Обливиэйт на двоих

Министерство магии забивает дух смрадом влажного пергамента и холодным потом, который выделяют высокопоставленные бюрократы, когда боятся за свои кресла. Гарри сидел на краю узкой, идеально заправленной кровати в медицинском боксе девятого уровня. На нем была стандартная больничная пижама — светло-серая, безликая, лишающая его всякого намека на статус высокопоставленного аврора. Плечо ныло. Бадьян Драко сотворил чудо с кожей, но глубокие ткани все еще пульсировали тупой, ритмичной болью, напоминающей о том, что он все еще смертен, несмотря на все усилия агитпропа «Ежедневного пророка». Дверь бокса открылась без стука — в Министерстве право на частную жизнь заканчивалось там, где начинались интересы государственной безопасности. Кингсли Бруствер вошел в комнату, не снимая тяжелой мантии Министра. Он выглядел усталым, но его взгляд был острым, как скальпель целителя, и тяжелым, как печать на смертном приговоре. За его спиной, в коридоре, маячили две тени в аврорских плащах. Охрана. Для героя, который «случайно» потерялся. — Ты выглядишь лучше, чем когда Грейнджер вытряхнула тебя из камина, — произнес Кингсли. Его голос вибрировал в маленьком помещении, отражаясь от кафельных стен с неприятным резонансом. — Я в порядке, Кингсли. Выпусти меня отсюда. У меня гора отчетов и недобитый склад в Саутварке, который сам себя не опишет. — Склад зачищен без тебя, Гарри. А отчеты подождут. Сейчас меня волнует только один вопрос: почему Гриммо? Гарри почувствовал, как внутри все напряглось, словно натянутая струна, готовая лопнуть и хлестнуть по лицу обоих. Он медленно поднял взгляд на Министра. — Я уже говорил. Артефакт сработал на выброс. Координаты сбились, магия ударила по старым привязкам. Гриммо — мой дом, подсознание вытянуло меня туда, где была защита. Это элементарная магическая география, Кингсли. — Элементарная география не объясняет присутствие там Драко Малфоя, — Кингсли сделал шаг вперед, нависая над ним всей своей массивной фигурой. — Человека, который по всем документам должен находиться в Уилтшире, а не проводить ночи в Лондоне, занимаясь... чем он там занимался, Гарри? Инвентаризацией пыли? — Он занимался тем, что спасал мне жизнь, — отрезал Гарри, и в его голосе прорезался металл, который заставлял новобранцев-авроров замирать по стойке смирно. — Если бы не его запасы зелий и его... своевременное вмешательство, я бы истек кровью до того, как Гермиона сообразила, в какой из моих домов меня выплюнуло. — Гермиона молчит, — Кингсли прищурился, и в этом прищуре было слишком много политического опыта. — Она говорит, что Малфой был «полезен». Но я видел ее лицо, Гарри. Она не просто напугана. Она в замешательстве. Она боится того, что ты стал... уязвим для влияния, которое мы не можем контролировать. Гарри усмехнулся, хотя в груди заворочалось нехорошее, липкое предчувствие. — Я аврор. Я всегда уязвим. Это часть контракта. — Не так. Ты — символ. И если этот символ начинает проводить время в компании человека с такой фамилией, это перестает быть частным делом. Пока целители не подтвердят, что на тебе нет ментальных закладок, приворотных составов или... — Кингсли замялся, подбирая слово, — ...