пепел наших костров

В этом мире есть семь рас и одна тайна, о которой не говорят вслух.

Древние не умерли. Они спят.

И иногда их сила просыпается в тех, кто носит их кровь.

Пробуждение — это не дар.

Пробуждение — это проклятие.

Храм. Они нашли его на рассвете. Джисон уже не чувствовал ног. Он тащил Минхо на себе столько часов, что перестал считать. Руки дрожали, хвосты волочились по снегу, сил не осталось совсем. Только одно — идти. Идти, потому что если остановиться, то всё. — Там, — прошептал Минхо, теряя сознание. — Там... Джисон поднял голову и увидел. Среди скал, врезанный прямо в камень, стоял храм. Старый, полуразрушенный, но всё ещё величественный. Колонны, уходящие в небо, арки, покрытые инеем, огромные двери, которые, кажется, не открывались сотни лет. — Мы дошли, — выдохнул Джисон. — Минхо, мы дошли. Слышишь? Там храм. Мы... Минхо не отвечал. Джисон стиснул зубы и потащил его дальше. Последние метры. Самые трудные. Каждый шаг — пытка. Каждый вдох — боль. Он толкнул дверь плечом. Она поддалась неожиданно легко — словно ждала их. Внутри было темно. Холодно. Пахло пылью и временем. Но главное — здесь не было ветра. И снега. И охотников. Джисон затащил Минхо внутрь, уложил на каменный пол, упал рядом и закрыл глаза. — Мы на месте, — прошептал он. — Мы в безопасности. Теперь можно отдохнуть. Сознание покинуло его и он провалился в сон. Джисону снилась мама. Она сидела на крыльце их маленького дома на юге, грелась на солнышке и улыбалась. Три её хвоста лениво покачивались в такт ветру. Она напевала что-то знакомое — ту самую колыбельную, которую пела ему по ночам. — Мама, — позвал Джисон. Она повернулась. Посмотрела на него. В глазах была грусть. — Ты проснулся, малыш. — Я сплю? Это сон? — Сон. Но я тоже здесь. По-настоящему. Джисон подошёл ближе. Хотел дотронуться, но рука прошла сквозь. — Не надо, — сказала мама. — Ты ещё не готов. Твоя сила только проснулась. Она слабая, как котёнок. Её нужно кормить, поить, учить. Иначе она съест тебя изнутри. — Что со мной? Что это за сила? Мама вздохнула. Встала. Подошла к нему — теперь она могла дотронуться. Положила руку на щеку. Тёплая. Настоящая. — Ты потомок Древних, Джисон. Как и я. Как и моя мать. Как и все женщины в нашем роду. Мы храним память о тех, кто был до мира. О тех, кто создал эти расы, эти земли, эти законы. — Но я не хочу, — прошептал Джисон. — Я просто хочу жить. С ним. С Минхо. — Знаю, малыш. Знаю. Но сила не спрашивает, хочешь ты или нет. Она просыпается, когда ты нужен. Или когда ты в опасности. Или когда тот, кого ты любишь, умирает. Джисон вспомнил. Снег, свет, его руки, исцеляющие Минхо. — Это я его спас? — Ты. — Значит, сила не такая уж плохая? Мама улыбнулась. Грустно. Очень грустно. — Сила не бывает плохой или хорошей. Она просто есть. Всё зависит от того, как ты её используешь. И какую цену готов за неё заплатить. — Какую цену? Но мама уже таяла. Уходила обратно в сон, в темноту, в небытие. — Мама! — Береги его, Джисон. И береги себя. Вы теперь одно целое. Если он умрёт — ты не выживешь. Если ты умрёшь — он не выживет. Сила связала вас. Навсегда. — Мама! — Я люблю тебя, малыш. Всегда любила. И всегда буду. Она исчезла. Джисон проснулся. Он открыл глаза и несколько долгих секунд не мог понять, где находится. Вместо привычного серого камня пещеры над ним нависал высокий сводчатый потолок, покрытый трещинами и древней росписью, почти стёртой временем. Сквозь узкое окно под потолком пробивался бледный утренний свет, выхватывая из темноты танцующие пылинки. Он сел резко, едва не вскрикнув от того, как закружилась голова. Воспоминания возвращались медленно, тягуче, как смола: бесконечный путь через горы, тела на снегу, Минхо, истекающий кровью у него на руках, и этот странный