Павший бог четверных

Утро выдалось не самым лучшим – тело Ильи неприятно гудело, возможно от переизбытка стресса, а возможно от... Впрочем, это было не так важно для него самого, ведь уже завтра решится его судьба. Точнее, для всего общества она уже практически решена, осталось только подтвердить их слова и прогнозы на золотую медаль действиями. Он с трудом разлепил глаза, чувствуя тяжесть в мышцах, и уставился в потолок. Переварил весь вчерашний вечер – он всплывал отрывками. Сначала разговор у окна, пустые глаза Петра, потом душ, а затем.. А затем медленно тянущаяся ночь, видео и то, от чего сейчас Малинин был бы не против провалиться сквозь землю. О, боги... Резко сел на кровати, отгоняя эхо этих воспоминаний и томные стоны от вида того, что он видел в тех эдитах ночью. Так, хватит уже. Это был просто способ снять накопившийся за эти дни стресс, не более. Спортсмены ведь часто используют такого рода... разрядки. Это вполне нормально. – Да забей, – приказал он себе это вслух. – Никто ничего не узнает ведь. Просто забудь этот позор и работай дальше. Несмотря на то, что эта фраза звучала в пустоте его комнаты как-то неубедительно, он заставил себя подняться с кровати. Холодный душ немного помог смыть внутренний стыд за вчерашнее и прогнать липкие мысли с утра, но как бы он ни старался, осадочек всё равно остался. Он стоял под струями воды дольше обычного, давая себе немного больше времени для того, чтобы окончательно проснуться. Мозг должен настроиться на нужный лад. Сегодня последний день перед произвольной, последняя тренировка, если не считать той, что будет уже завтра. Последняя возможность проверить свою готовность на успех. Илья закрыл кран, вытерся и наконец начал одеваться. Черная футболка, тренировочные штаны, куртка с символикой сборной. В зеркале отражался он — двукратный чемпион мира, первый, кто выполнил четверной аксель, фаворит этой Олимпиады. Тот, кого называют богом четверных. И этот Бог четверных вчера ночью дрочил на эдиты с Петром Гуменником. — Заткнись, — сказал Илья своему отражению. — Работай. Сегодня уж точно нельзя отвлекаться. Он вышел из своей комнаты и отправился в столовую, где обычно обедали все те, кто жил в олимпийской деревне. Идя по коридору, он то и дело вечно обдумывал план своей предстоящей тренировки, которая у него должна была быть сразу после завтрака. Мысли немного путались: какие прыжки стоит отработать в первую очередь? Где добавить больше эмоций? Какой элемент получается труднее остальных? В столовой было людно, что неудивительно: все хотели поесть перед тяжелым и многообещающим днём. Здесь пахло кофе и уверенным настроем на завтрашний день, что решит судьбу каждого в этом помещении. За столиками сидели все спортсмены мира. И Илья без капли сомнений сел к своему обычному месту, где уже сидели фигуристки Американской Сборной – Алиса Лью, Эмбер Гленн и Изабо Левито, а также пара канадцев с японцами. В общем, сильнейшие собрались за одним столом. – Oh, Ilia! – Эмбер помахала рукой, увидев знакомую беловосую фигуру, которая почти приблизилась к их столику, заставив всех обернуться, чтобы точно также поприветствовать друга. – Are you ready to tear everyone apart with your free skate? – That goes without saying, – Малинин уселся за свободное место и весь стол залился смехом от его забавного ответа, а через пару минут все начали есть, обсудив пару бытовых вопросов по типу "Как дела? Как настрой?". Он старательно жевал не самую вкусную в его жизни овсянку, запивал кофе, отвечал на вопросы, поддерживал легкую беседу с другими фигуристами. Но что-то всё равно не давало покоя. Какое-то странное внутреннее ощущение