Павший бог четверных

Тело уже гудело от предстартового адреналина. Илья сел на кровати, сжал кулаки, прислушиваясь к себе. Форма должна быть. Он готов, ведь он лучший. Он выйдет последним — и сделает то, что должен. То, чего от него ждут все. Телефон разрывался от уведомлений — поддержка, прогнозы, интервью. Илья пролистал мельком, задержался только на заголовках: «Малинин — фаворит всех», «Бог четвертных не оставляет шансов». Он усмехнулся. Общество уже всё решило, осталось только подтвердить. Потом, сам не зная зачем, открыл поиск и ввел: «Пётр Гуменник произвольная прогноз». Выскочило сразу несколько статей. «12-е Гуменника место после короткой, чуда не ждут», «Нейтральный фигурист доказал правдивость своего статуса 12-ым местом». Малинин смотрел на эти строки и чувствовал странное раздражение. Не жалость, просто... его бесило, что этого парня так легко списывают со счетов. Того, кто вчера на тренировке не упал ни разу. Того, кто смотрел на него сверху вниз с этим своим пустым взглядом, за которым горел огонь. И того, у кого встал, когда Илья сидел на нем сверху. — Чёрт, — выдохнул Илья и отложил телефон. Не думать о нём. Желательно никогда не думать о нём. Но сегодня особенно. Завтрак прошел механически, рутинно. Илья жевал, пил кофе, отвечал на вопросы, улыбался. Краем глаза сканировал столовую: Гуменника не было. Он выступает раньше, может, уже усиленно тренируется на арене. Илья поймал себя на том, что ищет его взглядом, и мысленно выругался. — Соберись уже, — грозно прошептал он себе под нос. Дорога до катка, раздевалка, коньки и растяжка перед прыжками на льду. Привычные движения, отточенные годами. Он знал этот распорядок действий как свои пять пальцев. Малинин шнуровал ботинки и чувствовал, как адреналин разгоняет кровь до небольшого головокружения. Сегодня решится всё. Он вышел в коридор и направился ко льду — посмотреть, кто катает. Просто чтобы знать, с кем бороться, просто чтобы видеть соперников. Петю он увидел сразу. Тот выходил на лёд после общей разминки перед произвольными. Высокая фигура в черном, спина прямая, плечи расслаблены. Будто не через минуту начинать программу, а просто на тренировку вышел. Илья встал у бортика в стороне, откуда его не видно, и внимательно смотрел. Смотрел, как движется Гуменник, и не мог отвести взгляд. Четверные шли один за другим — чисто, жестко, мощно. Дорожки шагов — с такими эмоциями, что мурашки по коже. А вращения были быстрыми, даже идеальными. И ни одного падения с пятью четверных. Прокат жизни, так бы сказали все, кто увидел его. Зал, кажется, уже ревел. Люди, которые еще вчера отворачивались от Петра в столовой, сейчас аплодировали стоя. Одно лицемерие, да и только. Брюнет замер в финальной позе, тяжело дыша, и смотрел на публику. Илья смотрел на него. На его грудь, вздымающуюся после программы. На пот, стекающий по виску. На губы, приоткрытые в попытке отдышаться. В штанах стало тесно. — Твою мать, — сглотнул Илья, отворачиваясь. Оценки уже были известны. Ему сняли десять баллов. Шестое место. Пётр смотрел на табло несколько секунд. Потом повернулся к трибунам и горько, почти иронично улыбнулся, как будто говорил: "Ну конечно, чего еще ждать". Илья смотрел на эту ухмылку и чувствовал, как внутри закипает что-то темное. Гуменник покинул лед. Скрылся в недрах арены. А Малинин стоял и не мог пошевелиться.

