пепел наших костров

В этом мире есть семь рас и одна правда, которую не спрятать.

Прошлое живёт в каждом вздохе, в каждом шраме, в каждой ночи, когда не спится.

Оно приходит без спроса и шепчет: «Ты один. Ты всегда будешь один».

Но иногда находится тот, кто садится рядом и говорит: «Расскажи мне».

И прошлое перестаёт быть таким страшным.

Они провели в храме три дня. За это время Джисон успел облазить каждый уголок их маленькой комнаты, перечитать дневник неизвестного предка ещё два раза и выучить наизусть все трещины на потолке. Минхо большую часть времени молчал, сидел у окна и смотрел на горы. Иногда Джисон ловил на себе его взгляд — тёплый, почти нежный, но стоило встретиться глазами, как Минхо отворачивался. На четвёртый день Джисону стало невыносимо. Он проснулся рано — ещё затемно, когда только первые лучи начали пробиваться сквозь узкое окно. Минхо спал, прислонившись спиной к стене, и лицо его во сне казалось почти беззащитным. Джисон смотрел на него долго, очень долго, а потом тихо встал, подошёл к окну и уставился на горы. Снег искрился в рассветных лучах. Где-то далеко, за этими горами, осталась таверна «Три хромых пса», остался город, осталась прежняя жизнь. Джисон думал о том, как странно всё устроено: ещё месяц назад он просто пел за три медяка и мечтал, чтобы кто-то просто обнял его и сказал «ты мой». А теперь он сидел в древнем храме рядом с эльфом, который пришёл его убить, но вместо этого купил ему шарф. — О чём думаешь? Голос Минхо раздался неожиданно, и Джисон вздрогнул. — Не спишь? — Уже нет. Минхо подошёл и встал рядом. Тоже уставился на горы. Молчал. — Минхо, — позвал Джисон. — М? — Поговори со мной. — О чём? — О чём угодно. О том, о чём ты думаешь. О том, что было до меня. О том, что будет после. О чём-нибудь. Минхо помолчал так долго, что Джисон уже решил — не ответит. Но потом эльф сказал: — Не о чем говорить. — Всегда есть о чём. — У меня нет. Джисон вздохнул. Повернулся к нему, взял за руку. Пальцы у Минхо были холодные — всегда холодные, даже когда в комнате тепло. — Ты так всегда? Когда что-то внутри болит — молчишь? Минхо дёрнулся, но руку не отдёрнул. — Я не знаю, как по-другому. — Я научу, — просто сказал Джисон. — Рассказывай. — Что рассказывать? — Что хочешь. Как ты попал в шахты, ты уже рассказал. А что было после? Минхо молчал. Смотрел куда-то вдаль, сквозь горы, сквозь время, сквозь всё, что было с ним за эти сто двадцать лет. Джисон чувствовал, как внутри эльфа всё сжимается — это странное ощущение пришло неожиданно, словно он сам оказался внутри Минхо и чувствовал его боль как свою. — Ты чувствуешь? — спросил он тихо. — То, что я чувствую? — Да, — ответил Джисон. — Всё время. — И что сейчас? — Что я боюсь. — Чего? — Что ты уйдёшь. Когда узнаешь. — Я никуда не уйду, — твёрдо сказал Джисон. — Рассказывай. И Минхо начал. Говорил он медленно, словно вытаскивал каждое слово из самой глубины. Глухо, отстранённо, будто читал чужую книгу, а не рассказывал свою жизнь. — После шахт я был никем. Вышел на поверхность, а там — ничего. Ни дома, ни семьи, ни имени. Только руки, которые умеют убивать, и спина, которая помнит каждый удар. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Первое время я просто лежал в канаве и смотрел на небо. Не мог поверить, что надо мной нет камня. Что можно дышать полной грудью. Что солнце — настоящее. Я забыл, какое оно, солнце. Тринадцать лет под землёй — и ты забываешь, что такое свет. Джисон молчал, боясь прервать. — Потом пришли люди. Местные. Увидели меня, решили, что я доходяга, которого можно ограбить. У меня ничего не было, но они не знали. Начали бить. А я... я не помню, что случилось. Очнулся — они лежат вокруг. Мёртвые. Все трое. Я убил их голыми руками. Даже не понял как. — Ты защищался, — тихо сказал Джисон. — Я убил. В первый раз после шахт. И понял, что это единственное, что я умею. Только убивать. Минхо перевёл дыхание. — Потом был старик. Он нашёл меня в той же канаве через неделю. Я уже почти умер — голод, холод, раны. Он забрал