постоянно проверяло пространство вокруг, выискивая что-то — или кого-то, заставляя искать глазами знакомую фигуру. Илья поймал себя на этом и мысленно выругался. Хватит. Не надо. Но поздно предупредил самого себя – глаза уже нашли его. Почти в конце столовой сидел Петя. Совершенно один. Поднос с едой стоял перед ним нетронутым — Пётр не ел, просто смотрел в телефон, иногда подносил ко рту чашку кофе и делал маленький глоток. Рядом с ним было пусто. Люди проходили мимо, даже боясь посмотреть в его сторону, как будто там творилось что-то незаконное, как будто этот столик был отгорожен от всего мира на карантин. Илья смотрел на него дольше, чем следовало бы. Смотрел на то, как Гуменник сидит, чуть сгорбившись, как свет из окна падает на его волосы, делая их более светлыми и блестящими, как он проводит пальцем по экрану, как обычно листая ленту. Он просто смотрел и не мог отвести взгляд. – Ilia? — Лью тронула его за плечо. — Snap out of it! And start eating! We’ve got training soon. Он моргнул, резко отвернулся от углового столика и уставился в свою тарелку. — Sure, — пробормотал он, заставляя себя сосредоточиться на еде. Блондин доел через силу, допил кофе, распрощался с компанией и вышел из столовой, стараясь не смотреть в ту сторону, где за маленьким столиком сидел Пётр. Но краем глаза все равно заметил, как Гуменник поднял голову и посмотрел ему вслед. Всего на секунду. А может, показалось.

***

Дорога до катка заняла несколько минут, ведь олимпийская деревня была компактной, всё находилось в шаговой доступности. Илья шел быстрым шагом, вдыхая морозный утренний воздух, и постепенно возвращал себе рабочее настроение. Легкий итальянский холод щипал щеки, заставлял кровь бежать быстрее, и даже местами прояснял мысли. К тому моменту, как он вошел в здание катка, от его утренней слабости не осталось и следа. Здесь, на льду, он был у себя дома. Здесь всё было знакомо и понятно. В этот день Малинин много тренировался. Его тело и он сам постепенно входили в рабочий режим, принимая всю серьезность и внимательно слушая наставления тренера. Он прыгал чище некуда. Каждый прыжок отдавался в теле знакомой вибрацией, каждый приземлялся идеально, с идеальным заходом и выездом. Илья чувствовал, как входит в тот особый режим, когда тело работает само, по наитию, а мозг только наблюдает и изредка поправляет мелочные ошибки. Это было лучшее состояние — когда вы и лед становитесь единым целым. Но даже будучи полностью погруженным и сосредоточенным на своей программе, блондин ловил себя на том, что его взгляд то и дело уходит в другой конец катка. Там, на противоположной стороне, катался Пётр. Он тоже разминался, тоже работал над своей программой. Малинин видел, как он заходит на прыжки, как группируется в воздухе, как приземляется. Видел, как его черная тренировочная футболка облепляет спину, когда он прогибается в дорожках шагов. На что он вспоминает те самые видео, где он точно также прогибался. Нет, только сейчас не вспоминай об этом, пожалуйста.. Он отворачивался. Сосредотачивался на своем. Но через несколько минут ловил себя на том, что снова смотрит. Они не сталкивались взглядами напрямую. Ни разу за всю тренировку. Но почему-то каждый из них был уверен, что тот поглядывает на него самого исподтишка. Илья чувствовал это кожей. Взгляд Гуменника — даже не взгляд, само его присутствие — ощущалось как легкое покалывание или как холодок по спине, смешанный с мурашками. И от этого хотелось то ли прибавить скорость и улететь в другой конец, подальше от этого ощущения, то ли наоборот: подъехать вплотную и спросить в лицо о том, чего же он хочет на самом деле, чего