иных форм магического принуждения, ты останешься здесь. Под наблюдением. — Приворотных? — Гарри едва не расхохотался, но вовремя вспомнил про раненое плечо. — Ты серьезно, Кингсли? Ты думаешь, Малфой опоил меня Амортенцией, чтобы я выдал ему секреты расположения аврорских постов? Или, может, он заколдовал меня, чтобы я полюбил его манеру хамить? — Я думаю, что Малфои всегда были мастерами находить трещины в чужой броне, — Кингсли развернулся к выходу. — И если они нашли способ подобраться к тебе через твою... благодарность, я обязан это пресечь. Завтра придут менталисты. Постарайся быть с ними откровенным, Гарри. Ради твоего же блага. Дверь закрылась с тяжелым, магическим щелчком, который прозвучал как окончательный приговор здравому смыслу. Гарри остался один в стерильной тишине, нарушаемой только гудением магических ламп. Он откинулся на жесткие подушки, глядя в белый потолок, и почувствовал, как ярость начинает закипать в нем, вытесняя остатки боли. Они заперли его. Как опасный артефакт, который может взорваться в руках. Как животное, которое внезапно перестало узнавать хозяина. Он потянулся к тумбочке, где по привычке должны были лежать его очки, и наткнулся на пустоту. Пальцы коснулись холодного, полированного дерева. Очки остались у Драко. На Гриммо. На придиванном столике, рядом с пятнами его собственной крови. Гарри закрыл глаза. Мир без очков был размытым, нечетким, лишенным острых углов и определенности. И в этом тумане образ Драко — бледного, злого, с окровавленными руками и запахом бадьяна — был единственным, что имело резкость. Единственным, что казалось настоящим в этом здании, построенном на лжи и протоколах. — Ты влип, Поттер, — прошептал он в пустоту бокса. — Ты так чертовски сильно влип, что даже Обливиэйт уже не поможет. Он не знал, сколько времени прошло — в Министерстве время не имело значения, здесь всегда был один и тот же искусственный свет, имитирующий вечный полдень. Но когда за дверью послышался какой-то шум — не четкие, ритмичные шаги охраны, а странная возня, приглушенное проклятие и звук, подозрительно похожий на падение чего-то тяжелого, — Гарри мгновенно сел на кровати. Замок щелкнул. Не официально, не ключом Министра, а с характерным, «незаконным» звуком взлома, который Гарри слышал сотни раз на рейдах. Дверь приоткрылась, и в щель проскользнула фигура в темном дорожном плаще с глубоким капюшоном. Гарри не нужно было зрение, чтобы узнать этот силуэт. Он узнал бы его по ритму дыхания, по тому, как человек замер у двери, прислушиваясь к коридору, по самой ауре высокомерия, которую не мог скрыть даже самый новомодный маскировочный плащ. — Малфой? — выдохнул он, и его сердце пропустило удар, который зафиксировал бы даже сломанный сейсмограф. Драко скинул капюшон. Его лицо было бледнее обычного, волосы растрепаны, а в глазах горело что-то среднее между чистым безумием и ледяной, самоубийственной решимостью. — Ты идиот, Поттер, — произнес он вместо приветствия, и этот голос был для Гарри слаще любого исцеляющего заклинания. — Ты абсолютный, клинический кретин. Я потратил два часа и целое состояние на взятки дежурным сквибам и дезинформацию патрулей, чтобы пробраться в это убожество. Он подошел к кровати, вытащил из кармана очки и протянул их Гарри. — На. Надень это немедленно. Я не собираюсь вести диалог с человеком, который смотрит сквозь меня так, будто я — плод его лихорадочного бреда. Гарри взял очки, надел их, и мир обрел резкость. Драко стоял перед ним — живой, настоящий, со шлейфом ночного Лондона, опасностью и отпечатывавшимся в подсознании дорогим одеколоном, который теперь навсегда будет ассоциироваться у Гарри с катастрофой. — Как ты сюда попал? — спросил Гарри, не сводя с него глаз. — Через заднюю дверь и человеческую жадность, — Драко скрестил руки на груди, но его пальцы заметно подрагивали. — Грейнджер была у меня. Она не сказала ничего конкретного, но ее молчание было громче, чем вопли твоей новоиспеченной тетки в портрете. Она дала мне понять, что тебя держат здесь «до выяснения». И я понял, что если я не приду сейчас, завтра менталисты вытрясут