момент, когда всё вокруг вдруг залил серебряный свет. — Тише. Голос раздался совсем рядом, и Джисон, вздрогнув, повернул голову. Минхо сидел у стены в двух шагах от него, прислонившись спиной к холодному камню. Он был бледен — бледнее обычного, под глазами залегли тёмные круги, но глаза смотрели ясно и спокойно. Раны, которые ещё вчера зияли на его теле глубокими порезами, теперь затянулись розовой, почти зажившей кожей. — Ты... — голос Джисона сорвался, пришлось сглотнуть и начать заново. — Ты как? — Жив, — ответил Минхо коротко. — Благодаря тебе. — Я не знаю, как это вышло. Я просто сидел и держал тебя, а потом... — Ты светился. Я помню. И помню, как раны затягивались. Твоя сила, да? Джисон хотел ответить, но вместо этого вспомнил сон. Мама сидела на крыльце их старого дома, грелась на солнышке и улыбалась ему той самой улыбкой, которую он помнил шестьдесят лет. Три её хвоста лениво покачивались в такт ветру, и она напевала колыбельную — ту самую, что пела ему по ночам, когда он боялся темноты. — Мне мама приснилась, — сказал он тихо. — Она сказала, что мы теперь связаны. Если ты умрёшь — я тоже. Если я умру — ты. Минхо молчал долго, глядя куда-то в стену перед собой. Джисон уже решил, что он ничего не ответит, когда эльф наконец заговорил: — Я знаю. — Откуда? — Чувствую. Когда ты тащил меня через горы, я чувствовал каждую твою боль. Каждую царапину. Каждый удар сердца. Словно ты внутри меня. — Он помолчал. — И сейчас чувствую. Ты голоден. У тебя замёрзли ноги. И ты боишься. Джисон замер. Он действительно замёрз — каменный пол отдавал холодом даже сквозь одежду. От голода слегка кружилась голова и подрагивали руки. И страшно было — так страшно, что хотелось забиться в угол и не вылезать. — Чего я боюсь? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Что я уйду. Что оставлю тебя. Что эта сила сделает с тобой что-то плохое. Джисон закусил губу, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Он ненавидел плакать, ненавидел эту слабость, но иногда тело слушалось хуже, чем разум. Минхо встал — медленно, опираясь рукой о стену, — и подошёл к нему. Сел рядом, прижавшись плечом к плечу. Обнял — крепко, как тогда в пещере, когда Джисон впервые рассказал ему о маме. — Я никуда не уйду, — сказал Минхо тихо, почти шёпотом. — Даже если захочу — не смогу. Мы теперь одно целое, помнишь? — Помню. — Значит, не бойся. Что бы ни случилось — мы встретим это вместе. Джисон уткнулся носом в его плечо и замер, чувствуя, как медленно уходит страх, сменяясь чем-то тёплым и спокойным. Внутри всё ещё было тревожно, но уже не так, как минуту назад. Они сидели так долго, молча, глядя на полосу света, медленно ползущую по каменному полу. Где-то в храме капала вода — мерно, убаюкивающе. Пахло пылью и древностью. — Нужно осмотреться, — наконец сказал Минхо. — Узнать, куда мы попали. Он встал и протянул Джисону руку. Тот принял её и поднялся, чувствуя, как затекли ноги после долгого сидения на холодном камне. Они вышли из зала, где провели ночь, и оказались в коридоре. Высоком, уходящем в темноту с обеих сторон. Стены здесь были покрыты росписями — странными, непохожими ни на что, что Джисон видел раньше. Люди со звериными головами, существа с крыльями, фигуры, источающие свет. Всё это было нарисовано так давно, что краски почти стёрлись, но контуры ещё угадывались. — Это Древние, — сказал Минхо, останавливаясь перед одной из фресок. — Я читал о них. Те, кто создал этот мир. Они ушли, но оставили след. — В нас? — тихо спросил Джисон. Минхо кивнул и пошёл дальше. Они прошли несколько залов — огромных, с высокими потолками, с колоннами, уходящими в темноту, с алтарями, покрытыми вековой пылью. Везде были изображения Древних — в разных позах, с разными лицами, но всех их объединяло