добивается этими переглядками. Но он держался. Катал свою программу, делал свое дело, не поддавался этому странному влечению. Или думал, что не поддавался. Через час интенсивной работы Илья взял небольшой перерыв. Тело требовало передышки, пульс зашкаливал после очередного прогона. Он подъехал к бортику, взял бутылку с водой, сделал несколько жадных глотков. Сердце колотилось где-то в горле, а дыхание сбилось. Приходилось делать паузы между глотками, чтобы отдышаться. И тут он позволил себе посмотреть, не отводя взгляда. Пётр как раз в это время заходил на прыжок. Четверной сальхов — Малинин узнал этот разбег, этот толчок, эту манеру группироваться в воздухе. Прыжок получился чистым, без падения, хотя и с небольшим недокрутом. Чуть недовернул на выкате, слегка потеряв инерцию. Но продолжил программу, даже не глядя на свое приземление – как будто знал, что всё сделал правильно, как будто доверял своему телу на сто процентов, а может даже и больше. Ни одного падения. За всю тренировку ни одного падения. Недокруты были, но падений — ни единого. Илья сам не заметил, как задержал дыхание. Илья смотрел, анализировал. Он отмечал про себя слабые места — вот здесь можно добавить скорости, вот тут вращение могло бы быть быстрее, вот на этом выезде Гуменник чуть потерял равновесие. Но параллельно с этим холодным, профессиональным анализом в груди разливалось что-то совсем другое. Что-то горячее и липкое, что Илья отказывался признавать. Восхищение? Зависть? Желание? Он не знал. И не хотел знать. — What are staring at? – голос тренера выдернул Илью из транса. Тот моргнул, резко отвернулся от противоположной стороны катка, сделал еще один быстрый глоток воды, чуть не поперхнувшись. — Ouh.. – бросил он небрежно, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно. — Just looking to see who’s out on the ice. Тренер хмыкнул, покосился в ту сторону, куда только что смотрел Илья, но ничего не сказал. Может, не придал значения. Может, подумал, что Илья действительно анализирует соперников — это же нормально для спортсмена его уровня. Тренер просто кивнул на лед: — Alright, one more run‑through. And then let’s go rest - tomorrow’s a tough day! — Илья кивнул на слова тренера, отставив бутылку и выехав обратно на лед. Но перед тем как разогнаться для первого прыжка, он бросил последний взгляд в другой конец катка. Почти случайный, как будто уже по привычке. Петр как раз остановился у бортика. Он пил воду, запрокинув голову, открывая длинную шею. И в тот самый момент, когда Илья смотрел на него, Петр повернул голову и посмотрел прямо на него. Всего на секунду. Меньше чем на секунду. Доля мгновения, когда их взгляды встретились. Но оба сразу же отвернулись, словно шаровая молния стрельнула прямо между ними. Илья резко повернул голову в обратном от Гуменника направлении, едва не споткнувшись на льду. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая звуки катка, скрипящего от коньков. Он слегка злился на себя за эту странную реакцию. И за то, что вообще обратил внимание, за то, что позволил себе эту глупую слабость. Блять, сосредоточься уже, — в какой раз уже приказал он себе, вновь разгоняясь для прыжка. — Ты здесь не для того, чтобы пялиться на каких-то нейтральных фигуристов. Ты здесь за золотом. Он прыгнул четверной лутц. Жестко, мощно, даже идеально. Впрочем, что и ожидалось от Бога четверных. Малинин продолжил кататься, вкладывая в каждое свое движение всю злость и раздраженность, всю энергию, весь свой страх и предвкушение перед завтрашним решающим днем. Но мысль о том коротком и ничего не значащем взгляде застряла намертво голове и не исчезала до самого