же самое, что обед в зале Некрополя, Мириам благоразумно умолчала. Хардинг не хуже неё понимала опасность и, наверняка, разведала обстановку, прежде чем тащить с собой неприспособленного к походной жизни интеллигентного мага. Просто Хардинг тянуло на родину, домой — и Мириам не имела права останавливать её. В конце концов, и её мысли время от времени возвращались к трём коротким словам, сложившимся из обведённых в кружочек букв Песни Света. К трём коротким словам, за которыми — рыжие волосы, нежный голос и твёрдая рука. К трём коротким словам, перекидывающим мост отсюда, из Тени, домой. Но Мириам не могла себе этого позволить. Если кто-то узнает пароль, если кто-то услышит, увидит, заметит, догадается… Если только заподозрит — всё закрутится по новой. И Мириам придётся сражаться с соратниками, вместо того чтобы свергать осквернённых древних эльфийских богов. Мотнув головой, Мириам вчиталась в предложение. Она не понимала и половины слов — изящной терминологии неварранских морталитаси, — но продолжала продираться сквозь строки. Сидеть в покоях Эммрика, слушать его взволнованные восклицания и делать вид, что проникается пониманием сущности духов, было гораздо приятнее, чем шататься по Маяку и отвечать на неудобные или дурацкие вопросы. Эммрик ни о чём не спрашивал. Но если он заговаривал о себе, Мириам тянуло поговорить в ответ. Вот и сейчас, когда он остановился, озадаченно разглядывая разложенные вокруг походной сумки вещи, Мириам заложила пальцем страницу и заинтересованно подалась вперёд: — Трудности? — Не то чтобы, — Эммрик озадаченно потёр подбородок и взмахом руки возвратил на полку книгу. — Не думаю, что бестиарий мне там пригодится. Но я благодарен вам, Рук, что поддержали меня. — Просто я подумала… Если бы в мой первый поход мне разрешили взять хотя бы зубную щётку, я была бы счастлива, — уткнувшись макушкой в спинку, выдохнула она. Эммрик болезненно поморщился: — Мне жаль. Полагаю, вы были достаточно юны, чтобы претерпеть подобные невзгоды? — Боюсь, мне пришлось быть достаточно взрослой, чтобы разрешить подобные вопросы, — натянуто улыбнулась Мириам, но прежде, чем снова уткнуться в книгу, зачем-то добавила: — Мне было около двадцати. Эммрик ахнул, и в его интонации было поровну и восторга, и удивления, и некоторого сочувствия. Мириам поджала губы и спрятала взгляд на пожелтевших страницах трактата. Верный способ не выдавать себя был только один: ни с кем не разговаривать. Но это было совершенно невозможно. Наверное, Мириам изначально нужно было притвориться немой, как гномки из Ордена Молчаливых сестёр, или давшей обет молчания во имя победы: тогда бы к ней не приставали с дурацкими вопросами и долгими откровениями, а с её языка не срывались столь опасные откровения. Радовало, что Эммрик был достаточно деликатен, чтобы хранить их разговоры при себе, а не разносить по всему Маяку, как любила пересказывать Нэв их с Мириам разговоры Беллара. Эммрик, может быть, и вовсе не придал значения этому замечанию: вполголоса отпуская комментарии, он продолжил возвращать на места не нужные на пикнике вещи. Парадный костюм Дозорного, украшенный косточками и клыками; две чайных пары; шкатулка с украшениями; ещё пара книг; перо и чернильница; белые рубашки — всё это вернулось на вешалки, полки, столы или в руки Манфреду, который, пискнув, нетвёрдой походкой двинулся по винтовой лестнице. — Наверняка, в вашей жизни было куда больше путешествий, чем в моей… — вдруг снова заговорил Эммрик. — Неужели это не самое прекрасное, что может быть? — Нет, — мотнула головой Мириам, и грустная улыбка растянула уголки губ. — Самое прекрасное, Эммрик, это любовь. И самое ужасное — тоже. Вещи Эммрика так и повисли в воздухе. Он кинул быстрый взгляд на Манфреда, потом — за окно и наконец посмотрел на Мириам: — Примите мои соболезнования по поводу вашего супруга, Рук. Мне жаль, что я не выразил их ранее. Мириам знала эти соболезнования, произнесённые подчёркнуто-горестным тоном, не допускающим сомнения в искренности: они спасали говорящего от неловкости и смущения, но