***

Дальше была его очередь. Илья вышел на лед последним, ибо занял первое место после короткой и попал в разминку лучших. Тысячи глаз смотрели на него, и тысячи людей ждали, что этот Бог четвертных сделает своё дело. Музыка началась. Четверной флип – чистейше. Он ехал дальше, со скрипучим звуком рассекая лёд своими коньками. Летел, он чувствовал эту волну, этот кураж. Готовился к четверному акселю и, вот, уже заходил на прыжок. И вдруг.. сорвал его? Исполнил одинарный аксель, вместо заявленного четверного. Публика в шоке, но впереди еще целых пять прыжков. Не все потеряно, ведь так? Превосходно прыгнув следующий прыжок – четверной лутц – он заставил трибуны трещать, заставил их подумать, что прошлая ошибка была нелепой случайностью. А у самого подкашивались ноги от всего этого давления. Но он ехал дальше, несмотря на эту нервозность. Четверной риттбергер – падение. Блондин встал, но голова уже была как пулемётом обстреленная. Он еле соображал, что происходило в тот момент. Действовал по привычке, прыгал по привычке. Каскад с четверным лутцем – и снова упал. На трибунах опять поднялся гул, теперь уже не от радости, а от удивления и небольшого разочарования Богом четверных. Два последних каскада он тоже не исполнил должным образом. Позор – Илья уже предвещал эти заголовки в статьях, где обсуждали то, как низко пал этот так называемый "Бог четверных", который запорол почти все четверные прыжки в своей произвольной. Кажется, хуже быть и не может. Родители, вероятно, разочарованы тем, на кого так долго возлагали свои надежды. Кого тренировали с малых лет. Илья, поклонившись всем трибунам и чуть ли не расплакавшись, быстро посмотрел свои баллы, жалкие 264,49 балла, и слинял куда подальше от камер, перед уходом поздравив своего знакомого с первым почётным местом, пожав ему руки. Восьмое место. Малинин сел в раздевалке и уставился в стену. "Бога четверных" больше не было. Был просто жалкий Илья. Проигравший, униженный, совершенно пустой. Он не знал, сколько просидел так. Минуты, часы. Время стало каким-то неощутимым, бессмысленным. Где-то за стенами всё еще продолжалась и даже кипела жизнь. Интервью, награждения, слезы и улыбки. Но Илье было плевать. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Исчезнуть с позором. Чтобы никто не видел его лица, не задавал вопросов, не хлопал по плечу со своим блядским фальшивым сочувствием. Он встал, вышел в коридор, как он любил это делать. Побрел куда глаза глядят — лишь бы подальше от людей, от камер. От всего этого, что его уже так давно начало бесить. В пустом коридоре было тихо. Только почти беззвучное трещание ламп и где-то далеко приглушенные голоса. Илья шел, глядя в пол, и вдруг услышал шаги навстречу. Он поднял голову, увидев Гуменника. Они замерли друг напротив друга в пустом коридоре. Метр, не больше. Брюнет смотрел на него сверху вниз. А в глазах — снова ничего. Как всегда. Илья очень хотел пройти мимо. Правда хотел. Но ноги, как назло, не слушались. — Поздравляю, — вырвалось у него вместо приветствия. Его голос прозвучал как-то хрипло, зло. — Чистый прокат, почётное шестое место. Пётр моргнул и почти сразу ответил: — А ты? — спросил он ровно, почти с такой же интонацией, как и сам Малинин. — Восьмое место. — Пошел ты. — Уже иду. Гуменник сделал шаг в сторону, собираясь обойти Илью и продолжить идти к себе. Но блондин напротив вдруг шагнул следом, загораживая дорогу. — Стоять. Брюнет остановился. Посмотрел на него. Без страха, без злости. Без капли эмоций на грёбанном красивом лице. — Чего тебе? – незамысловато спросил он. Илья не знал. Правда не знал. Просто не мог дать ему уйти. — Ты... — выдохнул он. — Какого черта тут ходишь? — В свою комнату, — безразлично ответил Пётр. — Она тут недалеко. — Я знаю. — Тогда пропусти уже наконец. — Не пропущу. Гуменник вздохнул — устало, без раздражения, а затем высказался: — Слушай, Малинин, я понимаю, у тебя был хреновый день. Но это не мои проблемы. Отвали. Он снова шагнул в сторону, и Илья вновь шагнул следом. — Я сказал — стоять. Пётр остановился. Посмотрел на него долгим взглядом. — Чего ты добиваешься? — спросил он. — Хочешь подраться? Снова повалить на пол? Снова сесть сверху? Илья дернулся, вспоминая отрывками тот злосчастный вечер. — Заткнись. — А что? — Гуменник склонил немного голову набок. — Я напомнил тебе о том, что было? О том, как ты на мне сидел? О том, что ты почувствовал под собой? — Илья шагнул вперед, вплотную. Задрал голову повыше, чтобы смотреть точно ему в глаза. — Я сказал – заткнись, – рявкнул тот на выдохе. — Не заткнусь, увы, — перебил Пётр. Голос вдруг изменился — стал ниже, жестче, а воздух между ними стал на тон горячее от