конца тренировки. Fuck. Когда тренировка закончилась, Илья быстро принял душ, переоделся в сухое и вышел в коридор. Ему стоило уже побыстрее возвратиться в номер, немного отдохнуть, а потом идти на обязательную пресс-конференцию. График у Бога четверных был забит по самое небалуй. И не удивительно, для такой звезды, как он, это свойственно. Он шел по длинному коридору, слушая, как гулко отдаются его шаги от стен. А в голове, как на заевшей пластинке, крутились мысли о завтрашнем дне, о произвольной, о прыжках. Блондин прокручивал программу снова и снова, представлял каждое движение, каждый выезд. Эти движения он знал уже давным давно наизусть. Но чем дальше он шел, тем больше нарастало внутри какое-то глухое раздражение. Из-за чего? Из-за кого? Да он и сам не мог понять. Может, из-за прессы, которая повесила на него золото раньше времени? Из-за родителей, что постоянно давят? Из-за тренера, который вечно напоминает об осторожности? А может, он и вовсе злится на самого себя? За то, что позволяет подобным мыслям лезть в голову. Или виновник этого раздражения тот, кто сейчас, наверное, сидит в своем номере и даже не подозревает, сколько места занимает в чужих мыслях? Илья повернул уже в другой пустой коридор. Здесь было тихо, никто не ходил. Он просто мог пройтись, выпустить накопившееся и, в конце концов, успокоиться перед важной для его репутации пресс-конференцией. Но вдруг увидел Петра. Тот стоял совсем один в конце коридора, у окна. Наверное, уже по привычке смотрел на улицу, на темнеющее небо. Петя не обернулся, не заметив его. А Илья замер: смотрел на его спину, на широкие плечи, на то, как падает свет тусклой лампы на темные волосы. Как Гуменник стоит, чуть наклонив голову и сгорбившись, расслабленно, спокойно, как ему это свойственно. Спокойно. Это слово вдруг взбесило Илью больше всего. Почему он спокоен? Почему этот нейтральный, у которого нет страны, нет флага, нет международного рейтинга, нет будущего, просто стоит тут и бездумно смотрит в окно, будто завтрашний важный день к нему и вовсе никак не относится? Будто ему плевать на всё и всех тех, кто его так старательно избегает из-за его гражданства? У Малинина внутри всё кипело, возможно, даже во всех смыслах этого слова. Давление, завышенные ожидания, перманентный страх провала — всё смешалось в один тугой комок. И этот комок требовал выхода. И Илье уже не важно какого именно выхода. Он подошел, не давая себе ни секунды на обдумывания последствий своих последующих действий. Ноги просто понесли его в сторону высокой фигуры нейтрального фигуриста у окна. И Пётр услышал шаги, обернувшись, увидел Илью. В глазах мелькнуло удивление — короткое, быстро подавленное, затем снова уже привычная пустота во взгляде. — Чего тебе? — спросил Петр ровно. Блондин остановился в шаге. — Ты, — сказал он, даже почти прорычал. Голос прозвучал резче, чем он планировал. — Ты какого черта тут стоишь? Петр неспеша моргнул. — Просто стою у окна, дышу воздухом. Если ты еще не додумался, то это общее окно, тут все могут стоять. — Не умничай. — Я не умничаю. Я просто стою, это ты сюда пришел. Илья шагнул ближе. Петр не отступил. — Ты вообще понимаешь, что завтра будет? — вдруг спросил Илья, проигнорировав претензию. — Понимаешь, что на кону? — Понимаю, — ответил Петр спокойно. — У меня тоже завтра программа. — У тебя-то? — Илья усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Ты двенадцатый. Ты даже близко не в медалях. Тебе терять нечего. — И что? — А то, что ты стоишь тут... равнодушный. Так, как будто тебе всё равно! Петр посмотрел на него долгим взглядом. Пустым. Отстраненным. Как обычно. — А что мне делать? Бегать