ничем не помогали ей. И как Эммрику никакого дела до Алистера, так и Мириам — до его сожалений. Погладив подушечкой большого пальца шершавый уголок страницы, Мириам кивнула: — Спасибо. Вещи Эммрика снова закружили над его головой. Футляр с зубной щёткой — в сумку; вычурная брошь — на стол; бритва — в сумку; алый галстук — в ящик; когда в воздухе закружила дополнительная пара чулок, Мириам не выдержала. И вместо того, чтобы уткнуться в книгу и на пятый раз прочитать одну и ту же страницу, перебарывая головную боль, она опять заложила большим пальцем страницу и взглянула на Эммрика снизу вверх: — Ещё одна пара чулок, Эммрик, серьёзно? Дороги Ферелдена не похожи на песчаные пляжи Ривейна, не вымощены, как дороги Минратоса и Тревизо. Они куда больше напоминают Арлтанский лес. И, зная Нитку, она заставит вас ходить. Много, долго, по каменистым, кустистым дорогам, по склонам, вдоль оврагов и буераков. Вы действительно думаете, что вам понадобятся чулки? Возможно, её голос звучал чуть злее, чем следовало, потому что Эммрик нахмурился, но ничем не выдал обиды: — И что же вы мне предлагаете взять с собой? — Плотные высокие сапоги. И портянки. Вы же… Эммрик выгнул бровь. Мириам сглотнула остаток фразы и мотнула головой. Эммрик миролюбиво улыбнулся: — Ну же, Рук, вы, кажется, собирались мне дать ценный совет. Создатель, да что ж ей сегодня не сидится молча! Поджав губы, Мириам демонстративно распахнула книгу. Как Эммрику удавалось, при всём его внимательном честном взгляде, безукоризненной интеллигентности и совершенно ровной интонации, говорить с издёвкой, Мириам порой не понимала. Однако он был в своём праве: даже если он не имел представления о портянках, живя в Некрополе, то странствуя с ними из края в край и порой ночуя в самых непредсказуемых местах, должен был узнать об этом. — Простите. Я вас оставлю. Мириам захлопнула трактат, не глядя швырнула его на полку и поднялась. Манфред со второго этажа зашипел не то восторженно, не то тревожно. Эммрик молча проводил её взглядом до самых дверей, а потом как бы невзначай сказал: — Да, Манфред, думаю, Рук сейчас немного… Смущена. Или растерянна. — Вовсе нет, — Мириам накрыла ладонью косяк и обернулась. — Просто вы меня позвали не советы мои слушать, а надавить авторитетом. Я выполнила свою задачу и теперь не нужна. — Неужели вы и вправду думаете, что вы всего лишь инструмент? Это даже несколько… Оскорбительно! — Простите, Эммрик, — покачала головой Мириам, — у меня не было цели упрекнуть вас. Я просто констатирую факт. Вы послали за мной Манфреда только затем, чтобы я отстояла ваше право на зубную щётку. — Допустим, — кивнул Эммрик. — Но неужели же вы не допускаете, что я послал за вами Манфреда, потому что хотел выпить с вами чашечку чая? — Надеюсь, не из имбирника, — фыркнула под нос Мириам. — Благодарю за напоминание. Больше подобной оплошности я не допущу. И всё-таки, Рук, вы кривите душой. Мы с вами чудесно прогулялись в Садах Памяти недавно. Вы интересная собеседница, у вас довольно своеобразный взгляд на мир. — Южный? Категоричный? — подсказала Мириам. — Вы спешите. — Да ладно! — пришла очередь Мириам в удивлении вскидывать брови. — Мир тонет в скверне, древние эльфийские боги реальны, венатори продолжают кровавые ритуалы, самое время остановиться и выдохнуть, не так ли? — Именно! Эммрик с торжеством взмахнул рукой, и выстроенный в воздухе ряд вещей смешался и рухнул на пол. Манфред издал протяжный вскрик — и это явно был вопль ужаса. Эммрик невольно втянул голову в плечи: — Прости, Манфред. — Что ж, кажется, теперь дел у вас ещё больше… Мириам усмехнулась и почти переступила порог, но голос Эммрика догнал её. Снова. — Вы бежите, Рук. Не знаю, от чего, но… Вы боитесь остановиться даже на мгновение. Я не прошу вас раскрывать передо мной душу: мне достаточно наших бесед в Садах Памяти. Но хотя бы на секунду послушайте совет того, кто счёл бы за честь называть вас… Другом. Пальцы дрогнули, ногти противно шкрябнули по дереву, сердце грохнуло о грудную клетку сильнее, засаднило в душе. Создатель свидетель: Мириам не хотела этого. Она не хотела никого смущать, заставлять терзаться подозрениями, не хотела никого пугать, мучить, расстраивать — она предпочла бы быть тенью, духом, вроде Хранителя Перекрёстка, появляющимся в нужный момент и исчезающим за ненадобностью. Она не желала быть для них больше, чем просто соратницей, — не желала привязанностей, дружбы, любви. Ей было бы достаточно уважения и верности — это всё, что нужно, чтобы вести за собой. Но Создателю, как и всегда, не было дела до её чаяний, поэтому Мириам глубоко вздохнула и с мягкой улыбкой обернулась к Эммрику: — Я вся внимание. Эммрик неловко переступил с ноги на ногу. — Я знаю, вы считаете меня чудаком. — И вовсе нет. — Я понимаю, вам, южанам, чужда эта приверженность к смерти, к духам, — продолжил Эммрик, начисто проигнорировав её протест; сложив руки под грудью, он принялся наворачивать круги по комнате, каблуки его лакированных туфель звонко отстукивали по полу. — Вы можете находить её забавной или пугающей, однако своё имя и статус я получил не по праву рождения, а благодаря усердной работе. И если что я и заметил, Рук, так это то, что и люди, и духи ведут себя одинаково. Вы наверняка знаете, откуда берутся ходячие мертвецы и привидения. Мириам покосилась на трактат, который листала всё утро, и пожала плечами: — Неупокоенные души? — Именно! — щёлкнул пальцами Эммрик. — Покой — вот то, к чему стремится каждая душа. А не найдя оного, начинает слоняться, метаться и приносить разрушения. Но почему мы считаем, что это свойственно лишь душам ушедших? Эммрика влекло, как это бывало, если ему выпадала возможность поговорить о предмете своих научных изысканий: духах, демонах, Тени, их структуре, настроению и поведению. Тихая надежда поскорее ускользнуть в покои и забыть о неловком диалоге разбилась вдребезги его громкими, восторженными рассуждениями, и Мириам навалилась спиной на косяк. Эммрик смотрел на неё в ожидании, Мириам в ответ приподняла бровь. Тяжело вздохнув, он пояснил: — Я лишь пытаюсь сказать, что все мои предложения обсудить наши чувства и терзания научно обоснованы. И вы не исключение. — Эммрик присел на край стола и в задумчивости потёр подбородок. — Я хоть и провел большую часть жизни среди мертвецов, умею видеть смятенные души. Ваше сердце не на месте, Рук. Ваша душа... Мечется. И если вы способны справиться с этим без наших разговоров, воля ваша. Только, прошу, не отмахивайтесь от этого. Мне бы не хотелось хоронить вас. — Не станете, — лаконично отозвалась Мириам. — А теперь я и вправду пойду. Мириам наконец переступила порог его покоев, и Эммрик крикнул ей вдогонку: — Подумайте над моими словами, Рук, умоляю! — Обязательно! — рассмеялась Мириам. — Как только вы в целости и сохранности возвратитесь из Ферелдена. Дверь захлопнулась. Мириам передёрнула плечами, сбрасывая обручем сковавшее её напряжение и пригладила пятернёй волосы. Она снова лгала. Те мысли, что пытался внушить ей Эммрик, всё время были с ней. С того самого дня, как на её плечи легла ответственность за судьбы чужеземных городов — с с последующей ярость Нэв; с тех пор, как внутри одной из книг огромной библиотеки Маяка обнаружились заметки подпольного книжного клуба; с тех пор, как те, кто должен был сражаться с ней плечом к плечу, прикрывать тылы, только и пытались уличить её Создатель знает, в чём. Мириам изливала душу Лелиане в письмах. Но эти письма были редкими и короткими — переписываться чаще и больше было опасно для них обеих — и их было недостаточно. Как бы Мириам хотелось, как прежде — двадцать лет назад, восемь лет назад, да ещё полгода назад! — сидеть с Лелианой у камина и вполголоса посмеиваться над неопытными в Игре аристократами, нелепо пафосным одеянием какого-нибудь мецената из мелких аристократов, с нежностью вспоминать былые годы и говорить о том, как важно впустить в обитель Создателя всех, кто слышит слово Пророчицы, всех, кто почитает её. Они, сами того не подозревая, сделали первый шаг на этом пути ещё двадцать лет назад, протянув руку брату Беркелу. Тогда поступать верно было