прерывистого дыхания обоих. — Ты думаешь, я не понимаю, зачем ты здесь? Думаешь, не знаю, почему ты меня ищешь взглядом на каждой тренировке? — Я не ищу... — Врешь, — оборвал Петр. — Ты ищешь. И я ищу. И мы оба знаем, чем это кончится. Он шагнул вперед — теперь между ними не осталось расстояния. Илья вынужден был запрокинуть голову еще сильнее, чтобы смотреть в глаза. — Ты проиграл, — сказал Пётр. — Я проиграл. Мы оба теперь никто. Но сейчас мне плевать. — Что? — Ты слышал. Брюнет яростно схватил его за воротник — резко, жестко, притянул к себе, чтобы высказать всё, что держал в себе столь долго: — Я сдерживался всю эту гребаную Олимпиаду, — процедил он сквозь зубы. — Смотрел, как ты пялишься на меня. Чувствовал твой взгляд на своей спине. А потом, когда ты сел на меня сверху, у меня встал. Понимаешь? У меня встал на тебя. Мудака, блять, который меня унижал не только словестно, но еще одним своим высокомерным взглядом. Илья молчал. Сердце колотилось где-то в горле так, что трудно было сглатывать накопившуюся слюну. — И знаешь что? — Гуменник притянул его еще ближе. — Мне плевать. Мне плевать на всё. На тупейших судей, на не самые честные медали, на этот грёбанный нейтральный статус. Я хочу... Он не договорил. Малинин заткнул его своим агрессивным, почти грубым поцелуем. Жестким, злым, без капли нежности. И Пётр ответил сразу — вцепился в ответ, прикусил его губу до крови. А его руки сами вцепились в куртку Ильи, притягивая ближе. Хотя казалось бы, ближе уже некуда. Они целовались жадно, чуть ли не с рыча друг на друга. Гуменник толкнул блондина к стене, прижал всем телом, отчего Илья жалобно застонал в поцелуй, чувствуя, как твердый член Петра упирается в его бедро. — Ты, — выдохнул Пётр, отрываясь на секунду. — Ты даже не представляешь, сколько раз я... — Молчи, — перебил блондин, чувствуя, как сам скоро станет возбужденным до жути. — Просто делай. Гуменник отстранился на шаг. Посмотрел на него сверху вниз, как всегда это было. Но в этот раз, вместо пустоты в его глазах горело что-то до ужаса жадное и желающее. — На колени, — сказал он. Илья замер. — Что? — Ты слышал. — Петр смотрел не мигая. — На колени. Илья глядел на него. На этого высокого ублюдка, который только что целовал его так, будто хотел сожрать заживо прямо здесь, который сейчас стоял и смотрел сверху вниз с приказом в глазах. Илья медленно опустился на колени. Пётр выдохнул — коротко, рвано. — Руки убери, — сказал он. — Сам справлюсь. Малинин убрал руки, смотрел снизу вверх, словно щенок, как брюнет расстегивает ширинку. Как достает член — уже совсем твердый, горячий. — Руки за спину, сегодня Бог четверных будет работать ртом, – с ухмылкой сказал Гуменник. – Смотри на меня, — вновь приказал голос сверху, и Илья слушался. Смотрел прямо в глаза, не отводя взгляд ни на секунду. Пётр поднес член к его губам. Провел головкой по нижней губе, размазывая смазку, и снова своим приказным тоном и резким голосом рявкнул: — Открой рот, — Илья разомкнул губы. Петр вошел медленно, давая привыкнуть, давая почувствовать каждое движение. Илья взял в рот сразу глубоко, обвел языком и глухо застонал. — Блять, — протяжно выдохнул брюнет, зарываясь рукой в его волосы. — Вот так... твою мать... Илья работал жестко, агрессивно, с влажными и очень грязными звуками. Смотрел снизу вверх, видел, как запрокидывается голова Пети, как дергается кадык, как лицо искажается от удовольствия. Он ненавидел его и ненавидел себя. И это делало всё только горячее. — Глубже, — сказал Пётр, надавливая на затылок. Илья подчинялся. Взял до упора, почти до рвотного рефлекса, снова отпустил, дразня, обводя головку языком. — Я сейчас, — выдохнул брюнет. — Еще... еще... — Илья ускорился. Петр кончил ему в рот — резко, сильно, с глухим стоном, вцепившись в волосы до боли. Илья проглотил, не морщась. Облизнул губы и всё еще смотрел своим щенячим взглядом на него снизу. — Всё? — спросил он. Гуменник смотрел на него. Тяжело дышал. В глазах — смесь удовлетворения, злости и чего-то еще. — Нет, — сказал он. — Не всё. Он протянул руку, помог блондину подняться. Притянул к себе, поцеловал — грязно, со вкусом спермы. — Ты, — рвано выдохнул он в губы. — Ты даже не представляешь, что со мной делаешь. — Представляю, — ответил Илья, нагло ухмыляясь. — Со мной то же самое, если ты еще не заметил. Петр смотрел на него долго, а потом усмехнулся и бросил вслед: — Увидимся завтра, – он развернулся и пошел по коридору, не оглядываясь ни на миг. — Увидимся. — Илья остался стоять у стены с ужасно колотящимся сердцем. Он провел рукой по губам, усмехнулся. — Твою-ж мать, блядский Пётр Гуменник, — выдохнул он в пустоту. И вдруг понял, что улыбается.