по коридору и кричать? Трястись от страха? Или, может, дрожать от бушующего азарта в груди? — Он покачал головой. — Я сделал всё, что мог. Дальше уже не от меня зависит. — Легко тебе говорить, — почти выплюнул эти слова Илья. — Когда нечего терять. Петр промолчал. Просто смотрел на него сверху вниз. И это молчание добило Илью. Стало началом конца. Или началом чего-то очень пугающего и жгучего? — Ты... — начал он и не договорил. Внутри что-то оборвалось. Вся злость, всё напряжение, весь страх — всё выплеснулось наружу одним движением. Он несильно толкнул Петра. Просто чтобы тот сдвинулся с места, чтобы хоть как-то отреагировал. Петр качнулся назад, но устоял. Посмотрел на Илью с неким удивлением. — Ты чего? — спросил он. В голосе не было злости, только одно недоумение. — Ничего, — ответил Илья и толкнул снова, но уже сильнее. Петр отступил на шаг. — Малинин, остынь. Ты чё? — Не учи меня! – Илья толкнул в третий раз, и Петр, почти окончательно потеряв равновесие, ударился спиной о стену. Блондин налетел на него мгновенно, прижал всем телом. — Ты... — зашипел он, как ужаленный, вцепившись в куртку Гуменника. — Ты хоть понимаешь, как меня вымораживает твое безразличие? — Но Пётр всё также молчал, смотрел на него. Не сопротивлялся, не пытался оттолкнуть. Просто смотрел, никак не проявляя ответной агрессии. — Ты стоишь тут, без капли эмоций на лице... — он снова тряхнул его. — А у меня завтра... если я упаду... если я не возьму золото... – Он не договорил. Слова застряли в горле. Петр молчал, не утешал и не подливал масло в огонь. Илья дернул его на себя, отрывая от стены, и швырнул на пол. Гуменник с грохотом рухнул на спину, на холодный пол. Малинин навис сверху мгновенно — сел на бедра, прижал коленями, вцепился в спортивку на груди. — Что ты молчишь?! — заорал он, тряся его. — Fucking Russian boy, скажи хоть что-то, блять! Ударь меня! Да сделай хоть что-нибудь! Петр все ещё смотрел на него. Впервые снизу вверх, а не наоборот. С этим своим пустым взглядом, от которого Илья готов был лезть на стену. Малинин тряс его, кричал, чувствуя, как срывается собственный голос. Внутри было пусто и горячо одновременно. Он хотел выбить из Петра хоть какую-то реакцию. Ему было всё равно, будет это злость, страх или боль. Хоть что-нибудь. И вдруг этот взгляд изменился. Глаза Пети расширились самую малость. Зрачки немного дернулись, а губы приоткрылись. Илья почувствовал это раньше, чем понял. Под собой. Там, где его собственные бедра прижимали бедра Петра к полу. Твердо, горячо. Совершенно очевидно для них обоих. Малинин замер, смотрел на Петра. А Гуменник смотрел на него. И между ними не было ничего, кроме этого дурацкого, невозможного, абсурдного осознания. У Петра стоял на него. На Бога четвертных, который только что орал, тряс, унижал. Который сидел на нем сверху, вцепившись в куртку. И Гуменнику, кажется, это нравилось. — Ты... — выдохнул Малинин. Голос сел до хрипоты. В этот момент Пётр пришел в себя. В его глазах мелькнуло что-то — ужас, стыд, паника – понять было трудно по этим мутным зрачкам. Он резко толкнул Илью в грудь, скидывая с себя. Тот отлетел в сторону, едва успев выставить руки. Гуменник быстро вскочил на ноги, параллельно поправляя куртку. Его лицо всё горело. — Ты... — начал он и осекся, не договорив. Развернулся и быстрее пули рванул по коридору, скрывшись за поворотом. Илья остался сидеть на полу один с бешено колотящимся сердцем. Глядел в пустой коридор и не мог пошевелиться. Он своими бедрами чувствовал, как у Петра встал, пока сам он на нем сидел. И от этого знания внутри разгоралось что-то такое, чему он не мог подобрать названия.