одно: глаза светились даже на стёртых фресках. В одном из залов Джисон остановился как вкопанный. На стене перед ним была нарисована женщина. У неё были лисьи уши — такие же, как у него, и три длинных пушистых хвоста. В руках она держала светящийся шар, а лицо её было спокойным и мудрым. — Это... — голос Джисона дрогнул. — Это моя прародительница? — Возможно. — Минхо подошёл ближе, вглядываясь в роспись. — Если ты потомок Древних, то твой род идёт от неё. — Красивая. — Ты красивее. Джисон обернулся и посмотрел на Минхо. Тот стоял совсем рядом, и в глазах его было что-то такое, от чего у Джисона перехватило дыхание. — Ты чего? — Ничего. Просто смотрю. — На что? — На тебя. На то, как ты рассматриваешь статуи. На твои хвосты, которые чуть светятся в темноте. На твои глаза. На всё. Джисон почувствовал, как щёки заливает краска. Хвосты дёрнулись сами собой. — Перестань. — Не могу. Ты мой. Я имею право смотреть. — Ты странный. — Знаю. Они пошли дальше, и Джисон поймал себя на том, что улыбается. Посреди древнего храма, полного тайн и опасностей, он улыбался, потому что рядом шёл человек, который считал его красивее древней богини. В конце длинного коридора обнаружилась дверь. Не огромная, как главные врата храма, а маленькая, почти незаметная среди камней. Минхо толкнул её, и они оказались в комнате. Здесь было совсем иначе, чем в остальном храме. Вместо холодного камня и вековой пыли их встретило почти уютное помещение. У стены стояла кровать — настоящая, с матрасом и подушками. В углу — стол с книгами и свечами. И огромное окно, выходящее на заснеженные горы, сквозь которое лился мягкий солнечный свет. — Здесь кто-то жил, — сказал Джисон, оглядываясь. — Недавно. — Судя по пыли — лет сто назад, — Минхо провёл пальцем по столу и поднёс руку к глазам. Пыли почти не было. — Сто лет? А вещи как новые? — Всё здесь странно. Джисон подошёл к столу. На нём лежали стопки книг, какие-то свитки, а в центре — толстая тетрадь в кожаном переплёте. Он открыл её наугад и начал читать вслух: — «Третий год моего заточения. Я всё ещё жив. Странно, но я жив. Древние не трогают меня. Они просто ждут. Чего? Не знаю». Минхо подошёл ближе, встал за спиной, тоже вглядываясь в строки. — «Сегодня мне приснилась мать. Она сказала, что моя сила просыпается. Я не хочу её. Я хочу домой. Но дома больше нет». Джисон перевернул страницу. — «Пятый год. Я научился управлять светом. Могу зажечь свечу взглядом. Могу исцелить рану. Могу убить. Стараюсь не убивать». — «Десятый год. Ко мне пришёл гость. Странный человек с эльфийскими ушами. Он искал убежища. Я впустил. Мы проговорили всю ночь. Он тоже потомок. Мы не одиноки». Голос Джисона дрогнул, но он продолжил: — «Двадцатый год. Его убили. Я не успел. Я чувствовал его боль, его страх, его последний вздох. А потом стало тихо. Я снова один». — «Тридцатый год. Я понял. Сила связывает нас. Если тот, с кем ты связан, умирает — ты чувствуешь это. И часть тебя умирает тоже. Я потерял уже трёх. Больше не хочу. Я не буду больше никого впускать». Джисон замолчал. Руки дрожали. Он перевернул ещё несколько страниц — почерк становился всё более неровным, словно писать становилось труднее. — «Пятидесятый год. Я старею. Странно — я думал, Древние дают бессмертие. Оказалось, нет. Они дают только боль и одиночество». — «Семидесятый год. Сегодня я понял, что умираю. Чувствую. Скоро я встречу тех, кого потерял. Надеюсь, они меня простят». Последняя запись была сделана совсем другим почерком — дрожащим, почти нечитаемым: — «Если ты читаешь это — ты потомок. Береги тех, кто рядом. Не отпускай. Потому что одиночество хуже смерти. Я знаю». Джисон закрыл дневник и поднял глаза на Минхо. Тот стоял неподвижно, глядя куда-то в стену, и лицо его было совершенно