проще: не то от того, что Мириам была юна; не то от того, что рядом с ней были надёжные товарищи, на которых можно было положиться; не то от того, что ей не приходилось юлить и лгать. Сердце Мириам было не на месте — Эммрик был прав. Все они — орудия в руках Создателя и Невесты Его, все они следуют предначертанному пути. Но неужели же путь Мириам действительно вымощен ложью и полуправдой? Неужели же Создателю действительно нужно от неё это? Обсудить это ни с Эммриком, ни с кем-либо ещё, занимающим комнаты на Маяке, Мириам не могла (о Соласе думать не приходилось). И дело не в том, что пришлось бы открыть свою личность и истинную цель миссии, но в том, что здесь, на Севере, всё было совсем по-другому. Тогда как на Юге почитали дела Пророчицы и путь Её, на Севере почитали её смерть. Встречаясь взглядом с преисполненным решимости мраморный ликом Гессариана, Мириам невольно начинала искать фигуру Пророчицы неподалёку — и не всегда находила. Молитвы утешения тоже не приносили. И хотя мраморный лик Пророчицы на Маяке взирал на неё со спокойным благословением, Мириам не могла не думать, что это лишь происки Соласа, вдоволь забавляющегося с их кровавой связью. Эти мысли волной, прорывающей плотину, сбивающей с ног и уносящий в глубины Недремлющего моря, накрыли Мириам, едва она уединилась в своих покоях. На маленьком столике у зажжённой церковной свечи дымилась фарфоровая чашка кофе, мерцала медная чаша, наполненная кусочки фруктово-орехового тевинтерского лакомства. Мириам полулежала на тахте, перелистывая страницы Песни Света. Этот томик стал подарком Лелианы на годовщину службы на должности Особой Спутницы, и его главная ценность была не в позолоте, нанесённой на церковный символ, не в пурпурном полубархате переплёта, не в рубинах, гранатах и топазах, заключённых в драконью кость — его главная ценность хранилась в словах, бережно подчёркнутых грифелем. Пароль от элювианов. Лелиана завладела ключ-камнем, когда леди Инквизитор передала ей в руки Инквизицию. Забрать элювиан у Императрицы было делом техники: пара оказанных одолжений, лёгкое напоминание, кому она обязана жизнью, — и огромное зеркало было перевезено в Великий Собор. Оно ничего не отражала и никак не реагировало на воздействия, пока Беллара не восстановила доступ к сети элювианов на Перекрёстке и Мириам не прошлась по порослям скверны очищающим пламенем. А теперь у Мириам появился шанс. Три слова, одно прикосновение — и она окажется рядом с Лелианой, поделится метаниями, покается в сомнениях, и Верховная Жрица отпустит ей все грехи. Эта мысль горчила на языке хуже кофе, но была слаще тевинтерских десертов. Она возвращалась во время молитвы, будила среди ночи — и особенно сильно тянула прочь из покоев, когда на Маяке воцарялась тишина. Луканис и Нэв отправились прогуляться в Портовый город, Беллара сидела за новой главой романа, Тааш занималась не то розыском дракона, не то делами Повелителей, Ассан потянул Даврина на прогулку, а Эммрик с Хардинг отправились в Ферелден. Никто не заметит, что она исчезла, а даже если и заметит — не будет знать, куда. А по возвращении Мириам снова придумает убедительную ложь. Сборы заняли не больше минуты: облачившись в традиционные тевинтерские одежды — со временем Мириам к ним привыкла, и они не стесняли движений так, как кожаные костюмы Воронов, — Мириам сунула за пояс стилет и сбросила в подсумок пару зелий и бомб. Едва ли Верховную Жрицу допустили на поле боя, но стоило быть готовой ко всему. Убедившись, что никто за ней не следит, Мириам коснулась элювиана и шепнула три слова. Зеркальная поверхность обратилась в водную гладь, всколыхнулась от прикосновения и разверзлась, принимая Мириам в свои объятия. Мириам задержала дыхание, прежде чем нырнуть. После вибрирующего гула магии Маяка потрескивание фитилей в огромной золочёной люстре накрыло Мириам оглушительной тишиной. Она беззвучно переступила раму элювиана и огляделась. Просторные покои; широкая кровать, небрежно накрытая пурпурным бархатным покрывалом, на золочёных ножках в виде львиных лап; камин