из тебя все, включая цвет моего нижнего белья. Драко сделал шаг ближе, и его голос стал тише, приобретая тягучую интонацию, от которой у Гарри перехватывало дыхание. — Они ищут на тебе следы моих чар, Гарри. Они думают, что я тебя заколдовал. — Я знаю, — Гарри протянул руку и схватил Драко за край плаща, притягивая его к себе. — И знаешь, что самое смешное, Малфой? — Что? — Они правы. Гарри дернул его на себя, заставляя упасть на узкую кровать, и заткнул его возмущенный возглас поцелуем, в котором было столько накопленной ярости, страха и желания, что все стены Министерства могли бы рухнуть прямо сейчас — и они бы этого не заметили. Поцелуй был не просто ответом — он был актом агрессии. В нем не было ни капли той нежности, которую они позволили себе на Гриммо после ранения. Это была чистая, концентрированная ярость двух людей, которых заперли в разных клетках и которые наконец-то вырвались друг к другу. Драко ответил с ответной силой, впиваясь пальцами в плечи Гарри, забыв на мгновение о бинтах и ране. — Поттер, — выдохнул Драко, когда они на секунду разорвали контакт, чтобы глотнуть воздуха. — Если нас поймают... если за дверью услышат... — Плевать, — Гарри уже расстегивал пуговицы на плаще Драко, его пальцы двигались с той лихорадочной скоростью, которая бывает только при угрозе немедленного разоблачения. — Они ищут следы твоих чар? Пусть ищут. Я дам им столько материала для анализа, что они сойдут с ума. Плащ Драко соскользнул на пол, за ним последовал пиджак. В белом свете бокса бледная кожа Драко казалась неестественно-прозрачной, а его глаза — двумя осколками серого льда, в которых плавилось что-то темное и жидкое. — Ты сумасшедший, — прошептал Драко, помогая Гарри избавиться от больничной пижамы. — Мы в Министерстве магии. Опять! В десяти футах отсюда дежурят авроры, которые считают тебя национальным достоянием. — Тогда постарайся не кричать слишком громко, Малфой. Хотя я знаю, как ты это любишь. Это было правдой. И это было то самое «пиздец что это было», которое они пытались забыть в первую ночь. Гарри прижал его к матрасу, нависая сверху, кряхтя и цокая от боли в раненой руке. Его тело, все еще пахнущее лечебными мазями, было тяжелым и горячим. Драко обхватил его ногами, притягивая ближе, стирая последние границы приличия. Это был секс на грани фола — быстрый, жесткий, пропитанный запахом риска и отчаяния. Каждое движение Гарри отдавалось в Драко электрическим разрядом. Он чувствовал, как его собственная выдержка, его хваленая малфоевская спесь рассыпается в прах под этим напором. Он кусал губы, чтобы не издать ни звука, впивался ногтями в спину Гарри, оставляя новые следы рядом со старыми шрамами. — Ты... невыносим... — простонал Драко, когда Гарри вошел в него — резко, без прелюдий, с уверенностью, которая сводила с ума. — Заткнись, — шикнул Гарри. И Драко замолчал. Сквозь стекла очков, которые чуть съехали на нос Гарри, он видел бездну, в которую они оба падали. Это не было «ошибкой». Это было признанием того, что они оба — дефектные, сломанные, и только в этом столкновении они обретают целостность. Ритм был рваным, как их дыхание. Стерильный бокс, предназначенный для исцеления, превратился в место грехопадения. Драко выгибался, его пальцы путались в темных кудрях, а в голове билась только одна мысль: «Еще. Пусть нас поймают, пусть казнят, но только не останавливайся». Вульгарность момента — секс в больничной палате под носом у Министра — только подстегивала их. Это было их личное восстание против всего мира, против Грейнджер с ее логикой, против Кингсли с его политикой, против Нарциссы с ее завтраками. Когда пик наслаждения