белым. — Минхо? — позвал Джисон. — Ты чего? — Этот человек... — голос Минхо звучал глухо. — Он жил здесь семьдесят лет. Один. — Я знаю. — Он потерял всех, кого любил. Всех. — Я знаю, Минхо. — Мы не должны так. — Минхо повернулся к нему, и в глазах его было что-то, чего Джисон никогда раньше не видел — не холод, не пустота, а самый настоящий, живой страх. — Мы должны быть вместе. Всегда. Ты понимаешь? Джисон подошёл к нему и обнял сам, без просьбы, без разрешения. Просто прижался всем телом, чувствуя, как сильно бьётся сердце Минхо. — Будем, — сказал он. — Я не отпущу тебя. Никогда. — Обещаешь? — Обещаю. Они стояли так долго, посреди чужой комнаты, где семьдесят лет жил человек, потерявший всех. Стояли и грели друг друга. Потом Джисон отстранился, вытер глаза рукавом и сказал: — Нужно разжечь огонь. Здесь есть камин, а я замёрз. Дрова нашлись в углу — сухие, старые, но ещё годные. Минхо разжёг огонь быстро, привычным движением, и через несколько минут в комнате стало почти тепло. Они уселись перед камином на какой-то старой шкуре, покрытой пылью, и долго молчали, глядя на пляшущие языки пламени. — Минхо, — наконец сказал Джисон. — Тот человек в дневнике... он сказал, что сила связывает. Что мы чувствуем друг друга. Это правда? — Правда. — А что ты сейчас чувствуешь? Минхо помолчал, глядя в огонь. Потом ответил: — Тепло. Ты рядом, и мне тепло. Спокойно. Как будто я наконец-то дома. Джисон улыбнулся. Внутри разливалось что-то тёплое и тягучее, похожее на мёд. — А я чувствую, что ты боишься, — сказал он. — За меня. За нас. За то, что будет завтра. — Ты слишком хорошо меня чувствуешь. — Мы связаны, забыл? — Не забыл. Минхо повернулся к нему и взял за руку. Пальцы у него были тёплые — впервые, кажется, по-настоящему тёплые. — Завтра будет новый день, — сказал он. — Мы найдём ответы. Мы научимся управлять твоей силой. Мы выживем. — Откуда такая уверенность? — Потому что мы вместе. А вместе мы справимся с чем угодно. Джисон посмотрел на него долгим взглядом, а потом вдруг наклонился и поцеловал в щёку. Просто так, без повода, просто потому что захотелось. — Ты мой дом, — сказал он. — Ты всегда будешь моим домом. Где бы мы ни были. Минхо ничего не ответил. Только прижал его крепче и уткнулся носом в макушку, где между волос прятались лисьи уши. За окном выл ветер, заметая следы, заметая кровь, заметая всё, что осталось позади. В камине трещали дрова, разбрасывая искры. А в маленькой комнате древнего храма сидели двое полукровков и грели друг друга. Им было тепло. Потому что иногда для тепла не нужен огонь. Иногда достаточно просто быть рядом. Утром Джисон проснулся от того, что кто-то гладил его по голове. Он открыл глаза и увидел Минхо. Тот сидел рядом, смотрел на него и улыбался — настоящей, тёплой улыбкой, от которой у Джисона внутри всё переворачивалось. — Доброе утро, — сказал Минхо. — Ты чего? — Ничего. Просто смотрю. — На что? — На тебя. Ты во сне улыбался. — Правда? — Правда. И хвостами вилял. — Не вилял я! — Вилял. Как щенок. Джисон надулся, но в глазах плясали смешинки. Хвосты возмущённо дёрнулись. — Я не щенок. Я лис. — Лисёнок. — Тоже не лисёнок. Я взрослый! — Шестьдесят лет — это по-человечески шестнадцать. Ты подросток. — А ты старик. — Я эльф. Мы стареем медленно. — Значит, будешь долго меня терпеть. — Буду. Джисон улыбнулся, потянулся и встал. Подошёл к окну — за ним расстилались бескрайние снежные горы, розовые в лучах восходящего солнца. Красиво. До боли красиво. — Минхо, — позвал он, не оборачиваясь. — М? — Спасибо. — За что? — За то, что ты есть. За то, что мы здесь. За то, что ты не умер. За всё. Он почувствовал, как Минхо подошёл сзади и обнял за плечи. — Идём, — сказал эльф. — Нужно исследовать храм дальше. Может, найдём что-то полезное. — Идём.