из белого мрамора; сумрачный буйно вьющийся сад за стеклом; отдалённые залпы смеха из приоткрытых окон; ступенька, ведущая к шкафам, сундукам и письменному столу — всё говорило о том, что они в одном из дворцов Орлея. Мириам закатила глаза и едва удержалась от обречённого вздоха: разумеется, не могли же Верховную Жрицу отпустить в захлёбывающийся скверной Ферелден! Беззвучно переступая по мраморный плитам, Мириам вплотную подошла к перилам, отделяющим спальную зону от рабочей. Лелиана сидела за дубовым столом в противоположном углу комнаты, спиной к элювиану. Мириам удивилась, не увидев на Лелиане торжественного жреческого облачения: она сидела в красно-золотой тунике и охотничьих штанах из медвежьей кожи, что, впрочем, отнюдь не лишало её былой величественности. Но почти сразу заметила прислонённый к стене длинный лук — выходит, даже в Орлее было неспокойно, раз уж Лелианы снова пришлось взяться за лук. С тяжёлым вздохом Лелиана царапнула по листу бумаги пером и, отложив бумагу в сторону, пропустила пряди волос сквозь пальцы. В мерцании свечей они сверкали жидким пламенем, подобно волосам Андрасте на витражах. — Лелиана! — окликнула подругу Мириам и предусмотрительно скрылась за ближайшей колонной. Блестящее, остро наточенное облегчённое лезвие со свистом рассекло воздух и звонко рухнул на пол, ударившись о стену. Привычка сильнее рассудка: пока будешь гадать, внезапный гость пришёл с добрым или злым намерением, как он попал в покои и почему зовёт забытым именем, — он пресечёт твою жизнь лёгким решительные взмахом кинжала. — Смотрю, за годы на Солнечном Троне ты не потеряла хватку. Мириам выскользнула из-за колонны и подкинула лезвие в ладони. Лелиана нахмурила тонкие брови: — Я едва тебя не убила! — Ты сама знаешь: едва — не в счёт, — спрятав клинок в подсумок, Мириам легко слетела по ступенькам к Лелиане и развела руки в стороны: — Я же здесь. — Верно. Лелиана с улыбкой отложила в сторону бумаги и поднялась. Рука её дрогнула, и письма, распоряжения, прошения, пустые листы разлетелись по полу веером. Небрежно распинав их носком сапога, Лелиана приблизилась к Мириам. Её прохладные мягкие пальцы накрыли горячую щёку Мириам, скользнули по свежей ссадине — следу спарринга с Даврином — пригладили за уши короткие пряди. Дрожь пронеслась по телу, и Мириам застыла, не смея даже вздохнуть. Они не виделись полгода — не такой уж долгий срок, утешала себя Мириам, по сравнению с годами, разделившими их после Пятого Мора, — и сейчас эти месяцы казались пропастью. Черты лица Лелианы ещё более заострились, в глазах пламенела хрустальная ярость, и только улыбка на тонких губах была по-прежнему честной. — Я молила Создателя, чтобы даровал тебе шанс прийти ко мне, — шепнула Лелиана, обхватывая лицо Мириам обеими руками. — Я пришла бы к тебе даже из пасти Архидемона, с самых недр Глубинных Троп и с самых вершин Морозных гор, — выдохнула Мириам в ответ, бережно обхватывая запястья Лелианы и ни на секунду не отводя взгляда от её глаз. — Ты ведь знаешь, стоит только тебе позвать… — Знаю, — покачала головой Лелиана и прикрыла глаза. — И иногда мне становится страшно от этой мысли. Что, если я столкну тебя в пропасть? — Этого не случится, — дёрнула уголком губ Мириам в ободряющей полу–улыбке. — Я уже была на дне пропасти, а ты вознесла меня к свету. Теперь если я и упаду, то только за тобой. Глаза Лелианы блеснули чистейшим горным хрусталём. Она собиралась что-то сказать, но обессиленно выдохнула и прижалась к Мириам всем телом. Мириам неловко сомкнула ладони на её спине. — О, Мириам… — с облегчением выдохнула Лелиана. По телу Мириам прокатилась жаркая дрожь, в горле пересохло. Имя, данное ей родителями, звучало в устах Лелианы перезвоном колокольчиков, дребезжанием льдинок, — и Мириам хотелось слышать его снова и снова, как скитающемуся по пустыне хочется ключевой воды. — Повтори, — хрипло попросила она. — Что? — Позови меня… По имени. Создатель свидетель, я так скучала по этому! — О! — ахнула Лелиана и, опаляя дыханием кожу, в самое ухо повторила, деля имя на звонки