накрыл их, Драко все-таки не выдержал и вскрикнул, заглушая звук укусом в плечо Гарри. Тот содрогнулся, прижимаясь к нему всем телом, и на мгновение в боксе стало так тихо, что было слышно, как гудит освещение. Они лежали, переплетясь конечностями, тяжело дыша. Пот смешивался с остатками лечебных мазей, создавая странный, интимный аромат общей катастрофы. — Очки, — прошептал Драко спустя вечность. — Ты их снова погнул. Гарри поправил очки указательным пальцем — жест, который Драко теперь знал наизусть. — Это того стоило. — Ты понимаешь, что теперь менталистам даже не нужно будет заходить в твою голову? — Драко попытался сесть, поправляя рубашку. — От тебя фонит моим присутствием так, что это почувствует даже сквиб в подвале Министерства. — Пусть чувствуют, — Гарри поймал его за руку, не давая встать. — Малфой. — Что? — Не уходи. Не сейчас. Драко посмотрел на него — на этого взъерошенного, раненого, нелепого героя в погнутых очках. И впервые за всю свою жизнь он не нашел едкого ответа. — У меня есть еще пять минут, прежде чем сменится караул, — сказал он, снова ложась рядом. — Пять минут, Поттер. А потом я исчезну, и ты будешь врать Кингсли так убедительно, как никогда в жизни. — Я буду врать, — согласился Гарри, притягивая его к себе. — Но я буду помнить, как ты кусаешься. В этой хрупкой, украденной тишине, они знали, что за дверью их ждет реальность, которая не прощает таких ошибок. Но в эти пять минут мир принадлежал только им — двум идиотам в стерильном боксе девятого уровня.

***

Выскальзывать из медицинского бокса в три часа утра, пытаясь сохранить достоинство и не запутаться в полах собственного плаща — это был новый уровень унижения, к которому Драко жизнь не готовила. Он застегивал пуговицы на ходу, чувствуя себя не то шпионом мирового уровня, не то персонажем дешевого маггловского романа, который Гарри наверняка читал в детстве под одеялом. — Если ты еще раз решишь, что секс в государственном учреждении — это хорошая идея, Поттер, я потребую доплату за вредность, — прошептал Драко, бросив последний взгляд на Гарри, который лежал на кровати с видом человека, только что выигравшего чемпионат мира по квиддичу, несмотря на бинты и арест. — Я учту это в бюджете Аврората, — отозвался Гарри с самой невыносимой ухмылкой. Драко приоткрыл дверь, убедился, что дежурный аврор все еще увлеченно изучает внутреннюю поверхность своих век (спасибо искусству взяточничества, которому его выучили на отлично), и выскользнул в коридор. Коридоры девятого уровня были выкрашены в успокаивающий бледно-зеленый цвет, который, по мнению министерских психологов, должен был внушать надежду. Драко же он внушал только желание немедленно вызвать рвоту. Он двигался быстро, стараясь слиться с тенями, и уже почти достиг поворота к лифтам, когда тишину нарушил звук, который в этой ситуации был страшнее Непростительных. Звук захлопывающейся папки. Гермиона Грейнджер сидела на скамейке у лифта, сложив ноги крест-накрест. Она выглядела так, будто провела здесь последние два часа, занимаясь проверкой налоговых деклараций или планированием захвата мира. — Малфой, — произнесла она, не поднимая глаз от пергамента. — Я ожидала тебя на пятнадцать минут раньше. Видимо, Гарри был... убедителен в своих аргументах. Драко замер. Его первой мыслью было прикинуться ветошью. Второй — использовать дезиллюминационное заклинание. Третьей, самой здравой — просто сдаться на милость победителя, потому что Грейнджер с папкой была опаснее Кингсли с палочкой. — Грейнджер, — Драко выпрямился, возвращая лицу выражение «я просто проходил мимо по пути в оперу». — Твоя привычка караулить людей в темных