меня к себе. Кормил, лечил. Учил обращаться с клинком. Говорил, что у меня талант. — Добрый был? — Не знаю. Он тоже убивал за деньги. Просто учил делать это лучше. Говорил: «Ты, мальчик, рождён для этого. Не для жизни, не для любви — для смерти. Смирись». — Он был дурак, — твёрдо сказал Джисон. Минхо усмехнулся — горько, безрадостно. — Может быть. Но я ему верил. Долго верил. — А потом? — Потом он умер. Его убили на заказе. Я пришёл, а он уже холодный. Сидел рядом три дня. Не знал, что делать дальше. Потом встал и пошёл. Доделывать его работу. Забрал деньги. Отнёс его семье — оказалось, у него была семья. Жена и двое детей. Они даже не знали, чем он занимается. Думали, торговец. — И ты им сказал? — Нет. Сказал, что он погиб в дороге. Отдал деньги и ушёл. Джисон слушал и чувствовал, как внутри разрастается боль. Не своя — его, Минхо. Каждое слово отзывалось где-то глубоко, в том месте, где они теперь были связаны навсегда. — А после? — спросил он. — После него? — После были годы. Много лет. Я работал на тех, кто платил. Не задавал вопросов. Не привязывался. Не думал о завтра. Просто жил — если это можно назвать жизнью. — И так сто двадцать лет? — Почти. — Никого не было? Совсем? Минхо посмотрел на него. В глазах мелькнуло что-то странное — то ли боль, то ли надежда, то ли страх. — Были, — сказал он тихо. — Но я не позволял им оставаться. — Почему? — Потому что они уходили. Или умирали. И каждый раз часть меня умирала тоже. Я устал терять. Джисон взял его за руку. Сжал крепко-крепко. — Я не уйду, — сказал он. — И не умру. Мы теперь связаны, помнишь? — Помню. — Значит, придётся терпеть меня вечность. Минхо усмехнулся — на этот раз чуть теплее. — Вечность с тобой — это испытание. — Но ты справишься. — Придётся. Они сидели молча, глядя на горы. Солнце поднялось выше, снег заискрился ярче. Где-то вдалеке прокричала птица — первый звук за всё утро. — Минхо, — снова позвал Джисон. — М? — А ты когда-нибудь любил? Минхо замер. Весь. Даже дышать перестал. — Зачем тебе? — Хочу знать. Ты был один сто двадцать лет. Неужели ни разу не хотел, чтобы кто-то был рядом? — Хотел. — И? — И ничего. Я не умею. — Чего не умеешь? — Любить. Доверять. Оставаться. Я умею только убивать и выживать. Всё остальное — не про меня. Джисон посмотрел на него долгим взглядом. Потом улыбнулся. — А шарф? — Что? — Ты купил мне шарф. Просто потому что я мёрз. Разве это не любовь? Минхо молчал. — А когда обнимал меня в пещере? Когда сказал, что я пахну домом? Когда обещал, что не уйдёшь? — Это другое. — Что другое? — Я не знаю, как это называется. Но это не любовь. Я не умею любить. — А если я скажу, что умеешь? Минхо повернулся к нему. В глазах — боль и надежда, перемешанные так тесно, что не разделить. — Не надо, — сказал он. — Не говори того, чего не знаешь. — Я знаю одно, — Джисон не отводил взгляда. — Ты здесь. Со мной. Не уходишь. Не убиваешь. Греешь. Разве этого мало? Минхо не ответил. Просто притянул его к себе и уткнулся лицом в волосы. Джисон чувствовал, как дрожит его тело — мелко, едва заметно. — Ты слишком хороший для меня, — прошептал Минхо. — Это мне решать. Ты глупый. — Знаю. Твоя мама говорила? — Моя мама говорила, что глупость иногда спасает. — Мудрая была женщина. — Очень. Они замолчали. За окном совсем садилось солнце, и горы теперь сияли ослепительной белизной. Джисон смотрел на них и думал о том, что даже в этом холодном мире есть место теплу. Главное — найти того, кто его подарит. Когда стемнело, Джисон разжёг камин. Огонь весело затрещал, отбрасывая на стены пляшущие тени. Они сидели на старой шкуре, прижавшись друг к другу, и молчали. День выдался тяжёлым — слишком много слов, слишком много боли, слишком много всего. — Минхо, — тихо сказал Джисон. — Хочешь, я спою? Минхо кивнул. Слов не нужно было. Джисон отстранился, сел поудобнее, обхватил колени руками. Хвосты обвили его для тепла. Он закрыл глаза и начал. Голос полился тихо, почти шёпотом — колыбельная, которую пела ему мама. Та самая, что снилась ему в самые страшные ночи.