слоги: — Ми-ри-ам. Мириам судорожно вздохнула и ткнулась носом в плечо Лелианы, душа невольные слёзы, непрошенные всхлипы — слабость и облегчение, всколыхнувшиеся в груди. От туники Лелианы пахло горечью чернил, влагой садовой земли и сладость ладна — волосы хранили память о том, как она прогуливалась по дворцовому саду в сопровождении сестёр, как писала письма и распоряжения, попеременно запуская руку в волосы, как возносила молитву за всех, кто в эти тяжёлые времена встаёт против зла и скверны и не отступает. Мириам охнула и отстранилась: — Прости! От меня, должно быть, ужасно несёт. Принимать ванны в Тени не всегда получается. — Не говори глупостей, — нахмурилась Лелиана. — От тебя пахнет дорожной пылью и скверной, как в старые времена. Но если хочешь, я немедленно прикажу подать сюда ванну. И новую одежду. Что это за нелепость? — Тевинтерская мода, — усмехнулась Мириам, растягивая шаровары чуть в стороны. Лелиана прищёлкнула языком: — Похоже, Дориан — редкий тевинтерец во всех смыслах. Мириам рассмеялась. Через пару часов Мириам наконец скинула заношенную тунику и опустилась в горячую воду. Пар и ароматы благоуханных солей окутал и её, и Мириам со стоном откинула голову на влажные простыни. Слуги отделили ванну от остальной комнаты искусно украшенной ширмой, чтобы Особая Спутница не мешала Верховной Жрице работать — и почему среди прочих вещей Лелиана захватила с собой из Великого Собора именно маску Волчицы? — и Мириам развлекала себя изучением вышитых сюжетов с эльфийских фресок. Заказчицей, несомненно, была Бриала и подыскала такого творца, который сумел сплетением нитей воссоздать Гилан’найн в ногах Андруил, изобразить Эльгарнана рука об руку с Ммитал, и Фен’Харела, шесть глазами следящего за величественным городом. — Лелиана, здесь не найдётся ширм с Андрасте? — простонала Мириам. — А то эта эльфийская история мне уже… Мириам не договорила: Лелиана сложила ширму и, прислонив её к колонне, уселась на табурет рядом с ванной. На коленях у неё стоял поднос с фруктами и чашками ароматного травяного чая. — Согласна, — улыбнулась Лелиана, протягивая Мириам дольку яблока. — Ширма будет только мешать. Ты явилась из самого сердца Тени, и я не прощу себе, если уйдёшь, а я ничего не узнаю. — Это допрос? — хмыкнула Мириам и захрустела яблоком. — Можно и так сказать. — Жаль, я надеялась на взаимность, потому что у меня тоже много вопросов. От нежного смеха Лелианы на душе стало спокойней, Мириам с головой окунулась в воду и вынырнула. С волос вдоль шеи, по плечам заструились капли. Они мгновенно остывали, оставляя за собой дорожки холодных мурашек. Мириам приняла из рук Лелианы чашку чая — фруктовый, он разливался во рту бодрящей сладостью. — Создатель благослови, — выдохнула Мириам. — Давно мне не было так спокойно. — Здесь неспокойно, Мириам, совсем неспокойно, — покачала головой Лелиана и отправила в рот виноградину. — Не думала, что на наш век выпадет целых три Мора. — Значит, следующий век будет зваться веком Чистоты, или веком Пламени, или… — Мириам взмахнула рукой. — Что-нибудь, что будет символизировать победу над всем Древними Богами. Нашу победу. — Думаешь, мы победим? Мириам неопределённо повела плечом: — Мне очень хочется в это верить, хотя, признаюсь, с каждым боем в это верить всё тяжелее. Здесь всё действительно так плохо, как говорят? — Кто бы что ни говорил, дела плохи, — Лелиана сдвинула брови к переносице и посмотрела вдаль. — Порождения тьмы выступили разом из Адамантского разлома, со стороны Морозных гор и медленно зажиимают нас в клещи. Халамширал и Скайхолд пока самые северные точки, равноудалённые от гнёзд порождений. Поэтому Халамширал стал оплотом для Церкви, а Скайхолд… — Для Инквизиции, — выдохнула Мириам и прикрыла глаза. — Кто её возглавляет? — Ребекка, — пожала плечами Лелиана и, перехватив у Мириам кружку, добавила: — Прежде, чем ты что-нибудь скажешь о ней, я тебе скажу, что она не похожа на ту Ребекку, которую ты видела в Редклифе. Уже тогда она была далека от той наивной девочки, спасённой из Тени Джустинией, Но