коридорах начинает пугать. Ты не думала о карьере в отделе по борьбе с незаконным оборотом запрещенных веществ? У тебя талант. Гермиона наконец подняла на него взгляд. В нем не было ярости. В нем было чистое аналитическое любопытство, которое Драко ненавидел еще со школы. — Я думала о том, как мне завтра объяснять Кингсли, почему на колдозаписях наблюдения в три часа ночи зафиксировано странное искажение пространства, подозрительно напоминающее твой силуэт, — она встала, поправляя мантию. — И почему Гарри после «тяжелого ранения» внезапно демонстрирует показатели пульса, характерные для активной тренировки. Драко почувствовал, как уши начинают гореть. — У него была... лихорадка. Я принес лекарство. — О, я не сомневаюсь, что ты принес ему «лекарство», Малфой. Судя по твоему растрепанному виду, дозировка была ударной. Она подошла ближе. Драко не отступил, хотя очень хотелось. — Послушай меня внимательно, — голос Гермионы стал серьезным, лишившись ироничных ноток. — Я не Кингсли. Меня не волнует чистота крови или политические союзы. Меня волнует Гарри. И то, что он сейчас делает — это не просто «ошибка». Это прыжок без парашюта в центр извергающегося вулкана. — Ты преувеличиваешь, Грейнджер. Это просто... — Драко запнулся, подбирая слово. — Это не «просто», — отрезала она. — Ты понимаешь, что если об этом узнают, его уничтожат? Его снимут с должности, его имя смешают с грязью, его жизнь превратится в бесконечный судебный процесс. И тебя вместе с ним. — Я привык к судебным процессам, — бросил Драко, хотя внутри всё неприятно сжалось. — Это наше семейное хобби. — Для Гарри — нет. Он не умеет защищаться от такой грязи. Он умеет сражаться с темными магами, но он абсолютно беспомощен против общественного мнения. Она сделала паузу, глядя на него в упор. — У меня есть ультиматум, Малфой. Не от Министерства. От меня. — Я весь во внимании. — Либо вы делаете это так, чтобы никто и никогда не смог вас заподозрить — и это значит никаких ночных визитов в Министерство, никаких сцен ревности на приемах и никаких «забытых очков». Либо... — она вздохнула, — ...либо я сама применю к нему Обливиэйт. И сделаю так профессионально, что он не вспомнит даже твоего имени. Драко почувствовал, как холодная волна пробежала по позвоночнику. Он знал, что она не шутит. Грейнджер была способна на все ради безопасности Гарри. Даже на то, чтобы стереть его самого из его памяти. — Ты не сделаешь этого, — сказал он тихо. — Он тебе не простит. — Он не узнает. И это будет лучше, чем видеть, как его ломают в зале суда. Драко молчал. Юмор испарился, оставив после себя горький привкус страха. Он посмотрел на лифт, потом на дверь бокса, где остался Гарри. — Он не просто «герой», Грейнджер, — произнес Драко спустя вечность. — Он человек. И ему чертовски одиноко в этом вашем Министерстве. — Я знаю, — смягчилась она. — Именно поэтому я даю тебе шанс. Сделай так, чтобы это не стало его концом. Будь умнее, чем твой отец. Будь умнее, чем сам Гарри. Лифт приехал с мелодичным звоном. — Иди, Малфой, — Гермиона снова открыла свою папку. — И постарайся завтра выглядеть так, будто ты всю ночь спал в своей постели, а не занимался акробатикой в государственном лазарете. Драко зашел в лифт. Когда двери начали закрываться, он увидел, как Гермиона устало потерла переносицу. — Грейнджер! — крикнул он в закрывающуюся щель. — Что еще? — У него погнута дужка на очках. Исправь это, если сможешь. А то Кингсли точно что-то заподозрит. Двери захлопнулись. Драко прислонился лбом к холодному металлу и впервые за ночь рассмеялся — тихо, истерично и с огромным облегчением. Катастрофа продолжалась, но теперь у нее был план.