Спи, мой мальчик, ночь пришла,

В небе полная луна.

Ветер стих, и лес заснул,

Я укрою, не вспугну.

Минхо смотрел на него и не мог отвести взгляд. В свете камина лицо Джисона казалось почти прозрачным, уши вздрагивали в такт мелодии, хвосты покачивались.

Если страшно станет вдруг,

Просто протяни мне руку.

Я с тобой, я рядом, здесь,

Никуда не деться мне.

Джисон открыл глаза и посмотрел на Минхо. Тот молчал, но во взгляде было что-то такое, от чего у Джисона внутри разлилось тепло. — Мамина, — сказал он. — Она всегда пела мне, когда я боялся. Минхо ничего не ответил. Просто придвинулся ближе и положил голову ему на плечо. — Спой ещё, — попросил он тихо. И Джисон запел снова.

Там, где горы спят в снегах,

Где луна в белых снах,

Двое шли сквозь темноту,

Согревая на лету.

Голос его лился медленно, тягуче, как мёд. Он пел, чувствуя, как Минхо тяжелеет на его плече. Дыхание эльфа становилось всё ровнее, веки опускались.

У него — сто зим за плечами,

У него — клинок ночами.

У другого — три хвоста,

В них и теплота.

Джисон перешёл почти на шёпот. Минхо уже спал — дышал ровно, глубоко, расслабленно. Лицо его во сне было спокойным, почти беззащитным.

Вместе им не страшен ветер,

Вместе им тепло на свете.

Рука в руке — и путь далёк

Им постелет огонёк.

Джисон замолчал и осторожно, боясь разбудить, провёл рукой по волосам Минхо. Тот вздохнул во сне и чуть повернулся, устраиваясь удобнее. Джисон улыбнулся и продолжил гладить — медленно, бережно, словно самого дорогого человека в мире. Камин тихо потрескивал. За окном выл ветер. А Джисон сидел, обнимая спящего Минхо, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и большое. То, чему он пока не находил названия. Может, оно и не нужно было. Он не заметил, как задремал сам. Сознание уплывало медленно, как лодка от берега. В ушах ещё звучал треск камина, на плече — тяжёлое дыхание Минхо. А перед глазами уже начинали плыть сны. И сквозь дрёму, сам не понимая, поёт ли он вслух или только во сне, Джисон запел. Тихо-тихо, почти неслышно, так, что даже ветер за окном заглушал эти звуки.

Спи, мой воин, спи, мой свет,

Больше страха рядом нет.

Я с тобой, я здесь, я твой,

Спи спокойно, я с тобой.

Последние слова растаяли в темноте. Камин догорал. За окном кружил снег. Двое полукровки спали в обнимку, согревая друг друга. Им было тепло. Утром Джисон проснулся первым. Он открыл глаза и несколько мгновений не мог понять, где находится. Потом вспомнил всё: храм, камин, вчерашние разговоры, колыбельные, тяжёлую голову Минхо на своём плече. Минхо всё ещё спал. Он лежал, уткнувшись лицом в сгиб локтя Джисона, и дышал ровно-ровно. Волосы упали на лоб, закрывая глаза. Лицо во сне было спокойным — ни следа от той вечной настороженности, что не покидала его днём. Джисон замер, боясь пошевелиться. Боясь разбудить. Боясь спугнуть этот момент. Камин почти погас — только редкие угли тлели на дне, отбрасывая слабый красноватый свет. За окном уже рассвело, и горы снова сияли ослепительной белизной. Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко капает вода. Джисон смотрел на Минхо и чувствовал, как внутри разливается что-то большое и тёплое. То, чему он до сих пор не находил названия. Минхо вздохнул во сне и чуть нахмурился, словно увидел что-то неприятное. Джисон осторожно, едва касаясь, провёл рукой по его волосам — так же, как вчера, убаюкивая. — Тихо, — прошептал он. — Я здесь. Всё хорошо. Минхо расслабился. Дыхание снова стало ровным. Джисон улыбнулся и продолжил гладить. Медленно, бережно, словно самого дорогого человека в мире. Так они и лежали — Минхо спал, положив голову Джисону на плечо, а Джисон гладил его по голове и смотрел, как за окном встаёт солнце. Прошёл час. Может, больше. Наконец Минхо зашевелился. Вздохнул глубоко, пошевелил пальцами, приоткрыл глаза. Увидел лицо Джисона совсем близко — и замер. — Доброе утро, — тихо сказал Джисон. Минхо смотрел на него несколько долгих секунд. В глазах его мелькнуло что-то — то ли растерянность, то ли нежность, то ли страх. А потом он резко сел, отстраняясь. — Прости, — сказал он хрипло. — Я... — Всё нормально, — Джисон улыбнулся. — Ты просто спал. Минхо молчал. Смотрел куда-то в стену. Уши его чуть порозовели. — Ты что-то говорил? — спросил он наконец. — Нет. Просто гладил. — Зачем? — Ты хмурился во сне. Я хотел, чтобы тебе было спокойно. Минхо не знал, что на это ответить. Он вообще не знал, что делать с этой нежностью, с этой заботой, с этим лисёнком, который смотрел на него так, будто он — самое важное, что есть в мире. — Иди сюда, — вдруг сказал Джисон и похлопал по шкуре рядом с собой. — Посиди со мной. Минхо помедлил, но сел. Прислонился плечом к плечу. Они сидели молча, глядя на догорающий камин. — Минхо, — сказал Джисон тихо. — М? — Мне кажется, я начинаю понимать, что значит «дом». Минхо повернул голову и посмотрел на него. — И что? — Это там, где ты. Он сказал это просто, будто само собой разумеющееся. Без пафоса, без попытки признаться в чём-то. Просто констатировал факт. Минхо молчал долго. Так долго, что Джисон уже решил — не ответит, но потом эльф положил голову ему на плечо. И закрыл глаза. — Ты прав, — сказал он почти неслышно. — Кажется, я тоже. Они сидели так до самого обеда — молча, глядя на огонь, слушая дыхание друг друга.