сейчас… Травма, годы боли и службы в Инквизиции изменили её. Она принимает решения без колебаний, говорит громко и уверенно и почти не задаётся вопросами. И для всех она по-прежнему символ победы, Вестница Андрасте. Я не могла не выдать Инквизиции автономность сейчас, когда мир особенно нуждается в надежде. — Я тебе верю, — кивнула Мириам. — Надеюсь, что на этот раз Ребекка не допустит ошибок, подобных Адаманту. — Сложно сказать. Тогда её вели эмоции, чувства, сейчас же она мыслит как тактик. И мне грустно думать об этом. О Мириам, как же я жалею о том, что войны лишают нас невинности. — Пустое, — поморщилась Мириам, костяшками пальцев скользнув вдоль руки Лелианы. — Ты знаешь, мне показалось, я видела Алистера. — Что? — В лагере Стражей, после Вейсхаупта. Он сидел, точил свой меч и смотрел на меня. Огромный, как скала, бородатый, как король Мэрик на портретах, и глаза… Лелиана, глаза ведь никогда не лгут! И эти глаза смотрели так, как… — Мириам сглотнула подступивший к горлу ком и помассировала переносицу. — Создатель, когда же это мучение закончится! — Ты уверена? — Уверена ли я, что это был Алистер? — усмехнулась Мириам. — Нет! Уверена ли я, что этот человек, назвавшийся Дунканом, смотрел на меня так, как смотрел только Алистер? Да! Но он видел меня впервые! Мириам прикрыла глаза. Образ Стража Дункана из Хоссберга не оставлял её с той мрачной осквернённой ночи, когда пал Вейсхаупт и Серые Стражи смеялись над её историей, глядя в глаза. Возвращаясь в Хоссберг, блуждая среди домиков, сражаясь с отрядами порождений и вскрывая гнойники скверны, Мириам искала глазами Дункана: начищенный до блеска меч, скатавшаяся борода, покоцанный грифон на нагруднике. Она бы прижала его к стене любой ценой: если надо, вильнула бы бёдрами, а не вышло бы — обнажила бы клинок. Мириам не стала бы спрашивать у него про Алистера: она бы спросила, что он думает об истории Пятого Мора. И неважно, какие слова прозвучал бы в ответ: Алистер никогда не умел лгать. Грудь стянула боль металлическим корсетом, в глазах защипало, Мириам рывком опустилась под воду и вынырнула. Горячие слёзы скатились по щекам вместе с каплями воды. Подперев ладонью лоб, Мириам шёпотом призналась: — Я столько лет молилась Создателю о том, чтобы он сохранил Алистера и привёл ко мне. Но в последние годы я молю его лишь о том, чтобы Алистер оставил меня. Не тревожило мой разум. Не терзал мою душу. Мириам закрыла глаза и рвано выдохнула. Ладонь Лелианы коснулась макушки. — Мириам… — Не надо, — Мириам вывернулась, сбросила ладонь. — Эти речи не достойны дщери Создателя. Я знаю. Она сползла по простыням, по самый подбородок скрываясь в мутной остывающей воде. Лелиана осторожно отставила поднос на пол, отодвинула в сторону табурет и опустилась перед ванной на колени. Сложив руки на бортике ванной, Лелиана поставила на них подбородок и взглянула на Мириам снизу вверх. Мириам покачала головой. Когда она узнала, что Алистер и Хоук пожертвовали собой, чтобы Инквизитор героически вышла из Тени и изгнала Стражей из Орлея, думала, разнесёт развалины крепости Адамант на кусочки, уничтожит Инквизитора, прорвёт Завесу по новой, пройдёт сквозь семь дверей Чёрного города и выведет Алистера на свет. Оказалось, в Бездну канул не только Алистер и остатки связи с орденом Серых Стражей, но и гнев. Поэтому всё, что осталось Мириам — тихая, долгая скорбь. Она была готова нести на себе облачение вечной вдовы, Волчицы при Солнечном Троне, не ведающей ничего, кроме жестокой покорности приказам Верховной Жрицы, не испытать ничего, кроме боли, пустоты и тоски. Однако с годами облик Алистера потускнел, забылся голос, рассеялись отголоски шуток и нежности — Мириам бок о бок бродила с Лелианой по садам, посещала Церкви по всему Тедасу, пела вечерами песни у камина и смеялась, но каждый раз, вспоминая Алистера, запиралась в своей комнате, глотая слёзы отчаяния. Мириам ненавидела себя за то, что научилась быть счастливой без Алистера. И ненавидела эту ненависть, и Дункана, призраком притащившим за собой отчаяние, скорбь и