***

Петя влетел в свой номер, запер дверь и прислонился к ней спиной. Его сердце колотилось со скоростью света, дыхание сбилось. Он стоял, закрыв глаза, пытался понять, что, мать его, только что произошло. Илья Малинин. Бог четвертных. Первый в мире, блять. Тот, на кого молятся фанаты, кого носят на руках, кому пророчат золото. Сидел на нем сверху. Кричал своим охрипшим голосом, тряс и сжимал куртку. А у Петра встал. — Твою-ж мать, — жалобно выдохнул фигурист в тишину своей комнаты. Он сполз по двери на пол, уронил голову на колени. В висках пульсировало, лицо всё еще горело огнём. Как? Как это произошло? Почему? Гуменник ведь ненавидел Малинина. Ненавидел его самоуверенность, его походку, его улыбочку, это прозвище — «бога четвертных». Ненавидел, как тот смотрел на него у окна — свысока, с чувством собственного величия и превосходства. Ненавидел, как тот пялился на него на тренировке, а потом делал вид, что ничего не было. Ненавидел его с ног до головы. Но когда тот налетел на него, прижал к стене, а потом швырнул на пол и сел сверху... Пётр закрыл глаза и увидел это снова. Илья сверху. Горячий, разъяренный, с глазами сумасшедшего. Вес его тела, сжимающего бедра. Тот жалобный крик, от которого внутри всё переворачивалось. И это чувство... когда он понял, что возбудился. Что член упирается в джинсы, и скрыть это невозможно. Что сам Малинин сидит прямо на нем и обязательно почувствует. Гуменник застонал вслух и зажал себе рот рукой. — Какого чёрта вообще? – снова прошептал он в пустоту. Он встал, прошел в глубь комнаты, рухнув на кровать. Разглядывал потолок и пытался дышать ровно. Как назло не получалось. Перед глазами стояло одно: лицо Ильи в тот момент, когда он почувствовал. Удивление. Может быть, непонимание. И что-то еще... Что-то, от чего у Петра внутри всё переворачивалось снова. Он перевернулся на живот, зарылся лицом в подушку. Думать о завтрашнем дне, о программе, о прыжках. Да о чём угодно, только не об этом. Но мысли всё равно возвращались. Илья сверху, Илья бешено трясущий его, Илья, кричащий в лицо. И это тело под ним. Твердое, горячее, такое ужасно живое. Брюнет зажмурился и понял, что проиграл. Его рука сама потянулась вниз. Он ненавидел себя за это движение, но остановиться уже не мог. Расстегнул штаны, обхватил член — твердый, пульсирующий, готовый уже с того самого момента, как он позорно выбежал из коридора. Движения были быстрыми, злыми, почти грубыми. Такими же, как вёл себя Малинин. Пётр не думал — просто позволял телу делать то, что оно хотело. Перед глазами стоял Илья. Его лицо, немного розовое от гнева. Его руки, нервно сжимающие спортивку. Его вес, который так приятно и правильно ощущался сверху. И то, как Илья смотрел на него, когда понял. Гуменник кончил быстро, с глухим стоном, вцепившись свободной рукой в подушку. Тело выгнулось и окончательно обмякло. Несколько минут он просто лежал, тяжело дыша, чувствуя, как липнет к животу собственная сперма. Потом медленно поднялся, добрался до ванной, включил воду. Стоя под душем, смотрел, как вода смывает с тела следы произошедшего. Но из головы ничего не смывалось. Он вышел, вытерся, лег обратно в кровать. Глядел в потолок и думал. А ведь завтра его ждёт произвольная. Завтра он выйдет на лед и сделает свою программу. А потом... потом они снова увидятся. На тренировке или, может, как обычно в коридоре. Где-нибудь, не столь важно где. Пётр понятия не имел, что будет делать, когда посмотрит Малинину в глаза. Знал только одно: что-то изменилось. К большому сожалению, бесповоротно изменилось. И это пугало сильнее, чем любой провал на Олимпийских Играх.