воспоминания. — Ты имеешь право на скорбь, — сказала Лелиана, как говорила всегда. — Я это тебе говорила и буду говорить. Равным образом ты имеешь право и на гнев, и на счастье. И на покой. — В разгар войны покой я обретаю только с тобой, — грустно улыбнулась Мириам. — Поэтому я здесь. — И я. Лелиана легко поднялась,чтобы пошевелить угли в камине. Мириам вылезла из ванны и, растерев кожу до жара, принялась одеваться. Шёлковая алая рубаха прохладой скользнула по разгорячённому телу, успокоила бьющий под кожей жар. Брюки из мягкой кожи сменили неуклюжие тевинтерские шаровары. Накинув жилет, расшитый золотыми солнцами, Мириам подошла к Лелиане и пристроила подбородок на её плече. — Я расстроила тебя? Прости. Просто я… Я давно не была собой. Просто Мириам Кусланд, просто… — Ты никогда не «просто», Мириам, — с грустной улыбкой отозвалась Лелиана. — И, знаешь, я, напротив, была рада слышать это. Ты стремишься не к мести, не к гибели, а к покою. Это значит, ты вернёшься домой. Когда всё закончится. — Что бы ни случилось. Мириам приобняла Лелиану за плечи и устроилась на пушистом ковре перед камином. Лелиана, переступив с ноги на ногу, опустилась рядом. Огонь, запертый за вычурной каминной решёткой, ничем не отличался от костра в диком лесу, если сидеть рядом с близким. — Я заказала себе доспехи, — отложив кочергу в сторону, улыбнулась Лелиана. — Лелиана! Ты не можешь собой рисовать! — Но ты же рискуешь. — Я… — Мириам рассерженно взъерошила мокрые волосы, брызги тёмными пятнами застыл на белой шерсти ковра. — Мне жаль, что я не могу быть с тобой здесь. Если бы я только знала… — Мы помним, что Андрасте была воительницей, — Лелиана заправила пряди за уши и глянула на Мириам из-под ресниц. — И Невестой Создателя. И я решила, что как Верховная Жрица не могу, я не должна, оставаться в стороне от этой войны. Это последний бой, Мириам. Последняя война с порождениями гордыни. И в этой войне та, кто несёт слово Пророчицы и волю Создателя, должна стать плечом к плечу с народом. Иначе всё не имеет смысла. Лелиана говорила красиво — и Мириам, как и всегда, как наяву увидела то, о чём она говорила. Лелиану, в золочёных латах, с огненными волосами, в остроконечном венце на белом коне возглавляющей войско. По правую руку от неё на вороном коне восседает леди Кассандра в сопровождении Искателей, по левую, на марчанской каурой — Ребекка Тревельян и люди, эльфы, гномы, снова примерившие доспехи Инквизиции. И весь Юг всколыхнётся, вдохновлённый, и устоит против тьмы. А там, далеко на Севере, Особая Спутница Верховной Жрицы, Волчица при Солнечном Троне, облачённая в непритязательную броню, половчее перехватит саблю, наступит на крыло Архидемона Лусакана и прежде, чем положить конец бессмертию Эльгарнана и Седьмому Мору, возвестит, что имя ей — Мириам Кусланд и что она была послана Верховной, Белой, Жрицей, чтобы спасти утопающий в гордыне, запретной магии и интригах Север. — Я буду приближать этот час, как только могу! — горячо выпалила Мириам. — Я тоже, Мириам, я тоже. Тонкая улыбка Лелианы, треск и тепло огня, вечный бой и тишина накануне новой битвы… Мириам растянулась на ковре у камина, ладонь Лелианы легла на макушку, и по телу прокатилась блаженная, благословенная, тёплая дрожь. Подобно мабари у ног Андрасте, Волчица лежала у ног Верховной Жрицы — и не было во всём мире места, где Мириам было бы так же спокойно и легко. — У Андрасте жил старый мабари, хоть в Песни его и нет… — Мириам! Мириам усмехнулась, но не умолкла: — А если спросить об этом сестричек, те скажут: «Ну что за бред! Откуда пёс у Пророчицы?» — Но знает весь Ферелден, — с протяжным вздохом подхватила Лелиана, и пальцы её запутались в волосах Мириам, — что кто-то ж был должен греть ноги Андрасте, не требуя что-то взамен. Верховная Жрица и её Волчица сидели у камина в сердце Орлея и пели кабацкую ферелденскую песню, как поют строки Песни Света, как возносят молитвы Создателю, и впервые за долгое время Мириам не тревожили ни голод, ни пение скверны, ни колкие фразы древнеэльфиского бога предательства и обмана.